I. Отражения заключенной

-…всё уже получилось! Я буду просто постреливать в хищников, чтобы они зверели! Голос принадлежал ей, и всё же она смотрела на себя снизу вверх, словно была сторонним наблюдателем. Овечка торжествующе взирала на драму, вовсю разворачивавшуюся внизу, в яме. Она хотела остановить себя, сделать хоть что-нибудь, но повлиять ни на что не могла, как зритель в кинозале. Той Барашкис, что стояла на краю ямы, были безразличны её мольбы остановиться. Внезапно она снова обрела власть над собственным телом, вот только место действа сместилось. Теперь её окружали выставочные декорации, а под копытцами она чувствовала фальшивую пластиковую траву. Что больше всего внушало ей ужас, так это тёмная фигура, выраставшая из искусственных зарослей. И пока Доун в отнимающем разум страхе пыталась отползти к самому краю ямы, она кидала затравленные взгляды наверх, пытаясь отыскать саму себя у борта диорамы. Но вместо неё сверху взирали офицеры ПДЗ из разных видов, среди них и Джуди с её лисьим другом. Всё больше зрителей появлялось из полутьмы вокруг ямы, она даже могла различить очертания морд тех, кто пропал без вести. И на каждой из них был налёт презрения. -Пришла пора, Доун. Искривлённая костяная лапища вошла в стену диорамы, совсем рядом с шейкой Барашкис. Толстые и кривые когти легко оставили борозды в покрашенном бетоне. Вторая лапа, неестественно длинная, с какой-то извращенной нежностью стёрла потёкшую тушь с дрожащей щеки овечки. Вслед за лапами из зарослей подтянулась и морда на длинной извивающейся шее, с которой клочьями слезала шерсть. Зубов было много. Очень много. Кривые, длинные, неровные, прорастающие в разные стороны. Стекающая между ними слюна. Чудовище ухмылялось. Из ноздрей валил пар. Близко посаженные глаза с козлиными зрачками отливали зелёным, будто два бездонных колодца ярости. В парализованный от страха разум овечки едва сумело пробиться осознание того, что над ней возвышалась её искорёженная копия. Добыча захныкала. А сверху продолжали смотреть звери, большие и малые, хищники и травоядные. В их взглядах горела та же ненависть что и в глазницах чудовища. Она попробовала что-то выдавить, какие-то мольбы помочь ей, сжалиться, но никто так и не шевельнулся. Слюна монстра уже закапала на мордашку Барашкис. -Мне так жаль… так жаль… - Едва пролепетала овечка. Многочисленные кривые зубы с хрустом вошли в её плоть. Доун со всхрипом села на койке, ощупывая шею. Овечка с трудом нашарила её очки на самом краю лежака и кое-как водрузила их на переносицу дрожащими лапками. Без них она ощущала себя еще более неполной чем с ними, они были её неотъемлемыми спутниками всю её жизнь. Как только очки оказались на морде, она сразу принялась за дыхательное упражнение, которое ей посоветовал тюремный психотерапевт. “Вдох.” Она резко вобрала в лёгкие этот спёртый тюремный воздух. “Задержи дыхание.” Подумала она, отсчитывая c десять секунд. “И… выдох.” Тщедушное тельце сократилось, но овечка уже чувствовала, как сковывавшее её напряжение понемногу уходит.       Вместе с её рассудком начали проясняться и очертания её теперешней опочивальни. Те же самые серые стены, тот же самый каменный бетон пола, та же самая дверь из армированной стали. Она всё ещё находилась в тюрьме, в её одиночной камере, что заменила для неё дом родной. Овечка опустилась обратно на подушку, что по своей твердости могла соперничать с её обычной порцией тюремного питания. Привыкать к обоим ей пришлось не один год. Взгляд овечки был устремлен на зарешёченную узкую прорезь в стене, которую кто-то другой мог бы с большой натяжкой назвать окном. И всё же в прорезь заглядывали первые золотистые лучи солнца. По овечкиным прикидкам, до сигнала к подъёму оставалось примерно с час. Здесь, в заключении в глухой бетонной гробнице, где каждая секунда тянется мучительно медленно, со временем такие мелкие детали начали ей подмечаться сами собой. Порой она могла целый день провожать взглядом весь путь солнечного света. Не то чтобы сейчас Доун могла опоздать на деловую встречу или важную пресс-конференцию, ведь всё это осталось в прошлой жизни. Барашкис вздохнула, переводя свой взгляд поверх своих замотанных скотчем очков со света на потолок. Сегодня был тот самый день - день, приближение которого наполняло её радостью и ужасом одновременно. И сейчас, когда уснуть снова она не могла, её мысли опять возвращались к тому памятному моменту, с которого её жизнь пошла под откос. Поездка на патрульной машине была молчаливой. Не было ни протестов, ни мольб. Овечка застыла в кошмарном ступоре. Роящихся мыслей было столь много, что её просто парализовало. Она была поймана, переиграна, её планы раскрыты и разрушены так внезапно и неожиданно. Вместе с жизнью и карьерой, на которую ушли лучшие годы юности. Те смазанные полчаса были самыми долгими в том, что теперь могло именоваться её жизнью. «Неужели я правда пыталась убить Джуди?» Эта мысль продолжала настойчиво посещать её голову. Но несмотря на бурлящие потоки эмоций, бывший мэр Зверополиса оставалась безропотной за всё время той короткой поездки. Периодически она посматривала на зеркало заднего вида, опасаясь увидеть в нем взгляд капитана Буйволсона. Сам начальник полиции объявил, что лично произведет процедуру задержания Барашкис ещё в музее. Она ожидала как капитан воспользуется этой возможностью, чтобы в приватной обстановке патрульной машины высказать ей все, что он о ней думает, кем он её считает и куда она сама может отправиться сейчас а её душа после смерти, в общем все, что она услышала, увидела и прочла во все последующие дни. Но капитан остался настолько же нем, как и сама арестантка. Молчание нависало над ними во время их недолгой поездки до здания ПДЗ, во время процедуры оформления, конфискации личных вещей, когда хлопала фотокамера для маззлшотов и, наконец, когда за ней захлопнулась решетка одиночной камеры предварительного заключения.       Только тогда овечка поняла, почему капитан не проронил ни слова, когда она заметила скользнувший по ней взгляд. В глазах капитана читалось одно безмерное разочарование. Сейчас у Буйволсона слов для неё просто не осталось, и не могло.       Пока эхо шагов капитана всё стихало, удаляясь, слёзы набухли в уголках глаз Доун. Маленький подбородок задрожал, отец всегда её бранил за этот очередной недостаток. Она уткнулась в свои копытца и глухо разревелась, падая на бетонный холодный пол, как сказал бы отец, кучей никчемной овечьей шерсти. Допрос начался на следующий же день, и ни Хоппс, ни Буйволсон в них не принимали участия. Заместо них несколько других офицеров поочередно выворачивали овечку наизнанку в течение самого долгого дня в её жизни. К счастью, если можно так выразиться, капитан счел, что никто из хищников не смог бы наиболее беспристрастно провести процедуру дознания, чем травоядные офицеры. Даже лучшие копы-хищники могли бы сойти с резьбы при допросе… да и травояды оказались немногим лучше. Одного носорога пришлось сдерживать нескольким его коллегам, так он хотел проверить шейку Доун на прочность; вероятно, среди хищников у него было немало друзей. У овечки не оставалось так много душевных сил и воли, чтобы отвадить или хотя бы затянуть допрос. Следователям даже не пришлось её ломать, ведь она рассказала следствию все, что знала. Позднее, во время очень недолгой аудиенции с назначенным ей адвокатом тот сообщил, что это добровольное сотрудничество ей может зачтись во время суда… Пускай полиция могла обойтись и без её запутанных показаний, чтоб сшить дело из того, что выдавили из её подручных, и прочих улик. Плюс показания крольчихи Джуди Хоппс, уже восстановленной в звании офицера ПДЗ, и её вынужденного напарника Николаса Уайлда из лисьих. В течение следующей недели и до неё докатился слух, что её бывшего начальника, некогда всесильного Леодора Златогрива, выпустили из тюрьмы на поруки, пускай выйти совсем сухим из воды не получилось даже у него. Для напыщенного льва окончание дела о Ночных горлодёрах стало концом его политической карьеры и только. Пост мэра пошёл дальше по лапам, спускаясь ниже по пищевой цепи городской администрации. До проведения новых выборов мэром была назначена ирбис Адель Сноу, значившаяся в списке Доун на внезапное одичание прямо во время утренней планерки. Её замом стал рогач Элтон Харт, ещё один слизень из мэрии. Во время краткой церемонии инаугурации, транслировавшейся по ZNN, снежная леопардиха похвалила усердие офицера Хоппс и осудила “низкое безумство незвериной растленности” своей предшественницы. Слова жалили, но правда в них всё же была. В отличие от фальшивых улыбок, которыми они все обменивались в пору пребывания Доун в кресле мэра. По ощущениям Доун, в следующих нескольких неделях могла раствориться вечность, и даже не одна. Сумму залога для неё назначили из области астрономии. Впрочем, даже если она бы составляла пару медяков и засохшую жвачку, едва ли во всем городе нашёлся бы кто-то столь сердобольный, чтоб их внести. Как выяснилось, за годы, почти безвылазно проведенные в той сырой котельной за бумажной волокитой, было очень сложно обзавестись друзьями, настоящими друзьями. А что говорить о тех нескольких попытках связаться с её родными… родители отказались даже навестить её в КПЗ. Отец, в свойственном ему репертуаре, сказал Доун по телефону, что та опорочила навсегда славное имя семьи Барашкис. Её дорогой папенька, суровый баран с каменной мордой, всегда холодный и безразличный, о… если она не была уничтожена в тот миг, когда он сообщил ей это, Доун бы расхохоталась как сумасшедшая от такого лицемерия. Если бы её не взяли за хвост, и если бы он тоже являлся частью её заговора, то отец точно раздулся бы от гордости, словно шерстяной дирижабль. Как много «если бы»… Так шли дни Доун в тюрьме наедине с мыслями и тем, что эта система могла ей предложить. В том числе было немного телевидения и те три романа в мягкой обложке, которые овечка добила примерно на второй день её тюремного срока. Оставались лишь мысли, становящиеся всё более угнетающими. Её старая котельная в мэрии часто казалась ей тюремной камерой. Но Доун только тогда поняла, что могла выйти из неё в любой момент, послать этот проклятый город и Златогрива, и отца туда, где солнце не показывается, и… и теперь она не может выйти из настоящей тюремной камеры при всем её желании. Но теперь у неё хотя бы было время, чтобы собраться с мыслями. Например, как она дошла до того, что идея об убийстве не казалась ей такой уж излишней. Когда началось судебное разбирательство, Доун выступила чуть получше, чем когда её допрашивали. Со скамьи подсудимых она выложила всё, что продумывала и осуществила в заданном порядке, но периодически всё равно не могла сдержать слезы горечи. Нет, она не лгала. Несмотря на всё, что творилось вокруг: на копов, на суд, на присяжных, на крючкотворов, на стервятников из СМИ и набившихся в зал праздных зевак - овечка всё равно хотела когда-нибудь снова оказаться вне каземата. Овечка пыталась объяснить, что всю жизнь у неё были… проблемы… с хищниками. Всегда первые в очереди, первые на похвалу, первые… они первые везде. Но сломала её по-настоящему работа на Златогрива. То, что началось как обычная месть неблагодарному начальнику вылилось в то, что она увидела во всех хищных проблему, с которой надо было справиться, как и со всеми другими доныне. Свой план Доун планировала увенчать депортацией хищников в гетто, огороженное от остальной части города, как только паника перельется через край ванны общественного мнения и затопит соседей снизу. Далее шел составленный ею первичный список. Те, кто окружал Златогрива, дичали первыми, но как правило, этих хищников успевали задержать до того, как пострадали бы посторонние. План пару раз уносило не в ту сторону, но Доун успешно возвращала его на нужные рельсы. Эпизод с выдрой был случайностью, заместитель мэра не хотела отдавать приказ на одичание. Но тот оказался неудобным свидетелем трансформации разумного зверя в дикого, да ещё и являлся флористом. Барашкис отправила своих подопечных к Выдрингтону, чтобы тот сделал необходимые выводы. Но вместо того, чтобы отстраниться от дела, в недобрый час тот решил отправиться на ковер к своему покровителю Мистеру Бигу, известному предпринимателю, меценату и филантропу, который решает свои деловые проблемы, прибегая к помощи ледяной проруби и зубастых мордоворотов из Тундратауна. К тому времени отступать было уже поздно, и выдру надо было заткнуть. План дал ещё пару трещин, когда выяснилось, что озверевший Выдрингтон едва не прикончил водителя лимузина, в котором тот ехал, да ещё стал орать на весь квартал вокруг о Ночных горлодерах… пришлось убрать из уравнения и мафиозного водилу. И всё же организаторского таланта овечки хватило для того, чтобы воспользоваться появлением такой переменной как офицер Хоппс, чтобы в итоге подставить мэра Златогрива и занять его очень вовремя опустевшее кресло. Когда же исповедь Доун в суде дошла до роли офицера Хоппс, которую овечка удостоила места в своих замыслах, то бывший мэр призналась, что ощущала некое травоядное родство по отношению к крольчишке-полицейской. Овечка могла бы оставить след из хлебных крошек для любого достаточно толкового следователя из ПДЗ, но в Джуди она словно видела себя и хотела помочь той в достижении её мечты. Доун хотела бы, чтобы Хоппс стала олицетворением того, до каких высот может достичь самый малый травоядный в мире, где кажется, что место под солнцем застолблено под хищниками. Но ближе к последнему акту драмы Доун была ошарашена, когда Джуди Хоппс отказалась от предложенного мэром Барашкис повышения по службе и подала в отставку. К тому моменту она хотела бы видеть крольчиху её другом, той, кто может понять близкие ей чаяния, да и кто в здравом уме мог бы отказаться от столь многообещающей карьеры. Но Хоппс отказалась, и её последующий отъезд крайне огорчил овечку, а в последующие за этим моментом дни огорчение переросло в гнев. Да как она могла посметь отклонить её предложение стать кумиром для всех Зверополисцев и для травоядных повсюду? Если Доун её когда-либо вновь повстречает, то крольчихе придётся ох как несладко за нанесённое овечке оскорбление. И бывший мэр получила такую возможность. Стычка с её подручными в заброшенной ветке метро, музей, Джуди и этот её лис. А маленькая овечка, уже в гневе от того, что оказалась в шерстинке от разоблачения, так хотела она убрать эту назойливую неблагодарную ушастую дрянь, так, что в тот момент все средства казались хороши. Овечка завершила свои показания тем, что выказала благодарность за то, что в последний момент сыворотку в пистолете подменили, ведь когда ярость улеглась, она бы не смогла жить дальше со знанием того, что стала убийцей Джуди. Доун было очень жаль, жаль за всё. Присяжных это не бодало, впрочем, овечке было на это всё равно. Она понимала, что на процессах такого рода никто не поверит ни единому слову обвиняемого, как бы тот ни изливал свою душу. Доун обращалась к сидящей в зале суда крольчихе в попытке попросить прощения у той, кого она когда-то считала своей подругой. Остальные показания прошли так же, как можно было от них ожидать. Те, кто работал на Барашкис, вроде Дага, Уолтера и Джесси, поспешно переводили стрелки на неё. Буйволсон обошёлся стандартным перечислением фактов по делу. А лис, которого как она узнала, звали Ником, начал с шуточек и прибауточек, чем таки вызвал пару смешков у прессы и публики, но не у судьи, который пригрозил рыжему соответствующими санкциями. До рыжего всё же дошло, и тот дал четкие показания, не пропуская деталей. Пока выступали свидетели и прочие обвиняемые, Доун старалась держать себя в копытцах. Если она на беду снова расплачется, то присяжные сочтут это лишь крокодильими слезами и пройдутся по ней ещё сильнее. Когда очередь дошла до Златогрива, то тот снова назвал её Дурашкис, то ли по ошибке, то ли намеренно, отчего к Доун за всё время суда снова ненадолго вернулась её прежняя злость. Для неё не стало сюрпризом то, что Златогрив ни на йоту не изменился, оставаясь тем же самым большим чудаком на букву «М», каким он был и до своего импичмента. Чего стоили одни его разглагольствования о том, как он подозревал своего заместителя в чем-то мутном, и что ему стоило знать заранее, что в один прекрасный день она сойдет с резьбы. “Правду звери говорят, когда утверждают, что в тихом омуте черти водятся!”, - так притворно вещал Леодор Златогрив. Для Доун стало хоть и слабым, но всё же утешением, что если чего хорошего и вышло из её преступлений, так это то, что она утопила карьеру Златогрива, пусть и такой дорогой для неё ценой. Показания Джуди ранили более других. В них не было ни желчи, ни яростного обличения. На деле, они были чисто клиническими, пускай и мрачными. Каждое обстоятельство было представлено без какого-либо эмоционального оттенка. Только ближе к концу показаний Хоппс, когда их взгляды случайно пересеклись, Доун увидела ту же боль, стыд и разочарование что и у капитана Буйволсона. Овечка опять не смогла сдержать слёз, пусть и немых. Они текли на протяжении всей речи крольчихи и не остановились даже тогда, когда она вновь оказалась в камере уже вечером того долгого дня. Что действительно спасло овечку от ещё более сурового наказания к большому неудовольствию общественности Зверополиса, так это наличествовавшие улики. Даг не успел сожрать большую часть собственных бумаг, где тот довольно аляповато излагал свои версии плана по освобождению города от засилья хищников, равно как не успел удалить связанные с ним файлы со своего компьютера. Доун знала этого барана ещё со своей учебы в университете, и они даже встречались какое-то время. Следствие не нашло улик, которые бы связывали овечку с этими ранними «планами», за исключением того, что она в общем соглашалась с некоторыми видистскими взглядами её тогдашней пассии. Но те же следователи нашли разросшуюся переписку овечки с Дагом, когда та пошла в политику в связке с мэром Златогривом уже после того, как она прервала отношения. В письмах, которые были обнаружены на компьютере подсудимого барана, Доун жаловалась на несправедливое обращение к ней Златогрива, что и стало последней каплей, перевесившей все доводы разума в пользу предложенной Дагом возможности отыграться за всех травоядов на шкурах всех хищных. В первый раз она наотрез отказалась, после чего их переписка прекратилась более чем на год после того, как баран поделился с ней одним из своих наиболее продуманных планов. Затем, в один из наиболее скверных вечеров в своей котельной, чем остальные, сидя за бумажной работой, которую любезно уступил ей лев, что предпочел банкет в отеле «Пальма», она написала Дагу письмо, в котором согласилась стать частью его заговора. Барашкис, которой пришлось стать мозговым центром всей операции, перекроила большую часть плана Дага, чтобы не только просто сдвинуть его с мертвой точки, но и привести его в исполнение без слишком больших жертв со стороны травоядных во время вспышек одичания, в особенности за те несколько недель до того, как она была задержана. Записи же и прочая переписка, найденные дома у барана, указывали на то, что Даг, Джесси, Уолтер и другие овцы и бараны, что были костяком их заговора, не слишком заботились о том, как бы не наследить. Перед глазами Доун плыли очерченные фразы, такие как «чем больше мяса, тем быстрее пойдет дело». Как выяснилось, даже их конечные цели различались. В то время как овечка в своих письмах называла планируемое ей огороженное от остального города гетто для хищников не иначе как «Дикоградом», Даг и его сообщники между собой обговаривали его будущее переустройство из обиталища для хищников в центр их тайного умерщвления в промышленных масштабах, сродни тех, что использовали муррусские во время войны. Не обошли вниманием и внутренние обсуждения Дага и его группы об устранении наиболее заметных деятелей прохищнической оппозиции с помощью точечных одичающих ударов, что шло вразрез с первоначальным планом Доун в том, что как можно меньшее число травоядных должно пострадать. В последние недели Уолтер и Даг оживленно переписывались по электронной почте, где всерьёз планировали убрать поп-звезду Газелле из-за того, что её непоколебимая поддержка хищников и расположение к ней СМИ ставили всё больше палок в колёса их планам. Бараны планировали атаку на знаменитость прямо во время одного из её концертов или протестных акций в защиту хищников. В идеале целью должен был стать один из тигров-танцоров из антуража, а ещё лучше сразу несколько, прямо во время выступления. “Если они не порвут рогатую певунью ртом на анимальский флаг, то та точно задумается над тем, чтоб сменить пластинку. Мы остаемся в выигрыше при любом раскладе”, - заключил Даг. Все вышесказанное во внутренней переписке осталось для Доун секретом, пусть и бараны были недовольны тем, что остались без консультации с их главным тактиком. Когда же Барашкис села в кресло мэра, они принялись давить на будущего великого вождя с тем, что им надо будет сделать с самой овцой, стоит той прознать их замыслы полностью, а то мало ли… “Доун слишком мягкотелая, и стелить ей тоже надо помягче перед тем, как мы приступим к следующей фазе. Думаю, с тем, чтоб раскрыть ей глаза, я управлюсь”, – писал Даг в их закрытый чат. “Твоя бывшая мадама та ещё рохля. Ещё может очень невовремя разыграться внезапный приступ угрызений совести, и дело может оказаться не нашим. Что дальше? Позволишь своим чуфффствам стать между тобой и нашей победой? Сможешь тогда позаботиться о ней как следует?” – то писал Уолтер. “Не хочу ей навредить, но у нас уже есть всё, что нам нужно, сколько нужно и когда нужно. Если же она поставит под угрозу всё чего мы уже достигли, то я сделаю что должно”, – снова Даг, последний ответ. Даг всегда был душкой, нечего сказать… Доун и её сообщники ожидаемо были признаны виновными. Но те электронные письма стали причиной того, что овечка сравнительно легко отделалась лишь приговором на десять лет тюремного заключения с возможностью условно-досрочного освобождения под надзором, при условии, что она пройдет курс терапии. Баранам влепили в среднем по тридцать и больше лет, без права на помилование. Лязг стальных дверей в соседних с её камерами отвлек овечку от её унылых размышлений. Она резко села на лежаке, уставившись на дверь. Она могла расслышать приглушенные обрывки разговоров за толстым металлом, как обычно. Тюрьма оживала после ночи, и теперь овца спрыгнула с лежака на пол, чтобы начать свой обычный распорядок. Только теперь, заслышав гулко бухающие шаги, приближавшиеся к её камере, она задержала дыхание. Её глаза расширились. Обычное расписание теперь не имело силы, ведь она за время своего мысленного путешествия в прошлое совершенно забыла какой именно сегодня день. Дыхание остановилось, когда в открытое дверное оконце упала массивная тень. Овечка вздрогнула, когда залязгал механизм замка, и отпрянула, когда дверь отворилась. В проеме виднелись две фигуры охранников - медведя гризли и гепарда. -На выход, Барашкис. – пророкотал медведь. – С условно-досрочным.