II. Комплекс Поляреона

Выход из тюрьмы занял примерно столько же времени, сколько и попадание в тюрьму. В течение следующего часа Доун заполняла бумаги, избавилась от ошейника, приняла свой последний тюремный душ, и к её большому удовольствию, получила назад свои конфискованные личные вещи. Пару минут она обнимала стопку своей старой одежды, прежде чем в неё переодеться, и едва не пустила слезу, когда сменила дрянные тюремные линзы на свои любимые очки в черепаховой оправе. Всё то время, что она провела в кабинете её надзирающего офицера, овечка инстинктивно дотрагивалась до них и всё разминала несуществующие складки на её юбке с цветочным мотивом, словно удостоверяясь в том, что это не сон, а явь. Доун подпрыгнула на стуле, когда дверь распахнулась, и в кабинет протиснулся его хозяин.       Улыбающийся овечке офицер Поляровский сел за свой стол, а его кресло прокомментировало это жалобным скрипом.       -Полагаю, Доун, сейчас ты малость взволнована, н-да? - хмыкнул белый медведь. Овца не шелохнулась.       -…скорее взвинчена как никогда прежде, – пробубнила она, цокая друг о друга своими копытцами.       -Перестань волноваться, Доун. Ты уже отсидела своё, была образцовой заключённой и заслужила своё освобождение.       -Я… я не думаю, что заслужила что-либо, н-но я рада получить этот шанс. Медведю в глаза она не смотрела, предпочтя им свои слегка раскачивающиеся ножки, что свисали со стула, слишком высокого для малых травоядных. Медведь снова хмыкнул, прежде чем снова пройтись по бумагам заключённой номер 24601. По крайней мере, как считала Доун, ей не пришлось петь словно в Динговском мультфильме. Барашкис немного улыбнулась одними губами. Офицер Поляровский всегда к ней хорошо относился во время её пребывания в этом исправительном учреждении, в отличие от других охранников. Белый мех пожилого медведя был потрепанным и носил на себе многие свидетельства, что говорили о бурном прошлом его владельца. Когти же успели потемнеть от возраста. Глубокие шрамы что оставила чья-то лапа пересекали сверху вниз его морду. Сегодня вместо своей формы он надел обычную сорочку и потертые штаны с растянутыми донельзя подтяжками, что, впрочем, не мешало ему быть внушительным и в штатской одежде. И тем не менее, несмотря на свой неприглядный внешний вид, медведь всегда умудрялся сохранять ореол некоей чуткости вокруг себя. Если он и точил зуб на Доун, то до сих пор умело это скрывал. ****** Овечка познакомилась с офицером Поляровским во время её первой недели в тюрьме. Она живо помнила, как она здесь оказалась, пусть и пребывала в каком-то почти кататоническом ступоре. Довело её до данного примечательного состояния как раз её прибытие сюда. Да, она понимала, что её попадание сюда неизбежно после навороченных ею дел, да, она морально готовилась или хотя бы пыталась найти какие-то уже несуществующие душевные силы для этого. На деле была другая история. Её пришлось одевать в тюремную робу едва ль не как безропотную, если не безжизненную куклу. А на появление на ней электрошокового ошейника Доун едва отреагировала. О, небо. Эти ошейники… Женская Исправительная Колония «Альпийский Хребет» была тем одним из немногих пенитенциарных учреждений, которые всё ещё практиковали их применение в связи с природой данных мест. В «Хребет» ссылали не только самых закоренелых преступников, которых только мог отрыгнуть Зверополис, но и со всего региона, как травоядных, так и хищников. Общественность решила, что ей здесь самое место, где, видимо, следует из названия, ломают как раз именно спину. Нет, то было явно не заведение для потерявших берега бумагомарак вроде Златогрива, где камеры скорее походят на гостиничные номера эконом-класса. Здесь, куда закон забросил Доун, заключенные скорее покидают эти стены в мешках для трупов, чем отмотают положенные им сроки. И ошейники были под стать местной публике, чтоб отвадить её от попытки поубивать раньше времени друг дружку и ещё персонал впридачу. Учитывая рост и силы самой овцы, едва ли годные на то, чтоб прихлопнуть хотя бы муху, Доун смирилась с ошейником как с некоей зыбкой гарантией её собственной безопасности. Любой заключённый, кто захотел бы стать «народным мстителем» и накормить овцу её же лекарством, должен был быть сам абсолютно не проводимым для электротока. Ключевое слово «должен». К сожалению, для робкой овечки, желающие проверить свою невосприимчивость к электротоку нашлись почти сразу. На третий день её пребывания здесь, в тюремном дворе Доун разбили голову подносом для баланды во время прогулки по расписанию. Она просто тупо стояла при этом, пялясь в никуда посреди двора, когда к ней подбежала здоровая заключенная-волчица с означенным выше предметом. Глядя лёжа, на воющую в её морду волчицу прямо из лужицы грязи смешанной с её собственной кровью, Доун явственно ощущала как её разум уходит всё дальше и дальше. На смену тому, что от него оставалось, пришел свинцовый вкус крови во рту. Пока жестяной поднос всё поднимался и опускался на её голову овечка видела, как яростно, но бессильно моргает индикатор ошейника волчицы. Как электрические разряды, казавшиеся теперь жалкими, били волчицу, как её мех встал дыбом. И, вероятно, могла бы даже почуять как пахло палёным, если бы не хлеставшая из расквашенного носа кровь у неё самой. Волчица, видимо, была столь взбешена, что чистый адреналин напрочь притупил боль от бьющего из ошейника тока. Удары подносом по чему попало сменились на удары кулаков по чему попало, потому что в какой-то момент жестянка пришла в негодность. Доун тогда казалось, что она точно умрёт, с чем в принципе она смирилась заранее. В конце концов, она это заслужила. Лишь когда вихрь ударов стих до Доун дошло, что прибежавший с поста охраны белый медведь в форме, наконец, скрутил волчицу. Перед тем как соскользнуть в беспамятство, последним, что она слышала, был ор белого медведя в его рацию и на его остальных коллег во дворе. Тот требовал каталку у других не столь резвых охранников, чтобы отвезти овцу в травмпункт. Доун едва приоткрыла один менее заплывший глаз, морщась от неестественного флуоресцентного освещения, и провела копытцем по шее. Ошейник убрали, вероятнее всего, временно. Проклятая штуковина угостила разрядом и её из-за резко подскочившего стресса, когда ей пересчитывали кости. Позднее она узнала, что прежде, чем прийти в себя она пролежала в медицинском крыле тюрьмы с пару недель, оправляясь от травм, которыми её поприветствовала исправительная колония «Альпийский Хребет». Как она ненавидела в тот момент. Почти так же сильно, как она ненавидела это место, город, хищников, травоядных и всех встреченных ей по жизни, Доун ненавидела себя. Кажется, она успела описаться, когда из неё во дворе выбили всё лишнее дерьмо. Может, лучше бы ей ткнули в шею заточкой… Офицер Поляровский, а это был именно он, вскоре появился в общей палате, чтобы лично принести извинения из-за того, что ошейник как средство защиты не сработал как ему полагалось, и в особенности за то, что несколько других охранников во дворе... «не успели» должным образом среагировать. - Они были уволены, – сообщил ей с серьезным видом белый медведь, пока она думала над тем, как её било током из-за настигшего её в тот момент страха. - Их работа должна состоять в том, чтобы не допустить насилия между заключенными, вне зависимости… вне зависимости от их личных взглядов и -… Овечка знала, что охранники её проигнорировали. Они ненавидели её наравне с заключёнными. -… в связи с этим они продемонстрировали то, что недостойны работать здесь, – почти прорычал медведь в свою лапу, прикрывавшую ему рот и глаза, вероятно для того, чтобы не смотреть в разбитую морду овцы. – Мне в самом деле очень жаль, Два-Четыре-Ше… я имею в виду… мисс Барашкис. Медведь убрал лапу от морды, осознав, что овечка на него смотрит. Она даже смогла приоткрыть второй глаз, пусть тот сильно заплыл. Овечка едва приподнялась на подушке, смотря на охранника словно в неверии от столь неуклюжей, но искренней тирады. Спустя какое-то время Доун нашла какие-то силы квакнуть одно слово: -…почему… В наступившей тишине теперь медведь удивленно воззрился на Доун. - Почему что? -…почему вам так жаль… такое… чудовище… как я? ...за-зачем за меня вступаться? – с нажимом спросила овца. Медведь промолчал. Черты его было стушевавшейся морды снова посуровели. — Это моя работа, мэм, и я всегда серьезно относился к своим обязанностям. Заключенные находятся здесь под защитой охраны. В том числе от других заключенных. Вне зависимости от совершенных ими преступлений. И сейчас, когда нам не удалось обеспечить вашу безопасность, я должен принести вам свои извинения. Разве не так всё должно происходить? – заключил медведь. Овечка покачала головой в недоверии, или хотя бы едва ею дернула под этими наслоениями бинтов и пластырей. Сознание едва балансировало на грани погружения в блаженную бессознательность, и Доун, расстроенная тем, что всё не закончилось в том дворе, теперь слышала только отрывки из того, что говорил белый медведь. Отчасти она была бы рада, чтобы всё закончилось именно там. Вот был бы выход. Белый медведь вкратце объяснил, что та волчица была родственницей пострадавшего в истории с ночными горлодёрами, и когда та на беду повстречала Доун во дворе тюрьмы, то взбесилась настолько, что ошейник стал бесполезен. Волчица была наказана, а Доун по выписке из больничного крыла была незамедлительно переведена в одиночную камеру по рекомендации Поляровского. Теперь, когда один ошейник был заменен на время другим, на шейный ортез, Доун сидела в кресле-каталке, которое толкал вперед Поляровский на пути в её новую камеру. Медведь-охранник продолжал объяснять ей новые реалии. Пришлось пройти сквозь ту ещё бумажную волокиту, чтобы Доун была назначена под его попечение, чтобы избежать повторения инцидента во дворе. Но Поляровский был на хорошем счету у тюремной администрации, и ему дали зеленый свет. Он даже провел немало времени, изучая дело Барашкис, теперь пытаясь достучаться до того, как именно те меры, что принял он сейчас, не были введены до того, как овца была помещена в инвалидное кресло, из которого она лишь вяло кивала и слушала вполуха. Лязгающая стальная дверь. Лежак с тонким матрацем и тонким одеялом. Бетонная коробка с толстыми стенами. И узкая щель эрзац-окна с решетками. Дом, милый дом… Усадив Доун на лежак, медведь припарковал кресло в угол и было повернулся к выходу, как его остановили слова овцы, которая едва их смогла нашарить. -В-вы… вы же… вы же хищник. Медведь развернулся к ней. На его морде была небольшая улыбка одними губами. Он едва кивнул головой. - Да, мэм, хищник. Что меня выдало? Овца сглотнула ком, который едва протиснулся через медицинский ортез и кое-как привстала с лежака, прижимая к себе загипсованную лапу. Всё же медведь тогда успел настолько, чтобы она оказалась в инвалидной коляске на какое-то время, а не навсегда. -…н-но… р-р-азве вы не злы на меня? Разв…ве… в-вы меня н-не ненавидите? – слабо спросила Доун. Так шепелявить, в смысле шепелявить еще больше обычного, она будет ещё долго. Мысли спутались. - П-п-почему вы относитесь к-ко мне т-так… х-хорошо? Медведь лишь слегка улыбнулся. -…это всего лишь моя работа, мисс Барашкис. Я же вам пояснял. С этим он развернулся и покинул камеру, оставив Доун одну. Сталь лязгнула. Как медведь ни старался - ни сейчас, ни позднее открывать и закрывать её как можно мягче - это ему не получалось ни разу.       Дни становились неделями, а недели перетекали в месяцы. Оправляющаяся от избиения Доун начала привыкать к местному распорядку в этой одиночке. Поляровский сдержал свое слово и продолжал следить за овцой. Он всегда был неподалёку в те нечастые случаи, когда Доун выходила из своей камеры для обязательных мероприятий, а пребывание в помещениях с другими заключёнными, иже общение с ними, было сведено к минимуму, хоть овца едва ли настаивала на последнем. Офицер Поляровский смог также уладить несколько её личных нужд, что включали в себя пару вопросов с недвижимостью, и способствовал налаживанию контактов с назначенным овце терапевтом. Он даже принёс ей несколько книг и мозаик, чтобы помочь скоротать время, когда скука и внезапное одиночество в камере становились невыносимыми. Есть что-то в том, когда говорят, что в обществе других животных ты звереешь, а без них дичаешь. И всё равно она никак не могла понять, почему этот белый медведь к ней проявляет то, на что она сама была мало способна, на милосердие. Тем не менее, поведение Доун стремительно ухудшалось. Когда первоначальный шок от заключения в тюрьме стал отступать, сама овечка стала эмоционально расклеиваться. Каждый день сопровождался перепадами настроения, от возвращения былой злости до уныния и слёз. А любая, даже самая незначительная неувязка приводила в бешенство, что немедленно каралось ударом тока из снова напяленного на неё ошейника. Пытаясь уснуть по ночам, чаще всего без толку, она смотрела в потолок и ненавидела. Ненавидела всё, что вокруг и всех, кто приложил лапу к тому, чтобы она здесь оказалась. Джесси, Уолтер, Златогрив, Даг, даже Джуди и Ник, хоть им и полагалось её остановить. Конечно, да, она совершила несколько ужасных вещей, но разве она заслуживала этого всего вокруг неё? Этих отвратных помоев из столовой? Замуровывания в этом склепе, откуда она выползает почти как вампир, раз лет в сто? Того, что её унизили и чуть не покалечили на всю жизнь? Но ею лишь манипулировали, это она тут жертва. Она не заслужила того, чтобы здесь торчать, правда же? Уже позднее терапевт ей объяснял, что овечка переживает так называемые пять стадий принятия горя. Яркий пример: никто из её близких не отошёл в другой мир, но она всё равно скорбит, в данном конкретном случае о той жизни, которая могла бы у неё быть, если бы она не совершала противозаконных действий. В тот момент она не имела возможности проводить сеансы. Доктор Гну вёл свою практику вне тюрьмы и далеко не каждый день мог посвящать процедурам с заключенными. Самые запущенные случаи были в самом верху списка пациентов, да, даже более интересные, чем её, на мгновение бывшего мэра и заговорщицы, а её имя значилось почти в самом низу. Пройдут месяцы, прежде чем этот мозгоправ до неё доберется. Месяцы смятения у неё в голове, с которыми она должна как-то уживаться сама. Поляровский настоял на том, чтобы её определили к действительно настоящему специалисту, а не первому встречному эскулапу с дипломом из подземного перехода, что сразу склепает о ней дрянную книгу на волне хайпа, пока кровь на асфальте ещё не высохла. Доун находилась здесь уже больше полугода, когда эмоциональная рана уже успела нагноиться, а до первого сеанса с назначенным ей терапевтом оставалось больше месяца. Овечка хорошо помнила, как плотина прорвалась. Она сама покрывалась пылью в комнате отдыха для «приблатнённых паинек», так называемых заключенных-отличников поведения. Сидела как овощ перед пузатым зомбоящиком среди таких же образчиков на извилистой дорожке к исправлению. В комнате находились всего два охранника, офицер Суинтон (свинья всё время выкрикивала проклятья, когда её называли «Свинтон», и не скупилась угощать ночной палкой) и овечкин бессменный ангел-хранитель, офицер Поляровский. Свинтон, скрестив лапы, ухмылялась овечке в морду. Доун мало заботило происходящее на экране. Бубнит и бубнит. Так она и продолжала мариноваться в собственных гневных мыслях. Наверх всплыла только, когда из дрянных динамиков зазвучала песня «Try Everything». Была прямая трансляция с концерта Газелле. “О, просто чудесно. Только этих поющих трусов мне сейчас не хватало”. Доун фыркнула. Она всегда терпеть не могла эту дурацкую песню. Сейчас, впрочем, она презирала весь хит-парад. Может, это такая особая форма пытки в данном застенке, заставлять её смотреть этот мусор. Но когда камера сместилась с поп-певицы на толпу в открытом зале, овца едва не упала со стула. В центре кадра находились Джуди Хоппс и Ник Уайлд. Они танцевали под музыку вместе с остальными офицерами ПДЗ. Сперва Доун стиснула зубы и издала что-то вроде гневного рычания, уставившись на звёздный дуэт часа. “Нет, ну ты только глянь на них! Как зажигают, как смотрятся! Любимчики Зверополиса! Держу пари, это лучшая ночь в их жизни пока я гнию здесь!” – мысли жгли изнутри. “И я…” Камера ненадолго задержалась на Джуди и Нике. Она видела их счастливые улыбки, как крольчиха и лис танцевали вместе. “Я должна быть…” - овечку затрясло. Камера сменила свой ракурс на толпу. Хищники, травоядные, наслаждались музыкой, весельем, друг другом. В гармонии. Они танцевали под песни и смех, и наполненные радостью отдавались музыке. “Я заслужила находиться здесь”. Плотину прорвало. Мордочка овцы сморщилась, маленький подбородок снова задрожал. Только отцовской пощечины не хватало для полного погружения в детство. “О чем я только думала? Это всё моя вина”. С хлынувшими из глаз слезами пришли и душащие всхлипывания. Доун попыталась заглотить воздуха, опять и опять. Индикатор её ошейника заморгал жёлтым. Сзади уже заухали шаги Поляровского, а соседи стали поспешно отодвигаться. “Неважно, что там сделал Даг или Златогрив, это всё моя вина…” Медвежья лапа опустилась ей на плечо. Голова овечки совсем поникла в стыде. “Это то, что сделала я”. Индикатор чиркнул, нехотя переключившись обратно на зеленый свет. - Эй, Доун, ты как? А давай-ка мы лучше вернемся в камеру. Ладно? – шепнул медведь откуда-то сверху. Оставив остальных отличников на Свинтон, офицер Поляровский отвел Доун в её камеру. Вечер по всей видимости не задался. После того как это откровение принесло какую-то ясность в смятённое сознание овечки, теперь можно было попробовать начать всё с чистого листа, чему поспособствовало знакомство с доктором Гну. Доктор Аттикус Гну, как уже говорилось ранее, являлся многоопытным специалистом. Он был пожилым самцом антилопы, на шерсти морды и лапах виднелись пятна седины. На вид он был хрупкого телосложения, и тем не менее, было заметно, что тот следит тщательно за парой своих крупных рогов, которыми тот явно был горд, а бежевый костюм был безупречен. На носу красовались очки-половинки, поверх которых он смотрел на два мира сразу, физический и внутренний его пациентов. Доктор Гну также начал следить за делом Барашкис сразу после её помещения под стражу. Хоть он и изъявил своё желание немедленно взяться за её случай, нарушать устоявшееся расписание с другими пациентами он не мог себе позволить. И всё же, по мере приближения их первого сеанса, доктор Гну обзавёлся всей доступной ему информацией по овечке, начиная с материалов уголовного дела о Ночных горлодёрах до самых ранних школьных записей. Первый сеанс прошёл под вяло текущими последствиями тихой истерики Доун в комнате для отдыха и разъяснений о стадиях горечи и их преодоления. Со второго сеанса доктор Гну уже начал по крупицам собирать общую картину. Доун родилась в семье Астера и Кловер Барашкис. Эта фамилия обладала немалым весом. Из этой семьи вышли многие государственные служащие, что внесли своими копытами многое в формирование правительства Зверополиса со времен основания города. — Вот тут и начались неприятности, - вздыхала овечка, глядя на потолок кабинета со старого дивана. Доктор Гну посмотрел на неё поверх очков. - Начались, мисс Барашкис? Вы имеете в виду, сразу как вы появились на свет? – антилопа слегка улыбнулся. - Ага, прямо с появлением в семье потомственных бюрократов. Особенно с такой фамилией, - Доун вздохнула. Доктор Гну вытер платком очки-половинки, вырабатывая дальнейшую стратегию. - В записях, которые я собрал, указано то… гм… что ваш отец не раз во всеуслышанье заявлял о желании иметь сына. Доун слабо пожала плечами. - Ах, папа. Как мило… но скажите, доктор, разве всё так открыто сказано в тех материалах, что вы обо мне нарыли? Доктор Гну помассировал виски. В былую пору до заключения Доун Барашкис обладала большой силой воли, а во все времена обладала незаурядным интеллектом. В крохотном теле овечки был заключен безжалостный механизм, перемоловший немало судеб на пути к креслу мэра и без заговора с Ночными горлодёрами. Общаться с ней всё равно, что танцевать диско на минном поле, даже после того, как шок и тюрьма внесли свои коррективы. Доктор тщательно подбирал слова, пользуясь своевременными паузами. Проблема была в еще и в том, что №24601 тоже отдавала себе в этом отчет, что добрый доктор лезет за словом в карман, пусть и умело это маскируя.       - Как вам сказать… в день, когда вы появились на свет, персонал больницы отметил крупный скандал с участием вашего отца и миссис Барашкис, – терапевт перелистнул журнал с записями. – Подобное поведение неоднократно было также подмечено преподавателями частной школы, где вы учились до вашего поступления в университет. Как во время заседания родительского комитета, так и во время школьных мероприятий.        - Да, мой отец был также склонен распускать копыта как на публике, так и дома, – Доун неуютно заёрзала. - Буквально. Доктор Гну погладил свою бородку. - Позвольте вас прервать, Доун. Если вы не хотите дальше говорить на эту тему, то я не смею… - Нет, нет. Всё в порядке. Ну, за тем исключением, что я гнию за решеткой, и весь город желает мне смерти. Давайте продолжим, – овечка привстала на софе, жёстко смотря самцу антилопы прямо в глаза. Доктор лишь кивнул, поднося карандаш к блокноту. Астер Барашкис был суровым апологетом палочной дисциплины, искренне считавший, что розги беречь - значит детёнышей портить. Украшало всё указанное пристрастие к выпивке. Данные обстоятельства вкупе с робкой и слабовольной матерью были рецептом для катастрофы. Первое воспоминание Доун о своём отце было практически полное отсутствие каких-либо воспоминаний. Астер мало обращал внимания на само её существование, потому что в приоритете было зачатие наследника. Спустя несколько неудачных попыток и дорогостоящего медицинского вмешательства Астер Барашкис был объявлен без пяти минут бесплодным, а само появление на свет Доун было признано врачами не иначе как практически чудом.       Потерпев поражение, Астер с большой неохотой занялся воспитанием дочери, и, как он сам замечал, принялся «играть теми картами, что выпали». Жизнь маленькой овечки была расписана по минутам ещё с начальной школы. Высокие отметки, звание почетной ученицы, университет, завязывание необходимых связей в общественных эшелонах, которые когда-нибудь проложат ей дорогу в мэрское кресло. И всё это взвалили на плечи пятилетней овечки, пускай она с энтузиазмом принялась за учёбу, чтобы хоть разок вызвать улыбку на морде папы. Она так хотела, чтобы папа ею гордился, та маленькая овечка. К сожалению, отец нередко давал понять, что любое отклонение от намеченного плана будет наказываться. Отклонения включали в себя оценки ниже выдающихся, любой намёк на то, что на уме у овечки может быть что-то кроме учёбы и, самое главное, любое общение с теми, кто подпадал под категорию «нецивилизованного зверья». Каждая такая лекция завершалась наглядной демонстрацией последствий какого-либо отклонения. После очередной такой демонстрации её продубленная шкурка ныла по нескольку дней. Доун была не по годам умным детенышем; обожала собирать паззлы, разгадывать загадки и играть с мамой в слова. Большую часть времени она проводила, зарывшись в книги. Росла овца более чем замкнутой. Едва ли у неё был хотя бы один друг до того, как она поступила в престижный университет. Всё это удалось доктору Гну добыть из огорошенной овечки.       - В самом деле, Доун, я не верю, что у вас не было в вашем детстве ни одного зверя которого вы могли бы назвать вашим другом , – закинул снова свою удочку пожилой самец антилопы.       -…я была той ещё занудой, и даже для о-овцы была довольно малого роста. – Доун, поджав тонкие губы, оглядела свою тщедушную фигурку. - Большую часть времени меня задирали другие ребята-хищники.       - Разве только хищники? – доктор Гну протер снова очки-половинки платком, прежде чем водрузить их опять на свою длинную тонкую морду.       -Н-ну… - Доун закатила глаза, пытаясь нашарить всё ускользающее воспоминание. - Бывали и травоядные, почти любой детеныш был и выше, и с-сильнее меня, и мне казалось, что они практически в очередь выстраиваются т-только, чтобы меня о-обидеть. А так, большей частью времени меня оставляли в покое, мало кто за-захочет долгое время возиться с книжным чер-червем вроде ме… - овечка осеклась.       - Подождите, я вспомнила… да, вспомнила! Поверить не могу, что я забыла… - воскликнула Доун, привскакивая с софы. Глаза терапевта сверкнули за стеклами очков, и он подался вперед. - Гмм? - Кто-то был… я… я думаю, у меня всё же был один друг, когда я училась в третьем классе, его зовут… эээ… а, его звали… эм, – овечка снова поджала губки и опустилась на софу, понурив голову и раздражённо скрестив лапы на груди. - Н-н-не могу вспомнить. - Возможно, вы помните, к какому виду принадлежал ваш друг, или… Глаза Доун, сильно помутневшие за последнее время, сверкнули. -…да, кажется, я помню. Я называла его Щеночком… ах, не смотрите на меня так, доктор. Мне ведь было меньше восьми лет. Это, конечно же, не его настоящее имя.       - Его, Доун? Вы уверены, что это был мальчик? И, следуя из его данного вами прозвища, хищник? – терапевт снова сверился с бумагами.        - Д-да, я у-у-уверена. То был маленький волчонок, не помню точно б-был-ли он старше или м-младше меня. Ох! Как же его звали… - овечка потерла виски, пытаясь вызвать далёкие картины из детства.        - Я полностью уверен, Доун, что с течением времени вы вспомните его имя.        Пока карандаш скрипел по блокноту доктор Гну продолжал следить за №24601. Терапевт настоял на том, что в данном случае ошейник можно отключить, чтобы он не… не вносил свои коррективы в сеанс. Доун ерзала на софе и периодически подгрызала копытца, когда ей казалось, что на неё никто не смотрит. Парадоксально, но со столь обширным интеллектом ей досталась практически детская доверчивость, скорее всего от матери. Миссис Барашкис, случалось, посещала практику доктора Гну. На каждом сеансе под толстым слоем макияжа у неё видны были следы побоев. - Я… - продолжила овечка… - я помню, как м-меня все в-в-время задирали другие зверята из-за м-моих очков. В-верите мне или нет, н-но тогда они к-казались ещё большими на мне, чем с-сейчас. Однажды меня столкнул н-на землю большой м-мальчишка-орикс и забрал их у меня. Он стал м-моими очками размахивать над головой, к-ак вдруг откуда ни возьмись, появился волчонок, который б-боднул его в бок с разбегу. Доун аж клацнула друг о друга своими копытцами, словно снова переживая тот день. - О-они подрались, но в-волчонок был, наверное, такого же роста с-со мной. Е-если бы не п-появился его… кажется, старший брат, и не спугнул орикса, то у н-него не было бы шансов. Но он все равно был так горд, будто сам победил в драке, когда вернул мне мои очки, – на мгновение морду овцы осветила улыбка. - Е-его брат н-назвал его Щенком, а я лишь с-стала звать его помягче. Рогатый терапевт кивнул Доун, веля ей продолжать, пока его карандаш уже заполнял планшет. - У Щеночка была большая се-семья, я помню, что рядом было ше-шесть или семь других волчат со схожим окрасом шкуры. Н-но он был, по-видимому, таким-же странным карапузом, какой была и я, н-не такой же как все. М-мы стали дружить, по крайней мере, по школе. – Доун нахмурилась и стала тереть свой маленький подбородок, пытаясь вспомнить хоть что-то ещё о позабытом друге. - В отместку Щеночек стал называть меня Шёрсткой, о-очевидно из-за моей шерсти, которая тогда росла во все в-возможные стороны, и мои родители ничего не могли с этим поделать. Он терпеть не мог, когда старшие братья его называли Щенком, кажется, в шутку, но мне почему-то он ра-разрешил. Положительное воспоминание о позабытом школьном приятеле, как отметил в своих записях рогатый терапевт, благотворно повлияло на №24601: заикание минимизировалось, а голос даже немного окреп и почти перестал запинаться.       - Знаете, доктор, глядя сейчас на то, какими радостными детьми мы тогда были, мне почему-то в-вспомнился магнум опус той муррусской шиншиллы Рэнди Эйн, где г-главные герои там т-тоже дали друг другу в детстве схожие прозвища. Но улыбка Доун, которая то мелькала, то исчезала, совсем уже растворилась. - Отец… отец п-прознал ч-через месяца с-с три, – копытца Доун рефлекторно прижались к её правой щеке, сама овечка поморщилась. - К-ак оказалось, Ще-щеночек т-тоже попадал п-под папину к-категорию «нецивилизованного зверья», и что ещё х-хуже, вообще при-принадлежал к врагам всего о-овечьего рода. Меня сразу за-забрали из государственной школы, и ко-когда я покинула больницу, то сразу же была о-определена в частный ли-лицей только для травоядных. - Вас определили в другое учебное заведение сразу, как только вы вышли из больницы? – как бы невзначай спросил доктор Гну. Морда Доун окаменела.       - О, пустяки. Я только упала тогда на детской площадке. С пару-тройку раз подряд, – сейчас её голос просто сочился ядом. - Даже мама подтвердила это на освидетельствовании. Доун шмыгнула носом. -…даже мама, – совсем слабо донеслось до доктора с продавленной софы. В кабинете повисла мёртвая тишина. Доктор Гну развеял её фирменным сочувственным вздохом. - Мне очень жаль это слышать, мисс Барашкис. Тем не менее, я хотел бы сообщить вам то, что травматические события часто являются причиной провалов в памяти у зверей, которые им подверглись. Неудивительно, что вы с таким трудом вспомнили вашего друга, – подметил терапевт. С софы последовал смешок, полный горечи. - О, доктор, кажется этих провалов у-у меня вагон, вагонетка и маленькая те-тележка. Сеансы продолжались по мере того, как ползло её тюремное заключение. На каждом из них неизменно присутствовал Астер Барашкис, который сурово карал каждое отклонение от его великих планов для недостойной дщери его, вне зависимости от того, были те реальными или мнимыми. Робость матери, не смевшей хоть раз вступиться за Доун, как ей казалось порой, только раззадоривала старого барана, но к тому моменту, когда юная овечка перешла в высшее учебное заведение, она уже успела немного свыкнуться. Увы, но студенческая доля не принесла Доун облегчения, так как она по настоянию отца поступила в университет в родном Луговье, где и продолжала оставаться под колпаком в отчем доме. Астер Барашкис повелевал многим в жизни своей дочери. Кроме того, что в его ведении находились оценки по учебе, многочисленные внеклассные занятия, диета и круг общения, личная жизнь овечки также была под полным контролем отца. Все молодые бараны, к которым Доун когда-либо проявляла интерес, должны были строго соответствовать высоким стандартам любимого папочки. Абсолютное большинство из этих потенциальных ухажёров было безжалостно отсеяно. Даг Баранзес был одним из тех немногих, что получили высочайшее одобрение, но и выше этого: благоволение. Когда же Доун решилась на то, чтобы разорвать отношения с Дагом, к большому неудовольствию патриарха, Даг продолжал оставаться недосягаемым эталоном для всех остальных кандидатов. Те же несколько молодых баранов, что были в дальнейшем также одобрены, до неприятного были схожи с самим Астером. Овечка решила поставить свою личную жизнь на паузу незадолго до окончания Университета Луговий. Так, ей казалось, будет проще. После окончания учёбы Доун наконец покинула отчий дом в Луговьях и незамедлительно перебралась непосредственно в Зверополис. Способности и блестящий интеллект быстро обеспечили ей место в городской администрации, где она с самых низов начала своё восхождение к креслу мэра. Там же, в один ненастный день, она повстречала Леодора Златогрива, известного тогда повесу и популиста. Знакомство с ним привело к появлению в голове овечки первых бунтарских настроений. - Ле…Леодор Златогрив ка-казался мне тогда таким че-честным львом. Казалось, он выхватывал слова прямо у ме-меня изо р-рта. Всё, чего хотела для Зверополиса я, хо-хотел и он. Принятие, любовь, равенство для всех, гра-гражданский долг, у-утопия, прочие ля-ля-тополя, – проворчала Доун. Доктор Гну не сдержал улыбку, когда из-за буфа продавленной софы появилась лапка Доун, пародирующая копытцем бэ-ушную демагогию льва, пусть рогатому терапевту жест «поговори-с-лапой» казался каким-то детским. - Мир, дружба, жвачка и е-ещё волшебник прилетит н-на голубом ве-вертолёте и бесплатно покажет кино… - овечка фыркнула. - Какой же дурёхой я тогда бы-была. Да кто в зд-здравом у-уме будет верить политикану? - К сожалению, мисс Барашкис, вы не первая жертва, кто попалась на эту удочку, и, увы, далеко не последняя, - хмыкнул рогатый терапевт. - П-партия Златогрива т-тогда забуксовала, и он срочно искал подходящую м-морду для привлечения голосов травоядных. Я счи-считала, что если я окажу ему свою поддержку и пойду с ним в связке в качестве за-заместителя, то на сле-следующих выборах смогу баллотироваться са-сама, – та улыбка, что скользнула по морде Доун, не осветила её, скорее это была усмешка. – Ну… а ещё, чтобы позлить моего старика. Он чуть ли не кипятком отливал. К-какой тогда ф-фурор произвела н-новость в с-СМИ, что лев и овца идут на выборы в о-одной команде. Овечка скрестила лапы и фыркнула. - Если б я только знала, что папаша окажется тем, к-кто смеется последним. Ле-Леодор обещал м-мне равное партнёрство, но оно к-куда-то запропастилось по дороге пока я занималась устройством его линяющего зада в мэрию. Составление речей, стратегия, финансы кампании, налаживание связей, пиар, сбор средств… Всё это была я. Говорят, что это приятно, когда тебя ценят. И всё это было на мне пока З-з… Златогры…з… этот пердун разъезжал по городу на кадиллаке с открытым верхом, откуда махал лапой с такой мордой будто у него запор в терминальной ст-стадии, произносил мои речи, жал потные лапы и целовал детёнышей в щёчки. Снова пометки в блокноте. Сейчас к терапевту снова обращалась та самая Доун Барашкис, на плечах которой та вывезла застопорившуюся было партию Златогрива к победе на предыдущих выборах. Некоторые неприятные воспоминания, наоборот, придавали №24601 сил, если судить по резко приобретшему былую ясность голосу и снова зажегшемуся огню в глазах, еще секунду назад помутневших за то время, что она тут находится. -…у меня вообще-то был выбор, доктор, – внезапно вновь ослабевшим голосом продолжила Доун. - Я м-могла работать с нуля многие годы или в-встать за штурвал х-хайпопоезда и-имени Леодора З-златогрива, который вывезет м-меня из одного персонального ада в д-другой. Вы знаете, что именно я пре-предпочла. - В ваших показаниях на суде вы заявили, что ваше пребывание на посту заместителя мэра было невыносимым. Вы до сих пор так полагаете, Доун? - Как если бы моим начальником оказался мой отец. Но по крайней мере Ле-Леодор не был всё время наполовину под мухой и не к-колотил меня в отличие от кое-кого. Хотя с тем же успехом и мог-бы. Если-б я т-только знала, что буду при нём лишь и.о секретарши, то я бы сказала, куда он может себе засунуть его предложение и поглубже, – овечка даже вскочила на продавленной софе, хоть и почти сразу бессильно соскользнула на неё вновь. Пока Аттикус Гну перебирал возможные варианты атаки, Доун припомнилось кое-что ещё. - Д-доктор… а… а вы з-знаете, что идея п-программы «Равные Возможности Для Разных Зверей» принадлежит именно м-мне? – задалась вслух овца. – З-златогрив её сразу отмёл. “Как ты это себе представляешь, Дурашкис? Маленькие звери не пригодны для работ, где уже есть крупные, такие как я”, -пробасила овечка, пародируя льва. - Он сказал это мне в морду. Я, я, я. Всегда у-у него был лишь он в п-приоритетах. В-вот вам и равенство с п-принятием, п-получи и распишись… В непропорционально больших глазках Доун снова вспыхнул порох, как если бы самовлюбленный лев сейчас стоял перед ней. В её голосе снова зазвучал металл под аккомпанемент яда. - Помню, как сейчас, когда именно пришёл конец моему терпению. Было ровно семь-ноль-три поутру. Я что-то очень невовремя подцепила и едва могла подняться с кровати, так я была больна как собака, – №24601 снова скрестила лапы. – Я позвонила в офис и сообщила, что мне придётся взять больничный. Но не-е-е-е-т, Мистер Золотой Дождь включился на линию и сказал, чтобы я немедленно, кровь из носу, «прикрутила свой мелкий грипп» и бежала в мэрию. Копытца заключённой сжались в кулачки. - Я требовала, я просила, я умоляла дать мне день отгула, ну хотя бы полдня, чтобы отлежаться, но Златогрыз сказал, что если я не появлюсь на приёме в честь Пандийского посла, то по моей вине произойдёт «международный скандал». Он приказал мне быть там как штык, а иначе меня понизят в должности до помощника уборщицы… - овечка закусила губу. -…вот представьте только, доктор, я сижу в своём чулане, как и должно смирной маленькой о-овечке, разве что делаю перерыв каждые десять минут на то, чтобы вытошнить всё, что я съела за прошлый год. Я должна была сидеть с умным видом по его правую лапу во время пресс-конференции несмотря на то, что мне даже не отвели и пары слов, всё он, он, он… - Барашкис побагровела от переполнявшей её ярости. – Я снова сделала попытку достучаться до Леодора и кое-как доползла до его кабинета и даже досидела очередь из просителей. А Златогрыз ещё смеет укорять меня в том, что я выгляжу как смертный грех и велит привести себя в порядок перед тем, как он будет блистать. Доктор Гну весь побледнел под своей шерстью. -…мисс Барашкис… неужели вы говорите о том самом эпизоде, когда… Доун проигнорировала рогатого терапевта, продолжая свой рассказ. - Я пыталась держать себя в своих копытах, правда пыталась. Но в зале было душно, а Златогрыз всё не затыкался. Конференция тянулась бесконечно… - уши овечки сникли, равно как и голос. – Но я всё равно не смогла. Терапевт понял, что совершил ошибку и срочно перестал грызть свои копыта. - Тогда-то вас и стошнило на посла? Перед глазами Доун всплыла позорная картина из прошлого и очень тупая в тот момент морда льва. -…ага. Именно так. М-мэр Златогрив всё-таки получил свой дипломатический инцидент. О, как же он и его холуи всё распинывались и разлебезивались перед той истеричкой, что верещала о своем дипломатическом иммунитете. «Помилуйте, госпожа посол, я даже и не знал, что в такой крохотной овце может быть столько рвоты!»… Хуже всего было то, что был прямой эфир. Видео немедленно завирусилось и гуляло по сети всю неделю, – рыкнула Доун. Доктор Аттикус Гну отвёл глаза и прочистил горло. - Да, мисс Барашкис, я… кхм… я помню, как один из моих коллег в то время переслал мне ссылку… Копыто терапевта легло на худое плечо заключенной пациентки №24601. - Это, в самом деле, было ужасно несправедливо к вам, Доун. Снова повисла липкая тишина. - Тем же вечером я написала Дагу Баранзесу электронное письмо, в котором согласилась стать частью его плана, – овечка совсем сникла и, не вынеся позорного воспоминания, закрыла копытцами свою морду. -…а всё последующее, доктор, уже история. Она едва нашла в себе силы отнять копытца от морды. - Как бы я хотела, чтобы худшим, что обо мне когда-либо вспомнят звери, было бы видео с блевотиной на EweTube… ***** К концу третьего года заключения Доун была признана добрым доктором полностью психически здоровой. Овечка, согласно его конечному анамнезу, прошла полный курс терапии с развёрнутыми знамёнами и была полностью готова к реинтеграции в общество. Немедля заскрежетали громоздкие шестерни бюрократической машины, начиная от доктора Гну до офицера Поляровского, а от офицера Поляровского до членов комиссии по условно-досрочному освобождению. К началу апреля четвёртого года её тюремного срока Доун Барашкис уже сидела в кабинете офицера Поляровского и виляла ножками сидя на слишком большом для неё стуле и с тревогой размышляла над тем, насколько успел измениться мир за эти четыре года. - Эй, Доун, ты как там? Только не отвлекайся, пожалуйста, – прервал овечкины размышления офицер Поляровский. Овечка осеклась и ещё раз разгладила несуществующую складку на своей юбке и опять поправила очки. -…о…простите, я… просто задумалась. - А, просто попытайся расслабиться, Доун. Я знаю, что ты прекрасно справишься там, на воле, – ответил белый медведь и протянул ей через стол раскрытую папку с документами. Когда Доун присмотрелась к ней, то увидела фотографию скромной однушки. - Вернемся к тому, что мы с тобой обсуждали ранее… Мне удалось найти для тебя жильё в нижней части Зверополиса. Жилой комплекс «Прибрежные Башни», как видно из названия, недалеко от набережной. Это не самый лучший вариант, прости уж старого… - медведь в смущении поскреб затылок. – Пришлось побегать хотя бы даже ради такого. Но это хотя бы не Хэппи-таун, правда ведь? При одном лишь упоминании этого всамделишного гетто, в котором когда-то и проживала большая часть хищных горожан, Доун вздрогнула. -…о…О’кей, – она сдержала гримаску при взгляде на её будущую квартиру, такая она была маленькая. Но она не хотела расстроить Поляровского. По самой крайней мере, с виду там было чисто. - Я отвезу тебя на склад, где я поместил твою мебель и прочее движимое имущество в бокс, и помогу тебе с тем, что ты захочешь привезти на новое место… Мне жаль, но перевезти всё сразу не выйдет, но я оставлю тебе ключ от контейнера до тех пор, пока ты будешь в нем нуждаться. Овечка лишь кивнула, внимательно наблюдая, как белый медведь извлекает из ящика стола некое устройство. Доун помотала головой, едва узнавая в нем телефон-кирпич. Таких она не видела со времен учебы в начальной школе. - Ты только глянь на этого красавца, Доун… ох, м-да. Но пойми, пока ты не разживёшься Кэрротовским смартфоном более-менее поновее, придётся пользоваться тем, что есть. Но я уже вбил туда свои цифры и номер дока Гну. -…ох… ну… ладненько… - неуверенно протянула Доун, протягивая копытце к увесистому кирпичу, выглядящему как орудие убийства, причем не одного. Её на секунду улыбнуло при ироничной мысли о том, что если бы он был у неё под лапой тогда в музее заместо инжектора, стреляющего голубикой, толку было б несравненно больше, если она бы забила им насмерть и Хоппс, и Уайлда. - Также, - продолжал белый медведь, - тебе надо будет устроиться на работу, это одно из основных условий твоего условно-досрочного освобождения, но пока что я не нашёл для тебя что-нибудь подходящее... Надеюсь что-нибудь наскрести для тебя завтра-послезавтра. Ещё одно… должен тебя предупредить, работа, скорее всего, будет не самая престижная. Медведь привстал из-за стола, собирая документы Доун в папку с её делом. - Ты и я будем встречаться раз в месяц, и я буду звонить тебе раз в неделю. Ближе к концу года комиссия по условно-досрочному опять рассмотрит твоё дело, чтобы определить нужен ли тебе ещё надзор. И, если тебе повезёт, то мы с тобой впредь больше не увидимся, – медведь улыбнулся. – У тебя есть ко мне вопросы, Доун? Овечка покачала головой и спрыгнула со стула, потирая в нетерпении копытца. - Ну ладушки, пришла пора вернуть тебя во внешний мир, – объявил офицер Поляровский и направился к двери. - Подождите! – вдруг воскликнула овечка. Медведь обернулся с немного удивленной мордой. - Да, Доун? Что-то случилось? Овечка замялась. -…я… я помню, что вы говорили… - овечка сглотнула. -…что это ваша работа, помогать мне… - Было такое, да, – кивнул с улыбкой медведь. - Скажите мне тогда… дело ведь же не только во мне одной? Почему… почему вы пожалели меня? Медведь вздохнул и с кряхтением присел на корточки рядом с овечкой. Даже сейчас он смотрел на неё сверху вниз, но Доун всё равно глубоко оценила этот жест. - Когда-то, ещё в те времена, когда в городе ещё не стояли эти огромные охладительные установки и генераторы влажности и тепла, у меня была подруга, которая очень напоминает сейчас мне тебя, Доун. Её зовут… звали Леоной Фрост. – Поляровский поскрёб переносицу. - Она была больно уж невысокого роста для полярной медведицы, но при этом всегда давала понять, что сможет перекинуть через пупок и заткнуть за пояс любого, кто в этом будет сомневаться. Медведь вздохнул. - А когда мир давал ей понять, что и он не пальцем делан, то та просто отвешивала ему сдачи, -глаза медведя встретились с глазами Доун. - Доктор Гну назвал это поведение типичным для Комплекса Поляреона. Они немного помолчали, прежде чем медведь продолжил. - Время шло, мы взрослели. Я стал законником, а Леона… скажем так… Леона предпочла Темную Сторону Силы. Если вкратце, то финал был… неважным. Всё помню, как проснулся тогда и узнал новости. И помню, как хотел бы сделать для неё больше. Овечка опять сникла, и в уголках её глаз опять защипало. Эта история её задела. - Я вижу многое от неё в тебе, Доун. И поэтому я хочу тебе помочь, – медведь снова выпрямился, украдкой смахивая невольную слезу с глаз долой. - Помогая тебе, Доун, я в каком-то смысле протягиваю лапу и Леоне. Как бы предлагаю ей второй шанс, тот самый, которого у неё не было. Лапа медведя опустилась на дверную ручку. -…с…Спасибо вам, – шмыгнула носом овечка. - Дон, – бросил ей сверху Поляровский. -…простите? - Меня зовут Дон. И давай на «ты», ладно? Не нужно этих формальностей, ты и я знаем друг друга уже столько лет. И ты ведь уже даже не заключенная, – он придержал для неё дверь. –Ты как, идешь, нет? Овечка поспешно засеменила за медведем из его кабинета, и они вместе зашагали по длинному гулкому коридору. Она приложила немало усилий, чтобы поспевать за его, казалось бы, прогулочным шагом. В главных дверях в зале медведь задержался в караулке и через минуту подошёл к овце, тревожно смотрящей на массивные главные двери. - Ты готова? - Да. Да! Я готова! – с чувством кивнула Доун Барашкис. Одобрительно кивнув в ответ, Дон Поляровский толкнул массивные двери и те разъехались в разные стороны на своих шасси. Не имея более перед собой препятствия, овечка сделала первый нервный шаг вовне, набрала в грудь свежего, не спёртого, воздуха, и вышла наружу. Вдалеке виднелся Зверополис, его переливающийся огнями горизонт. Теплые лучи солнца ласкали. Несильный порыв ветра обдал мордочку овцы. Доун улыбнулась.