Кружка с отбитой эмалью или блинчики с ванилью?

Комната. Запах сырости, старого дерева и машинного масла въелся в матрас. В углу гудит что-то электрическое, и этот звук — единственное, что нарушает ватную тишину. Уве приходит в себя рывком, будто его выдернули из глубокой воды. Затылок ломит тупой, пульсирующей болью, которая отдает в глазницы. Он чувствует, как грязный ворс матраса колет щеку, а под языком — металлический привкус страха. Он пытается позвать, но голос садится и ломается. — М… мама. Слова падают в пустоту и гаснут. Тишина давит на уши. У него начинает щипать в носу, и на глаза накатывают слезы — не от боли, а от абсолютной беспомощности. Он не знает, где он. Темнота кажется живой. Он сжимает кулаки, пытаясь не разрыдаться в голос, чтобы не показать слабость тому, кто там, снаружи. — Эй, маленький. Тихо-тихо. Голос низкий, чуть хрипловатый, как у человека, который много курит или мало спит. Уве вздрагивает всем телом и вжимается спиной в стену. Он поворачивает голову и только сейчас замечает силуэт у своих ног. Мужчина сидит на корточках, почти на полу, сложив руки на коленях. Он не приближается. — Не дёргайся. Голова болит? Это пройдёт. Прости за это, Уве. Мне очень жаль, что пришлось так грубо. Но ты же видел, что она сделала? Твоя мама. Уве таращится в темноту. Маленький мозг работает с утроенной скоростью. Он узнает этот голос. Это он. Тот, кто стоял в коридоре. Тот, кого мама толкнула. Лицо вспыхивает перед глазами — искаженное, мокрое от слюны, злое. «Плохой! Злой!» — проносится в голове. Ребенок дергается, садится резко, не чувствуя боли в затылке, и подбирает ноги под себя, превращаясь в маленький колючий комок. Он готов царапаться, кричать, кусаться. Но Ли не двигается. Он просто сидит. В полоске тусклого света, падающего из приоткрытой двери, его глаза кажутся небесно-голубыми, почти кукольными. В них нет злобы — только усталость. Такая глубокая. Ли медленно проводит ладонью по лицу, трет переносицу и тяжело вздыхает. В этом вздохе — боль. — Ты ведь видел, да? — говорит он тихо, почти шепотом. Он не смотрит на Уве, он смотрит на свои руки. — Как она на меня набросилась. Ударила. Ты видел это своими глазами. Она пыталась сделать мне больно. Когда я просто хотел поговорить… — он качает головой, и в этом движении столько горечи, что Уве на секунду замирает. — Почему она такая злая, Уве? Я ведь просто хотел спросить, как у тебя дела. А она… она будто бешеная. Голос у Ли дрожит. Уве сглатывает вязкую слюну. В груди что-то сжимается от несправедливости. — Мама не такая, она бы не... — начинает он, но голос прерывается, и он замолкает, испугавшись собственной смелости. А потом вспоминает. — Откуда вы знаете моё имя? Ли поднимает глаза. Он улыбается, но улыбка вымученная, уголки губ дрожат. — Знаешь, в этом мире есть взрослые, которые заботятся, а есть те, кто просто ломает всё вокруг. — Он переводит дух, будто собирается с силами. — Твоя мама… она сломана. Она злая. Но я не такой. Я просто хочу, чтобы всё было хорошо. Мы с тобой это понимаем, правда? Мы с тобой знаем правду. Он медленно, чтобы не спугнуть, протягивает руку. В ней — железная кружка, старая, облезлая, с отбитой эмалью. От нее поднимается пар. Запах сладкого зеленого чая с медом — такой домашний, такой чужой здесь, в этой сырой комнате, что Уве невольно принюхивается. — На, попей, — говорит Ли мягко, почти ласково. — Сладкое — это хорошо для мозга. Согреет. Он держит кружку на весу, ждет. Уве не берет. Тогда Ли ставит кружку на пол между ними и отодвигается, показывая, что не собирается причинять боль. Он делает паузу. Губы его сжимаются в тонкую линию, и он смотрит куда-то в стену, будто вспоминает что-то очень личное. — Твоя мама… — начинает он снова, и голос становится тяжелым, доверительным, как у старого друга. — Она ведь часто тебя била? Ругала? Или она только при посторонних такая добрая, а дома — другая? Уве молчит. Он смотрит в кружку, на медленно оседающие пузырьки пара. В горле пересохло. Он хочет пить, но боится. Ли наклоняет голову, ловит его взгляд. — Она ведь не просто злая, Уве. Она опасная. — Он шепчет это так тихо, будто мама может их услышать через стены. — Ты знаешь, что она сделала с твоим дядей Адамом? Ты знаешь, почему Адам не вернулся? При упоминании дяди Уве дергается. Он помнит дядю Адама. Помнит его громкий смех и сильные руки. Помнит, как тот уезжал в последний раз и махнул ему рукой из окна машины. И больше не вернулся. — Потому что она его не любила, — продолжает Ли, и в его голосе появляется металл. — Она не умеет любить. Она только делает вид. Она играет роль «хорошей мамы», чтобы её никто не трогал. Но я-то знаю, какой она была, когда тебя не было рядом. Она хотела уехать, оставить тебя одного. Я слышал, как она об этом говорила. Я друг твоего отца, с которым твоя мама запрещала тебе видеться. Сердце Уве пропускает удар. Он мотает головой, пытаясь прогнать картинку, но Ли не отпускает его взгляд. — Ты меня боишься. — Это не вопрос, а утверждение. Ли кивает, соглашаясь с самим собой. — Это нормально. Но ответь мне честно, как мужчина мужчине. За весь сегодняшний и прошлый день… пока ты спал у меня дома, я хоть раз тебя ударил? Ругал? Нет. Он выдерживает долгую, звенящую паузу. На кухне за стеной что-то капает. Кап. Кап. — А она? Она хоть раз за неделю обняла тебя так, чтобы ты почувствовал, что нужен? Или она просто кормит тебя и бегает по своим делам? Уве хочет возразить. Хочет закричать: «Она моя мама!» Но в голову лезут воспоминания. Холодный ужин. Телевизор, работающий на полную громкость. Она сидит в телефоне и не смотрит на него, даже когда он подходит показать рисунок. Комок в горле становится твердым, как камень. Ли подается вперед, и в его голосе появляется материнская, тягучая нежность. — Ты думаешь, я тебя украл? Нет, котёночек. Я тебя спас. — Он произносит «котёночек» так, что это звучит не пошло, а больно и бережно. — Я спас тебя от той жизни, где ты будешь таким же несчастным и злым, как твой дядя Адам. Ты знаешь, каково это — жить с людьми, которые тебя не ценят? А я знаю. Я тоже был таким, как ты. Меня тоже бросали. Он замолкает. На его глазах, кажется, блестят слезы, но он моргает и прогоняет их. — Я не требую, чтобы ты любил меня прямо сейчас. Я просто прошу тебя понаблюдать. За эти пару дней я тебе покажу, что такое дом. Где нет криков, нет битья, нет грязной посуды, которую ты видишь, когда она снова злится. Я покажу тебе, каково это — быть для кого-то важным. Он вытирает нос тыльной стороной ладони и вдруг улыбается. Улыбка озаряет его лицо, делает его молодым и почти красивым. Он смотрит на Уве с обожанием, как на долгожданного сына. — Но маленький, если мы будем вместе, нам нужно одно правило. — Его голос становится чуть игривее, чтобы снять напряжение. — У нас тут у всех, вместо настоящих имён прозвища, и чтобы ты стал частью нашей семьи, тебе оно тоже нужно. Твоё прозвище - Фокс. Тебе нравится? Договорились? Уве смотрит в его глаза. Там тепло. Там то, чего так не хватало дома. Уве не понимает, почему, но он кивает. Маленький узел внутри него ослабевает. Ли выдыхает с облегчением, будто сбросил с плеч мешок кирпичей. — Вот и отлично, — говорит он и пододвигает кружку ближе к Уве. — Голодный? – Немного... – Уве обдумывает всё, что сказал ему этот мужчина. – А...как тебя зовут? Он мягко улыбается. И встаёт в полный рост, протягивая ребёнку руку. – Ли, малыш, меня зовут Ли. Пойдём, я, конечно не знаю, что ты любишь, но мы приготовили блинчики, надеюсь тебе понравится. Глаза Уве загораются восхищением. – Ты не шутишь?! Блинчики, обожаю... – Он берёт в одну руку кружку чая, а другую даёт Ли, поднимаясь. Они выходят в коридор, где сразу же сталкиваются с другим мужчиной. Чуть выше и темноволосее. С ужасающими красными глазами, с которыми Уве случайно пересекается взглядом и моментально отводит его. Уве не помнит, этого жуткого человека, но он чувствует его зловещую ауру, поэтому прячется за спиной Ли. – Браво, мой дорогой, я в твоём таланте никогда не сомневался. – Б обращает внимание на Уве. – Ух, ты, как он похож на меня... – Не пугай ребёнка, Бей. – Ли слегка подталкивает Уве, заставляя его выйти из-за его спины. – Фокс, знакомься, это Б, твой папа. Б с усмешкой протягивает Уве руку. – Приятно познакомиться, наконец-то. Фокс замирает. Слова Ли только что казались такими правильными, такими тёплыми — и вдруг этот человек. Этот Б. Уве смотрит на протянутую руку, как на змею. Пальцы длинные, с ожогами. Ногти чистые. Слишком чистые для этого места. — Папа? — переспрашивает Уве, и голос его звучит тонко и растерянно. Он поднимает глаза на Ли, ища подтверждения, ища защиты. — Но я... у меня нет папы. Мама говорила, что он бросил нас. Б издаёт короткий смешок — низкий, горловой, без капли веселья. Он убирает руку, не дождавшись пожатия, и суёт её в карман чёрных брюк. Плечи у него широкие, осанка прямая, как у военного. Он смотрит на Уве сверху вниз, и в его красных глазах что-то вспыхивает. Что-то, от чего у Уве холодеет затылок. — Бросил, — повторяет Б медленно, будто пробуя слово на вкус. — Ну, положим, для неё — да. Для неё я вечный козел отпущения...— Он переводит взгляд на Ли. — Знаешь, что она ему ещё про меня рассказывала? Что я — чудовище? Что я... — Бей, — обрывает его Ли. Голос мягкий, но в нём появляется сталь. — Не сейчас. Мальчик только что очнулся. Дай ему прийти в себя. Б замолкает. На секунду его лицо искажает гримаса — не злость, нет. Что-то более сложное. Обида? Он отворачивается, проводит рукой по тёмным волосам и идёт на кухню. Его шаги гулко отдаются в узком коридоре. Уве слышит, как он гремит чем-то — чашкой, ложкой — и бормочет себе под нос что-то неразборчивое. Ли присаживается на корточки рядом с Уве. Теперь их лица на одном уровне. Ли смотрит ему в глаза — прямо, без тени лжи. — Послушай меня, Фокс. — Он использует новое имя, и оно уже кажется Уве почти родным. — Я не хотел, чтобы знакомство вышло таким. Б — он... сложный. Но он не враг тебе. И он действительно твой отец. Твоя мама... — Ли на секунду замолкает, подбирая слова. — Она не всё тебе рассказывала. Взрослые иногда так делают. Они думают, что защищают детей ложью, а на самом деле... делают только хуже. Уве сглатывает. В горле снова пересохло. Кружка чая в его руке уже остыла, но он всё ещё сжимает её, как спасательный круг. — Почему он... почему у него такие глаза? — шёпотом спрашивает Уве. — Они... страшные. Ли вздыхает. В этом вздохе — усталость человека, который слишком много раз объяснял то, что не должно требовать объяснений. — Он родился таким. Это не болезнь, не заразно. Просто особенность. Люди боятся того, что не похоже на них. — Ли кладёт руку на плечо Уве. Тепло. Тяжесть. Уверенность. — Но ты ведь не боишься меня? А я тоже не такой, как все. Мы все здесь — немного другие. И это нормально. Здесь тебя не будут бить за то, что ты не такой. Здесь ты — свой. Он выпрямляется и кивает в сторону кухни. — Пойдём. Блинчики стынут. А Б... он не умеет ждать. — Ли улыбается, и в уголках его глаз собираются морщинки. — Но он умеет готовить. Это, пожалуй, единственное, что он умеет делать с любовью. Уве нерешительно делает шаг вперёд. Потом ещё один. Коридор узкий, стены обшарпанные, где-то капает вода. Но впереди, за приоткрытой дверью, горит свет. Тёплый, жёлтый. И пахнет — действительно пахнет — блинчиками. Сладкими, с ванилью. На кухне Б стоит у плиты, спиной к ним. Он ловко переворачивает блинчик на сковороде, и тот шлёпается обратно, шипя и пузырясь. На столе уже стоит тарелка — высокая, с горкой золотистых кружочков. Рядом — баночки с мёдом и джемом. Настоящие, не те дешёвые аналоги, что мама покупала в дисконте. — Садись, — говорит Б, не оборачиваясь. Голос у него теперь другой — спокойнее, тише. — Только не у окна. Там дует. Уве забирается на табурет у дальнего края стола. Ли садится напротив, пододвигает ему тарелку. — Ешь, — говорит он просто. — Ты дома. Уве берёт первый блинчик. Тёплый, мягкий, маслянистый. Он откусывает — и на секунду закрывает глаза. Вкусно. Так вкусно, что становится больно где-то в груди. Он не помнит, когда последний раз ел что-то, приготовленное для него. Просто для него. Не разогретое, не купленное по пути, не «потом, Уве, я занята». Б садится за стол напротив, но чуть в стороне. Он не смотрит на Уве прямо — смотрит в окно, на тёмный двор, где горит одинокий фонарь. Но когда Уве тянется за вторым блинчиком, Б незаметно пододвигает к нему банку с джемом — Значит, Фокс, — говорит Б тихо, не оборачиваясь. — Ну что ж. Фокс — хорошее имя. Лис — хитрый, быстрый, жаль не рыжий как Ли-сан... – Б смотрит на Ли с нежностью. Уве жуёт и молчит. Он не знает, что сказать. Он не знает, что чувствовать. Но где-то глубоко, под рёбрами, что-то начинает оттаивать. Медленно, как лёд по весне. Ли наливает себе чай и откидывается на спинку стула. Он смотрит на них двоих — на Б, на Уве — и в его усталых голубых глазах мелькает что-то похожее на надежду. Уве не знает, что за дом. Не знает, что за люди сидят с ним за одним столом. Но блинчики тёплые. И никто не кричит. И никто не бьёт. Пока — этого достаточно. *** Айбер припарковался у Винчестерского собора, заглушив двигатель. Тишина в салоне стала давящей. Он вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало, и быстрым шагом направился к боковому входу, где его уже ждал один из помощников — молодой парень с вечно испуганными глазами. — Шеф, у нас… — начал было он. — В кабинете, — отрезал Айбер, не глядя на него. — Принеси всё, что есть. И кофе. Двойной. Через десять минут он сидел за своим массивным дубовым столом в полумраке кабинета, освещённого лишь настольной лампой. Перед ним лежала тонкая папка. Он открыл её, отхлебнув горячий, почти обжигающий кофе. Первое, что бросилось в глаза — фотография. Та самая девушка, чей труп подбросили в приюту. Только здесь она была другой: улыбалась, волосы собраны в аккуратный пучок, на шее — тонкая цепочка с кулоном. Здесь она была живой... Досье № 4192-Д Имя: Николь Мэй Хартли. Возраст: 25 лет. Место рождения: Портленд, штат Орегон. Род деятельности: Младший аналитик отдела криптографии и кибербезопасности. Место работы: Частная военная компания «Аргус Глобал», филиал в Сиэтле. Айбер нахмурился. «Аргус Глобал». Он знал эту контору. Они выполняли грязную работу для правительства, но иногда — и для таких, как он. Пересекались пару раз. Ничего личного, просто бизнес. Он пролистал дальше. Образование: Сиэтлский университет, магистр прикладной математики. Красный диплом. Семейное положение: Не замужем. Близких родственников нет. Родители погибли в результате несчастного случая год назад. Адрес проживания: Съёмная квартира в районе Беллтаун, Сиэтл. Айбер отцифровал досье и скинул его на почту Эл, после чего папка полетела в ящик к другой бюрократии. Он подошёл к окну, выглянув на улицу. Дождь только начинался, стуча по стеклу редкими каплями. — Значит, Николь Хартли, — тихо произнёс он, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Он достал телефон, набрал номер. Гудки шли долго, прежде чем на том конце ответили. — Ну, любимый, я занята, не могу говорить. – Пробормотал голос его жены в динамике, а потом какое-то копошение и хихиканье. – Хах, перестань~ Звонок сбросился. Айбер отшвырнул телефон, и тот с приятным хрустом разбился. *** Фотография Бейонда Бёздея не отпускала — этот взгляд, эта улыбка, будто он знал что-то, чего не знал никто другой. Лайт провёл мышкой, листая файлы. Досье было огромным — сотни страниц допросов, психологических портретов, анализ почерка, записи с камер наблюдения, схемы мест преступлений. Эл молчал, позволяя ему впитывать информацию. Он сидел на корточках, подтянув колени к груди, и время от времени отправлял в рот очередную конфету — механически, не чувствуя вкуса. Прошло несколько часов. За окном стемнело. Лайт читал, не отрываясь, делая пометки в блокноте, который нашёл в ящике стола. Его почерк становился всё более резким, угловатым — признак того, что он злился. Психологический портрет Бейонда, составленный Элом, был пугающе точным: нарциссическое расстройство, потребность в контроле, патологическая чистоплотность как проекция внутреннего хаоса, который он не мог контролировать и прочее. Б убивал не ради удовольствия — он убивал, чтобы доказать свою исключительность. И главной мишенью был Эл. — Он не просто хочет тебя уничтожить, — сказал Лайт, откидываясь на кровать. — Он хочет, чтобы ты наблюдал. Чтобы ты видел, как рушится всё, что ты построил, и знал, что ничего не можешь сделать. Это игра. Шахматы, где он играет белыми. Эл посмотрел на него с неожиданной теплотой. — Быстро же ты это понял, Лайт-кун. — Мир для него — сцена, а люди — марионетки. Но у него есть слабость. — Какая? Лайт переключил страницу и ткнул пальцем в раздел с психологической экспертизой. — Он хочет, чтобы его поняли. Каждый его «спектакль» — это послание, зашифрованное для тебя. Он не может просто убить — он должен объяснить, почему. Это тщеславие. А тщеславие — это дверь, которую можно открыть. Эл медленно кивнул. Впервые за долгое время в его глазах мелькнула искра — не надежда, нет. Что-то более сложное. Признание. — Ты опасен, Ягами Лайт, — сказал он тихо. — В хорошем смысле. Лайт промолчал. Он не был уверен, что Эл прав. Внутри него что-то горело — холодное, яростное. Он хотел поймать Бейонда не только ради справедливости. Он хотел стереть его с лица земли за то, что тот посмел угрожать Элу. Он закрыл ноутбук и повернулся к Рюдзаки. Тот всё ещё сидел на корточках, но теперь его поза казалась не защитной, а скорее… уязвимой. Лайт протянул руку и коснулся его плеча. Эл вздрогнул — едва заметно, но Лайт почувствовал. — Тебе нужно поспать, — сказал Ягами мягко. — Ты не спал нормально... — Я не могу, — признался Эл. — Мне нужно раскрыть это дело, пока он не добрался до кого-то из детей или до тебя. Лайт сжал его плечо сильнее. — Ложись, — сказал Лайт, кивая на кровать. — Я посижу рядом, ничего не случится. Эл колебался. Потом медленно поднялся, выпрямился — и Лайт впервые осознал, насколько тот на самом деле высокий. Рюдзаки лёг на диван, свернувшись калачиком. Он выглядел… маленьким. Уязвимым. Совсем не таким, как детектив L, которого боялась половина преступного мира. Лайт сел на пол рядом с кроватью, прислонившись спиной к стене. Он слышал, как выравнивается дыхание Эла, как напряжение постепенно уходит из его тела. Через несколько минут Рюдзаки заговорил — тихо, почти шёпотом: — Лайт? — Мм? — Спасибо. Лайт улыбнулся в темноте. — Спи. Я здесь. Ягами сам не заметил, как тоже уснул... Зато разбудил их ранним утром Роджер, учтиво постучавшись в дверь с подносом кофе. Он остановился на пороге, на мгновение задержав взгляд на Лайте, всё ещё сидевшем на полу у кровати, и на Эле, который, судя по позе проснется с заломами во всём теле. Ягами проснулся первым — от скрипа двери, — и, моргнув, выпрямился, чувствуя, как затекла шея. — Доброе утро, — негромко произнёс Роджер, ставя поднос на прикроватную тумбочку. — Прошу прощения, что так рано. Но у нас мало времени. Эл открыл глаза — без всякого перехода, словно и не спал вовсе. Он посмотрел на Роджера своим обычным, чуть отстранённым взглядом, взял чашку и обхватил её обеими руками, согревая пальцы. — Через час, — продолжил Роджер, — всех детей и персонал перевезут в новый филлиал приюта Вамми, в Портсмут, под руководство новой директрисы мисс Q. Машины уже готовы. Все активно собираются. Лайт напрягся. Он взглянул на Эла, но тот не сводил глаз с Роджера. — Я хочу оставить Мелло и Ниа здесь, — сказал Эл ровно, без вопросительной интонации. — Вместе со мной и Лайтом. Роджер поднял брови. — Здесь? В этом здании? — Мелло и Ниа будут помогать. Они способны. Мелло — импульсивен, но сообразителен. Ниа — холоден и внимателен. Я буду их курировать. Они останутся под мою ответственность. Роджер помолчал, переводя взгляд с Эла на Лайта. Лайт сидел неподвижно, стараясь не выдать удивления. Он не ожидал, что Эл захочет оставить именно этих двоих. Мелло и Ниа. Двух самых одарённых — и самых проблемных — воспитанников Вамми. Роджер кивнул, бросил последний взгляд на поднос — убедиться, что всё в порядке, — и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В комнате повисла тишина. Лайт медленно выдохнул. — Ты не спросил меня, — сказал он. Эл повернулся к нему. В его тёмных глазах не было ни тени извинения — только спокойная, почти отстранённая уверенность. — Ты бы согласился, — ответил он. — Ты же сам сказал: ты здесь. *** — Ли-сан, у тебя всё готово? — Бейонд, перевоплотившийся в шикарного блондина с карими глазами в дорогущем костюмчике, зайдя в комнату, облокотился о дверной проём. — Да, держи. — Ли, поправляя балаклаву на лице, протянул ему фальшивые документы. Бейонд взял паспорт, лениво перелистал страницы, задержавшись на фотографии. С неё смотрел всё тот же блондин — безупречная стрижка, лёгкая полуулыбка, дорогой пиджак. Он удовлетворённо хмыкнул. — Неплохо. Даже очень неплохо. Ты превзошёл себя, Ли-сан. — Старался, — сухо отозвался Ли, складывая руки на груди. — Легенда чистая. Никаких следов. Родился в Осаке, учился в Лондоне, работал в инвестиционной фирме. Родственники все в Нидерландах. Друзья - единицы. Идеальный призрак. — Идеальный призрак, — повторил Бейонд, убирая документы во внутренний карман пиджака. — Мне нравится. Знаешь, — он поднял взгляд на Ли, и в карих глазах мелькнула знакомая, холодная насмешка, — надеюсь у тебя всё получится, любовь моя. Не забудь заглянуть в приют Вамми на обратном пути. Ли не ответил. Только чуть заметно напрягся — плечи под чёрной курткой стали жёстче. — Эй, у меня слишком много работы, давай ты, — сказал он наконец. — Ладно, — эхом отозвался Бейонд. Дверь закрылась. Ли постоял ещё несколько секунд, глядя на неё, потом подошёл к окну. На улице Бейонд — теперь безупречный блондин в дорогом костюме — садился в чёрный автомобиль, угнанный часа два назад. Машина мягко тронулась и растворилась в утреннем тумане, направляясь в Винчестерский собор. Ли стремительно отошел от окна, заходя в комнату к Уве. Попрощался с Фоксом он, потрепав его по коротким черным волосам. – Помнишь, что мы с Б говорили тебе утром? – Нежно спросил Лихо. – Да, Ли, помню – Мальчик с неохотой оторвался от рисования, которым был очень увлечён, и посмотрел в пленительно-голубые глаза собеседника. – Вы скоро вернётесь, еда на плите, если что разогреть, никому не открывать, никуда не выходить. Если к вечеру завтрашнего дня никто из вас не возвращается, идти по адресу, который вы мне оставили. — Умница, Фокс, я обязательно захвачу тебе чего-нибудь сладкого по дороге назад. *** Линда нашла Ниа в библиотеке — в самом дальнем углу, где между стеллажами стоял старый письменный стол, за которым он обычно сидел. Ниа не читал. Просто смотрел в окно, на серое утреннее небо, и вертел в пальцах фигурку Мелло. — Ниа. Он обернулся. Линда стояла в проходе, прижимая к груди папку для рисунков. В их маленьком мире Вамми она всегда была тем человеком, который не задавал лишних вопросов. Просто рисовал. Просто был рядом. — Ты уезжаешь, — сказал Ниа. Не спросил — констатировал. Линда кивнула. Подошла ближе, села на край стола, не спрашивая разрешения. Ниа не возражал. Он вообще редко возражал ей. — Через двадцать минут автобус, — сказала она тихо. — Роджер сказал, что мы не можем остаться. Только ты и Мелло. — Знаю, — Ниа отложил фигуру. — Рюдзаки так решил, по воле Эл. Они будут расследовать. — Ты злишься? Ниа помолчал. Потом посмотрел на неё — своими странными, черными, чуть отстранёнными глазами. — Нет. Он прав. Мелло и я — мы полезны. Остальные — нет. Это логично. Линда вздохнула. Она знала этот тон. Ниа всегда так говорил, когда хотел убедить себя в том, что чувства не имеют значения. — Логично, — повторила она. — Значит, ты не против, что я уезжаю? Ниа отвёл взгляд. — Я не сказал этого. Линда улыбнулась — мягко, чуть грустно. Она открыла папку и достала лист. На нём был портрет — Ниа с его любимым роботом в руке. Свет падал на его лицо, и в рисунке было столько тепла, что Нэйт на мгновение замер. — Я рисовала его всю ночь, — сказала Линда, протягивая лист. — Хотела закончить. Ниа взял рисунок обеими руками — бережно, как что-то хрупкое. Он долго смотрел на него, потом поднял глаза на Линду. — Спасибо. Одно слово. Но Линда услышала в нём больше, чем Ниа сказал бы за час. Она соскользнула со стола и обняла его — крепко-крепко. Ниа не сопротивлялся. На секунду он даже прижался к ней, как обычный ребёнок, которым он, в сущности, и был. — Пиши, — прошептала Линда ему в макушку. — Я буду ждать. — Буду, — ответил Ниа и в ответ протянул ей фигурку себя. Она взяла её, разомкнув объятия, вытерла глаза — быстро, украдкой, — и вышла из библиотеки, не оборачиваясь. Ниа остался сидеть, держа рисунок. За окном туман медленно съедал очертания деревьев. *** Мелло стоял, привалившись спиной к стене, и смотрел в пол. Кулаки сжаты. Челюсть стиснута. — Мелло. — Уйди. — Мелло, я— — Я сказал, уйди! — Мелло резко вскинул голову. Глаза горели — зло, отчаянно, по-детски. — Ты уезжаешь. Всё решено. Роджер уже подписал бумаги. Рюдзаки даже не стал слушать. Мэтт остановился в двух шагах. Он был спокойнее — всегда был спокойнее, — но в уголках губ залегла упрямая складка. — Я пытался, — сказал он. — Ты знаешь, что я пытался. Я говорил с Роджером. Говорил с Рюдзаки. — И что? — Мелло шагнул вперёд. — Что они сказали? Что ты недостаточно полезен? Что ты не тянешь? Что ты — балласт? Мэтт вздрогнул. Мелло попал в цель — и сам это понял. Но было поздно. Слова уже вылетели, острые, как осколки. — Я не это хотел сказать, — глухо произнёс Мелло, но было видно, что он не отступит. Гордость не позволяла. — А что ты хотел сказать? — Мэтт смотрел на него прямо. — Что я тебе не нужен? Что тебе будет лучше без меня? — Я не— — Тогда почему ты злишься на меня? — Мэтт повысил голос — впервые за всё время. — Это не я решил. Это Эл. Роджер. Рюдзаки. Система. Я тут ни при чём. — Потому что ты мог настоять! — закричал Мелло. — Ты мог отказаться! Ты мог сказать, что не поедешь! Ты мог— — И что бы это изменило? — Мэтт шагнул к нему, и теперь они стояли лицом к лицу. — Меня бы вышвырнули. И тебя бы это устроило? Досаточно это потешило бы твоё раздутое эго? Тишина. Густая, тяжёлая. Мелло отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Его лицо исказилось — ярость, обида, что-то ещё, что он сам не мог назвать. — Уезжай. Проваливай. — сказал он тихо. – Мне безразлично. Мэтт постоял ещё секунду. Потом кивнул — коротко, резко — и развернулся. Его шаги удалялись по коридору, и каждый звук отдавался в груди Мелло тупой болью. Он остался один. Прислонился к стене, сполз по ней на пол. Обхватил голову руками. Он знал, что был неправ. Знал, что Мэтт не виноват. Знал, что кричал не на него — на Эла, на Роджера, на весь мир, который снова решал за него. Но извиниться не мог. Не умел. Не сейчас. Где-то в конце коридора хлопнула дверь. Мелло поднял голову, посмотрел в пустоту и прошептал — так тихо, что никто не услышал: — Прости.