Любимый.

Мифрина молчала, я не смотрел на неё, боялся встретиться с ней взглядом, она медленно подошла ко мне, сама взяла в ладони моё лицо и повернула к себе. В её тёмных глазах-омутах я видел бурю эмоций, но в основном радость и счастье. Мой мотылёк улыбался и плакал, всё ещё молча, смотря на меня. — Мифрина, — сказал я тихо, — почему ты плачешь? — Эрран… Ты всё ещё думаешь, что не достоин любви? Но ведь это не так… Я думала, что ты и видеть меня больше не захочешь. Но ты… Я хотела сделать для тебя хоть что-то, чтобы ты мог поверить в то, что ты достоин большего. Эрран, я люблю тебя! Ты тоже мне многое дал! Многое мне позволил осознать!.. — По щекам Мифрины потекли слёзы, но она всё ещё улыбалась. — После того, что ты сказал мне… я просто не могу отпустить тебя. Нет, я не хочу! Я хотела просить тебя остаться, но была уверена, что ты откажешься. Не хотела, чтобы ты чувствовал себя привязанным ко мне, обязанным мне… Нет! Я решила дать тебе свободу выбора. Но сейчас… Эрран, прости, но я прошу, останься… со мной. От услышанного я почувствовал мгновенное счастье, которое заполонило всё моё тело. Ослепительная и нежданная радость вдруг свалилась на меня, но и в ту же секунду смешалась с изумлением, за которым пришёл и страх. «Я, наконец-то свободен, — думал я, — признаюсь в любви к ней, узнаю, что чувства взаимны, но… я не могу представить себя рядом с ней… Как я — раб, пускай бывший, тем не лучше, могу быть рядом с госпожой?! Такой, как она…» Сердце сжало в тиски, радость начинала тускнеть под тяжестью этих осознаний. — Мифрина, милая… — сказал я, стараясь держать себя в руках, — я отдал бы всё на свете за то, чтобы остаться с тобой… Я так счастлив, что услышал от тебя эти слова… Мифрина… я люблю тебя всей душой, но обузой тебе быть не хочу. Я не могу быть с тобой, как равный тебе… Это нонсенс. Ты госпожа… а я пустое место. — Не смей так говорить, — возмутилась она, — не смей, я не желаю этого слышать, это не правда! Никакое не пустое… нет… Мне всё равно, что ты был рабом. Я освободила тебя, а значит могу быть с тобой, если ты хочешь этого, если мы оба этого хотим. — Пойми же, я не хочу портить тебе жизнь, не хочу быть балластом… Ты добра, мила, чудесна… Твоя любовь для меня, как дар Богов. Но я не могу принимать твою любовь, как милостыню. Я на такое не пойду… — Этого и не нужно. Эрран, если ты так хочешь получить доказательства того, что достоин меня, ты можешь сам себе это доказать. — Она серьёзно и решительно смотрела на меня. — Ты можешь больше, чем ты думаешь. Слова её повисли в воздухе, заставив меня крепко задуматься: «Но что я могу? Я ничего не умею. Как мне показать то, что я достоин, если я вовсе себя достойным не считаю?!» — Мифрина, я раб… всё ещё и всю жизнь… я ничего не умею. Ничего из себя не представляю. — Но это не так, Эрран. Ты умён, ты эрудирован. Быть может, тебе не хватает образования, это поправимо. Не хватает опыта, это дело наживное. Никогда не поздно начинать жить, Эрран. Я не желаю видеть тебя ни рабом своим, ни слугой. Но я могла бы увидеть тебя своим партнёром. — Мифрина, — я усмехнулся, — скажешь тоже… — Дослушай, — строго сказала девушка, беря меня за руки, — я знаю, что говорю. Твоя способность хорошо всё запоминать, схватывать на лету услышанную информацию — всё это поможет тебе очень быстро внедриться в любое дело. И располагать ты к себе умеешь… Чего не умею я. — Мифрина поджала губы и опустила взгляд. — Я плохо схожусь с людьми. А ты смог бы мне помочь в этом. — И на что тебе это? — Мои картины, — она вновь на меня посмотрела и улыбнулась, — хочу их продавать. И для этого мне нужен тот, кто легко к себе располагает, хорошо понимает специфику общения с людьми, а также тот, кто ценит моё искусство, кто познал его, кто примерил его на себе. — На лице её затеплилась улыбка, столь нежная, что я и сам не мог не улыбнуться. — Ты поймёшь, что ты можешь очень многое, используя свои лучшие качества, а не клеймя себя за вымышленные недостатки. Это звучало для меня как что-то невероятное: как надежда и одновременно, как вызов. В голове всё встало на места: «Я никогда не воспринимал свою память, как что-то важное, или особенное. Только Мифрина мне сказала, что это необычно и уникально, всё помнить из того, что когда-то слышал. Общение с людьми было частью моей работы всю мою жизнь… Это уже стало таким же базовым навыком, как умение заснуть. Я и правда могу расположить к себе, и далеко не только внешностью, ведь со мной зачастую приходили просто поговорить. Как и Мифрина… Партнёрство — не рабство, не милостыня, а равенство, к которому я хочу стремиться, чтобы быть достойным моего Мотылька. И её чувства ко мне… Я не могу подвести Мифрину и подорвать её доверие к себе, разочаровать её любовь. Нет… Если такая, как она меня полюбила, то я и правда чего-то да стою…» Я сам не верил в то, что происходит, но словам любимой верить очень хотел. Я понял, что могу доказать свою ценность не только Мифрине, но и самому себе. А доказав это, буду счастлив быть рядом с той, кому отдал сердце, и той, что отдала своё сердце мне.

***

Впопыхах я вбежал в павильон выставочного зала, там меня уже ждал устроитель выставки. Пожилой седовласый мужчина в красном бархатном костюме недовольно глянул на меня, делая вид, что я опоздал не на пару минут, а на несколько часов. — Простите, сударь, — сказал я, старясь отдышаться, — поехал не по той улице… Я, честно говоря, пока плохо ориентируюсь в столице. Перепутал Эльфийские Сады и Дендрарий… Прошу меня простить за такую оплошность… — К-хм… сударь, стоит адреса хотя бы записывать, — чванно произнёс имперец, пряча руки за спиной, — или выезжать с запасом. Не одному же мне открывать выставку. А времени всё меньше. — Ничего, — усмехнулся я, — всё успеем. Картины уже висят, дело за малым, лишь открыть их. Приступим? — Как Вам будет угодно. Чопорный старик медленно подошёл к первой картине, накрытой полотном, и лёгким движением руки освободил раму, которая даже не шелохнулась. На минуту он залюбовался на изображение. — Акварель, — подметил он, — не Вы ли были моделью, господин Эрран? — Ваш покорный слуга, — задорно ответил я, подмигнув, — он самый. Это был один из первых моих портретов. — Вижу, этот кулон какой-то особый талисман? — Он указал на украшение на моей груди. — Я приметил его и на других работах — Ах это, — я глянул на серебряную подвеску с синими камушками, похожими на мотылька, — подарок от художницы. — Любопытно. — Имперец тихо посмеялся и направился к следующей картине. — Не расскажете ли, любезный, откуда такое название? Мотылёк из Садрит Моры. Любопытное решение для выставки. — Госпожа Мифрина прибыла из Садрит Моры на Вварденфелле, — пояснил я, — там же и состоялась её первая выставка три года назад. Ну, а мотылёк… — Вдруг я услышал за спиной мягкие и скромные шаги маленьких ножек в туфельках и шуршание подолов одеяния. — Мотылёк уже прилетел. Я обернулся. В зал вплыла Мифрина в изящном синем платье, пошитом по сиродильской моде. Волосы были распущены и заколоты лишь сверху по краям, как принято носить у столичных див. Мотылёк любила примерять моду региона, в котором устраивала выставку. В Скайриме она с радостью оделась в меха и шубы, когда выставка была в Виндхельме, где сам ярл заказал у неё портрет. В Даггерфолле Мифрина примерила струящееся платье, облегающее фигуру, с непривычно для неё открытым верхом. А в столице захотела быть построже, синее платье, хоть и было с очень кокетливым вырезом, но всё же достаточно сдержано. Видя свои картины в этом зале, Мифрина скромно улыбалась, заметно смущаясь. Я подошёл к ней и обнял, радуясь её прибытию. — Ну что, Мотылёк, — спросил я, — ты готова явить своё искусство Имперскому Городу? — Можно сказать нет? — Она похихикала, стараясь скрыть то, что очень нервничала. — Мне сообщили, что сам Император заинтересовался выставкой. Он и его сыновья прибудут сюда, чтобы увидеть это всё… Я… не знаю, что сказать… — Император, — восторженно воскликнул я, — это же здорово! Сам Уриэль Септим решил почтить нас своим визитом… Невероятно. Радоваться надо, милая. — Я радуюсь. Просто волнуюсь. — Не волнуйся, любовь моя. — Смотря на мою милую нежно и трепетно, я приобнял её и поцеловал в лоб. — Мы с тобой пережили столько выставок, что сами Боги приведут к нам Императора, чтобы и он признал твоё мастерство! Она смущённо и скромно поцеловала меня в щёку. Мой Мотылёк был счастлив, как никогда, и я вместе с ней. Светлый зал, полный её ярких картин, играл красками и текстурами холстов, создавая ощущение возвышенности и утончённости, а главное восхищения, ведь всё это было написано одним человеком. Три года пролетели в вихре работы и творчества. Выставки следовали одна за другой, Мы начинали с Садрит Моры, потом Вивек, Балмора, а дальше Морнхолд, мы объездили весь Морровинд, позже начав покорять и континент. Каждая выставка — новый шаг к признанию таланта Мифрины, и каждая — плод наших совместных усилий, где мои организаторские способности, которые, как оказалось, у меня есть, стали не менее важны, чем художественный дар Мифрины. Поначалу мне было нелегко справится с комплексом бывшего раба. Однако, я так хорошо мог расположить к себе окружающих, что такое моё неприятное прошлое довольно быстро отошло куда-то в закулисье. Если не говорить людям о своей подноготной, то никто ничего и не поймёт. Я получил образование, с подачи Мифрины, и мог всецело помогать ей распространять её искусство, пока она писала новые чудесные картины. Мифрина была и меценаткой, а также очень много отдавала на благотворительность. Довольно часто покупала рабов, чтобы их освободить. Я перестал удивляться тому, как сильно радовались освобождённые. Кому хочется быть вещью? Но это было не только время упорного труда. Это было время безграничного счастья, время, когда мы учились жить вместе, поддерживать друг друга, делиться радостями и преодолевать трудности. Наша любовь становилась все сильнее и крепче с каждым прошедшим днем. Я будто стал другим человеком, в другом мире, в другой жизни. Всё моё прошлое стало размываться и постепенно я перестал вспоминать всё это, думая лишь о новых свершениях и познаниях. И вот мы наконец добрались до Сиродила. По началу Мифрина хотела устроить выставку в Чейдинхоле, но позже её работами заинтересовался столичный дом искусств, который и пригласил её в Имперский Город. Этот день был важен не только дня Мифрины, как художницы, не только для меня, как того, кто любил её, поддерживал и искренне восторгался. Этот день был важен для всей Империи, ведь это была настоящая победа, равная величайшим подвигам известнейших героев. Для меня это ощущалось именно так. Даже предстоящее посещение Императора казалось второстепенным по сравнению с нашим собственным триумфом: мы прошли этот путь вместе и готовы были идти дальше, преодолевая любые преграды. Ведь мы уже столько пережили. Наша любовь, крепкая и нежная, расцвела, как бутон розы, под лучами солнца, и теперь сияла ярче всех драгоценностей императорского дворца. Это была не просто выставка картин, это было торжество любви и свободы, торжество двух сердец, наконец-то найденных друг другом.