Часть 2

Сынмин не слышал ничего от Хенджина весь вчерашний день. Тот только утром сказал, что будет занят и перезвонит, как только освободится, а после этого пропал. Сынмин, конечно, не из тех, кто контролирует каждый шаг своего партнера, но ему было любопытно. Все же, это его первые нормальные отношения, и иногда он много задумывается, что на самом деле правильно, а что – перебор. Эти отношения быстро начались и также быстро развивались, что было очень нехарактерно для Сынмина: он никогда не подпускал кого-то так близко к себе. Но Хенджин, на самом деле, прекрасен, и отношения с ним – самое лучшее, что случилось с Сынмином.  С одним минусом конечно. Теперь он волнуется не только за Минхо, а уже за обоих близких людей, участвующих в этих бессмысленных боях.  За эти три месяца Сынмин так и не смог уговорить Хенджина бросить все это, и поэтому ему приходилось все же присутствовать на боях и надеяться, что Хван все-таки выиграет. Раз уж делается это ради денег, пусть хотя бы их он получит. С минимальным ущербом, желательно. По крайней мере, и Хенджин, и Минхо пообещали, что с друг другом драться больше не будут, хотя часто шутили, что за это могли получить хорошие деньги и поделить между собой, что очень сильно злило Сынмина. Слишком уж эти двои привыкли к этому и не видят ничего плохого в постоянно разбитых носах. И хотя Хенджин в реальной жизни был совсем другим человеком, все же было необычно видеть, как он меняется на ринге. Он научился лучше контролировать свои эмоции и стал чаще выигрывать, но все же Сынмина часто волновал этот дикий взгляд, направленный на соперника. Полная противоположность того нежного, каким он смотрел на Мина.  А так, если не считать этих нюансов, все остальное у них просто прекрасно.  Они много гуляли вместе и, несмотря на попытки Сынмина уговорить Хенджина сохранить свои с трудом заработанные деньги, Хван все время водил своего парня в разные места и иногда даже в дорогие рестораны. Спорить с этим всегда было бесполезно. Вообще Хенджин – просто ходячее противоречие. Утром он дарит цветы, а вечером набивает морды за деньги.  Иногда, в моменты, когда лицо Хенджина оставляло желать лучшего и выглядело, мягко говоря, не очень, они зависали дома. Сынмин сидел на его крепких бедрах и пытался залечить его раны. Он собрал целую аптечку, чего, к удивлению, раньше у Хвана не было.  Сынмин целовал каждую рану и крепко обнимал, желая взять всю боль себе. А когда заживали раны, они целовались долго и жарко. Все свои чувства в это выливали и, кажется, были счастливы вместе.  *** Наутро Сынмин все же получает сообщение от Хенджина: «Можешь приехать ко мне сейчас?»  Сынмин быстро собирается и, даже не позавтракав, мчится к чужому дому, мысленно подгоняя изо всех сил маршрутку. Город, к сожалению, почти круглосуточно стоит в пробках, и поэтому Ким нервничает еще сильнее, сжимая пальцами лямки рюкзака, в котором, впрочем, нет необходимости – квартира Хенджина буквально стала для Сынмина вторым домом и там достаточно его вещей.  Пробка, кажется, растягивается на миллионы километров – Сынмину кажется, что он едет целую вечность. Пейзаж за окном не меняется, и даже машины на соседней полосе почти не двигаются, и это бесит. Но в итоге он-таки добирается до нужного района и бежит, спотыкаясь, к дому, в котором находится квартира Хенджина. Сынмин, нервничая, стучит в дверь, позорно для себя отмечая, что уже успел соскучился. Всего лишь день разлуки, а ему уже не терпится оказаться в объятиях Хенджина – разве так бывает? Дверь открывается через мгновение. На пороге стоит привычный Хенджин в излюбленной старой безрукавке. Но, все же, кое-что в нем изменилось. Например, короткие окрашенные волосы, теперь напоминающие дорогое красное вино. Опьянеть можно от одного только вида.  Но неожиданностью, к еще большему удивлению Сынмина, была вовсе не стрижка и новый цвет волос. Кое-что еще в Хенджине изменилось.  Под правой бровью Хенджина ненавязчиво блестит пирсинг. – Ты… – Сынмин открывает рот, пытаясь что-то сказать, но не успевает. Хенджин перебивает его, светя мягкой улыбкой. – Сперва заходи, потом – все остальное, – Сынмин звонко ойкает, оказываясь втянутым в теплую квартиру. Дверь за его спиной с тихим щелчком закрывается, а губы внезапно оказываются в сладком плену поцелуя. – Хенджин, – обескураженно шепчет Ким, не успевший за такое количество времени привыкнуть к таким резким переменам. – Давай пойдем в комнату, и я все тебе расскажу, – тихо шепчет Хенджин, прижимаясь губами к порозовевшей от смущения щеке. Квартира Хенджина хоть и однокомнатная, но довольно вместительная и просторная. Особенно спальня. Со старым, возможно, давно не актуальным для кого-то, но уютным для них обоих ремонтом. Сынмину нравится здесь абсолютно все: фотографии маленького Хвана с родителями, и один снимок, где он уже недовольно смотрит в камеру, уже с малых лет проявляя характер. Нравятся и маленькие рисунки, просто брошенные на столе, с разноцветными цветами и пейзажами, и, конечно, портрет Сынмина, висящий на самом видном месте, созданный, определенно, с любовью. Еще на столе красуется интересная лампа в виде сидящего деревянного человечка на тумбочке. И, конечно, большая кровать, при одном взгляде на которую щеки невольно наливаются красным. Они часто на ней просто лежат в обнимку и смотрят фильмы, но еще чаще занимаются любовью. И очень страстно. Поэтому щеки и краснеют. Сейчас все же не было времени вспомнить все это, когда они уже сидят на этой самой кровати. Сынмин очень ждет того, что ему скажет Хенджин. – Я бросил бои, – на одном дыхании говорит Хван, выпаливая это так быстро, словно он держит это в себе уже много лет, а не несколько часов. Волосы и пирсинг мигом отходят на второй план.  Сынмин не видел Хенджина всего лишь один день, а тот каким-то чудом успевает перевернуть свою жизнь с ног до головы. И жизнь Сынмина тоже. – Как? Почему сейчас? Как на это решился? – Сынмин спрашивает слишком торопливо, хватаясь за чужие ладони и встревоженно заглядывая в глаза. Разве он может нормально радоваться, не зная причины. Может быть что-то плохое случилось? Хенджина выгнали? Или что-то еще? Вариантов же может быть масса! – Каждый раз, когда ты приходил на мои бои, я не смотрел на тебя во время всего этого. Не хотел видеть в твоих глазах беспокойство и ужас. Но во время последнего боя я отчаялся и почти был уверен, что проиграю. Мне нужны было поддержка и мотивация, и я быстро посмотрел на тебя, – Хенджин глубоко вздыхает, нервно облизывая губы. – И то, что я увидел, было намного хуже, чем я себе представлял. Я победил благодаря тебе, ради тебя, но понял, что никогда больше не хочу видеть тебя таким напуганным и грустным. Точно не из-за меня. И, как я уже сказал в тот день в раздевалке, мне это все тоже не нравится. Я готов начать все сначала, с тобой. И ради нас.  Сынмин замирает, не зная, что сказать. Кажется, теперь он может радоваться, но он лишь застывает на месте, чувствуя, как быстро бьется сердце.  Хенджин бросил все это ради него. Все еще с трудом верится, что он так много значит для любимого человека.  Сынмин, не выдерживая прилива чувств, обнимает Хенджина, зарываясь пальцами в уже короткие волосы и вдыхая такой родной запах его тела. – Спасибо, – только и это сейчас может выдохнуть Сынмин, слишком перевозбужденный для другой реакции. – Это тебе спасибо. За то, что появился в моей жизни. Они, кажется, застывают друг напротив друга, теряя счет времени. Смотрят друг другу в глаза, все еще крепко держась за руки, пытаясь осознать все происходящее. Но, несмотря на всю сентиментальность момента, Сынмин не может не спросить: – А пирсинг, волосы? Как ты вообще успел? Когда? – он отстраняется, осторожно касаясь кончиками пальцев украшения. – Больно было?  –  Совсем не немного, – улыбается Хван. – Я всегда хотел этого, но из-за боев не мог сделать прокол. Получить удары в это место было бы адски больно. Тебе нравится? – Да, очень, – Сынмин улыбается, осторожно заправляя за ухо алую прядку и мягко касаясь ладонью чужой щеки, поглаживая кожу большим пальцем. – Мне кажется, тебе идет все, что угодно. Особенно такой прокол. Хенджин улыбается, чувствуя себя внезапно смущенным, и щекой к теплой ладошке жмется, прикрывая глаза от переизбытка чувств. Разве можно быть настолько чудесным? Сынмин волнует его сердце так сильно, что иногда кажется, будто оно вот-вот готово выпрыгнуть прямо ему в руки, чтобы остаться там навсегда.  – Спасибо, Минни. Я рад, что тебе нравится. – Главное, чтобы это нравилось тебе, – Сынмин улыбается так нежно, что у Хенджина слезы на глазах наворачиваются. От такого проявления чувств действительно тянет проплакаться, но Хенджин сдерживается. У него есть идея, как выразить свои чувства.  – Я люблю тебя, – тихо-тихо, словно доверяя самую большую тайну, шепчет Хван и аккуратно притягивает Сынмина к себе, обнимая за талию и крепко прижимая к себе. Ким охает, оказываясь внезапно сидящим на крепких бедрах, и невольно укладывает ладони на широкие плечи, не совсем понимая, что происходит. – Джинни?  – Я люблю тебя, – повторяет Хенджин, мягко поглаживая Сынмина по спине, и мягко трется кончиком носа о чужой. И этот момент кажется настолько интимным, что улыбка сама просится на губы.  А потом Хенджин, наконец, целует. Нежно и ласково, так, как не целовал никогда. И Сынмин, конечно, отвечает, вплетая пальцы в алые пряди, чуть оттягивая. Он жмурится, чувствуя слишком много эмоций, чтобы справиться с ними хоть как-то, и выгибается в спине, когда горячая ладонь забирается под тонкую ткань футболки. И это ощущается слишком невероятно. Хенджин целует осторожно, как в первый раз. Ласкает, касается аккуратно, улыбается, когда Сынмин жалобно хнычет. Ему мало, слишком мало, поэтому он ближе жмется, стараясь получить больше, дольше, горячее. И кто Хенджин такой, отказывать своей прелести? Верно, никак.  Хенджин тихо охает, когда длинные пальчики вновь путаются в красных волосах, чуть оттягивая, жмурится, когда теплые губы ласково касаются украшения под бровью, и не выдерживает – укладывает свою драгоценность на кровать, нависая сверху. И Сынмин задыхается. Держать себя в руках в принципе сложно, когда происходит нечто подобное, поэтому Хенджин держит Сынмина. Так крепко, как может. Держит, гладит, ласкает – делает все, чтобы его мальчику было хорошо, приятно и… И жарко. И, о, Сынмин это оценивает.  Сынмин мечется по подушкам, тихо постанывая, когда горячие руки, секундой ранее стащившие с него футболку, оглаживают талию и скользят выше. И не остается ничего, кроме стонов, потому что реагировать как-то иначе просто не получается. – О, боги… Хенни… Хенджин замирает, услышав собственное имя из любимых уст, и наклоняется ближе, стараясь заглянуть в затянутые пеленой желания глаза. – Чего ты хочешь, мой милый? Сынмин облизывает пересохшие губы, размыкая их, чтобы ответить, но из груди вырывается лишь глубокий стон, когда Хенджин скользит ладонями ниже, крепко сжимая пальцами бедра, слишком чувствительные, чтобы не отреагировать.  Перед глазами пляшут светлячки, в голове – ни единой адекватно сформированной мысли. Все, на что хватает их обоих, это вновь слиться в поцелуе, наперебой шепча признания.  Такой Сынмин, податливый, нежный, жалобно поскуливающий и жмурящийся через раз, сводит Хенджина с ума. Ему хочется сделать больше – доставить удовольствие, приласкать, расцеловать – и, кажется, нет ни единой причины, чтобы, собственно, не начать доводить Сынмина до истерики.  Сынмин стонет, когда горячие губы накрывают бусинку соска, а крепкие пальцы все еще сминают бедра. Хенджин стимулирует две эрогенные зоны, о которых Ким даже не подозревал, и от этого настолько хорошо, что хочется плакать. И Сынмин не выдерживает, чувствуя текущую по щеке слезу, сорвавшуюся с уголка глаз.  – Хороший мой… – забвенно бормочет Хенджин, покрывая поцелуями обнаженную грудь, пока пальцы ловко открывают флакончик смазки, неизвестно как и когда оказавшийся на кровати. Сынмин стонет, хватаясь за алые волосы, и выгибается в спине, невольно разводя ноги. Такая близость для них в новинку, но это так приятно и хорошо, что стеснение просто отходит на второй план, уступая место желанию и чувствам. – Боги, как ты прекрасен…  Сынмин откровенно стонет от комплиментов и ахает, когда пальцы, испачканные смазкой, касаются входа, не проникая внутрь. Он цепляется за плечи Хенджина, стараясь притянуть ближе, и жмурится, когда горячие губы накрывают его собственные. Поцелуй выходит мокрым, даже несколько отчаянным, потому что им обоим мало, но первым не выдерживает Сынмин – он отстраняется с громким стоном, когда чувствует внутри один палец. Хенджин готовит его медленно и осторожно, никуда не торопясь, отвлекая от неприятных ощущений ласками, поцелуями и касаниями. И, кажется, все проходит вполне успешно, когда уже два пальца упираются в простату, а Сынмин с громким стоном выгибается в спине до хруста пояснице. Он мечется в постели, хватаясь руками за простыни, и дышит через раз, пока губы Хенджина неожиданно оказываются на бедрах, в опасной близости от явного возбуждения.  – Хенни… – Сынмин задыхается, с трудом шепча любимое имя, и кричит, когда чужие губы прижимаются ко влажной головке, а перепачканные смазкой пальцы вновь упираются в простату.  – Потерпи, малыш, потерпи. Ты почти готов, – шепчет Хенджин, покрывая ласковыми поцелуями бедра и не забывая уделять внимание пульсирующему возбуждению, пока аккуратно вводит третий палец. Сынмин, к счастью, даже не морщится, лишь шире разводит стройные ножки и снова вплетает пальчики в алые пряди, невольно сжимая. И Хван не может сдержать довольного мычания, слегка кусая так заманчиво попавшуюся на глаза тазовую косточку. Когда Сынмин оказывается готов, Хенджин, раскатав по члену презерватив, вновь оказывается сверху, укрывая младшего своим телом, крепко обнимая. Ким цепляется за чужие плечи, желая быть поближе, и тонко всхлипывая, чувствуя, как крупная головка растягивает вход. Губы вновь оказываются в плену поцелуя, и это настолько хорошо, что им обоим просто хочется плакать. Хенджин входит аккуратно, тихо выстанывая в припухшие губы, и ахает, когда Сынмин впивается ноготками в его плечи, царапая до красноватых следов. И это ощущается так правильно, что никто из них прекращать не собирается совершенно.  Хенджин замирает, когда входит до упора, и прижимается губами к покатому плечу, покрывая поцелуями ключицы и добираясь до изящной шеи, ловя тяжелые вздохи. Сынмин в его объятиях дрожит, стараясь прижаться ближе, и стонет, вновь чувствуя давление на простату. Хенджин аккуратно двигается – и с этого момента их маленькая вселенная, ограничивающаяся маленькой уютной квартирой, взрывается тысячами звезд. Хенджин двигается аккуратно, боясь сделать больно, и жмурится на каждый стон, слетающих с любимых губ. Сынмин под ним, влажный и нуждающийся, выглядит настолько невероятно, что относится к этому спокойно просто невозможно. Хенджин не выдерживает – жадно целует, обнимая младшего за талию, и двигается активнее, доводя Сынмина почти до восторженной истерики. Сынмин утыкается носом в чужую шею, плачет, стонет и хватается за старшего, умоляя о большем, желая получить еще. Ему Хенджина всегда мало, всегда не хватает, и все, что происходит сейчас, кажется какой-то сказкой. Чем-то невероятно волшебным, настолько, что осознавать сейчас себя просто невозможно.  – Я больше не могу… – судорожно шепчет Сынмин, впиваясь пальцами в чужие лопатки, когда чувствует, как ходит по грани. Он ровно дышит, нервно глотая воздух, мечется из стороны в сторону и скулит, когда Хенджин чуть увеличивает амплитуду движений, шепча что-то на покрасневшее ушко.  Сынмин слышит заветное: “Сделай это, милый”, и громко стонет, выгибаясь в спине. Перед его глазами взрываются звезды, в голове расплываются мысли, а с губ слетает громкий протяжный стон, который, кажется, долетает до самого Солнца. Хенджин замирает, находясь глубоко в Сынмине, и они заканчивают одновременно. Сынмин изливается на собственный живот, пачкая еще и Хенджина, пока внутри чувствуется тепло.  Хенджин тяжело дышит в изящную шею, слизывая чужой пульс, и осторожно покидает обмякшее тело, стаскивая презерватив. И, когда он, завязанный, оказывается в так удачно стоящей неподалеку урне, Хенджин вновь накрывает собой Сынмина, ласково целуя в губы. Ким тихо стонет, с трудом открывая глаза, и улыбается уголками губ, видя ответную улыбку. – Я так сильно люблю тебя, – тихо шепчет Хенджин, заглядывая в лучащиеся счастьем глаза. Сынмин в ответ тихо смеется, осторожно касаясь кончиком пальцев шарики пирсинга под бровью.  – Мне было настолько хорошо, что я совсем забыл об этой красоте. Хенджин смеется в ответ и мягко прижимается губами к кончикам пальцев, придерживая тонкое запястье.  И сейчас в мире нет никого, кто был бы так же счастлив, как они.