Глава 2. Чёрные розы

***

      Тихие распевные слова вплетаются в предрассветную тишину. Генерал не открывает глаз, не шевелится, даже старается не сбить дыхание, чтобы не прервать этой мольбы. Верховный жрец, Намджун уверен, стоит лицом к приближающемуся дневному светилу и взывает к своему беспощадному божеству:       — Владыка над жизнями, Смерти указчик! Пошли нам новый день, в котором не будет убитых! Дай храбрости робким, а сильным не дай утомиться! Уставшим дай силы, а юным — мастерства и упорства. Седых одари их последней бодростью в жизни! Пересчитай каждого воина перед битвой, и верни после боя всех до единого в строй!       Затем генерал слышит, как омега начинает двигаться. Чтобы посмотреть ритуальный танец начала дня, Нам приподнимает веки и рассматривает юношу сквозь ресницы. Тонкие руки взмывают над головой, кисти плавно качают воздух, пальцы сомкнуты так, словно удерживают на весу два прекрасных цветка. Несложно догадаться, что это за цветы, и какой они окраски. Генерал видит, что глаза омеги закрыты. Верховный жрец проходит привычный ритуал, не обращая внимания на происходящее вокруг него.       Однако Намджун замечает такое, от чего его глаза распахиваются. Наверное, от интенсивных движений венок расцарапал кожу омеги, и теперь кровь тонкими струйками стекает по лицу юноши, по его вискам и шее. Сам же венок продолжает оставаться свежим и прекрасным. Если принюхаться, Намджун уверен, можно почувствовать их тонкий пьянящий аромат. В своей жизни воина Намджун срывал цветы нередко, но никогда не следил, что с ними бывало потом. Однако где-то в глубине души альфа понимал, что ни один цветок не сможет три дня быть сорванным и не увянуть!       Генерал, не заботясь больше о внимании омеги, вскакивает, быстро приближается к Джину и протягивает руки к его голове. Однако тот, даже с закрытыми глазами, чувствует угрозу и резко отшатывается, взмахнув опахалом ресниц, и прожигает воина недовольным взором.       — Ты обещал, что я не пострадаю, даже если мой Бог не даст тебе того, что ты у него просил! — упрекает генерала омега. — Я молюсь за тебя и твоё войско! Я не покидаю ваш лагерь, хотя больше не являюсь Верховным жрецом, и пользы от меня, в принципе, никакой. Но я молюсь, делаю, что умею! Не прикасайся ко мне, воин! Может, у меня ещё получится вернуться в храм хотя бы простым жрецом.       — Ты этого так хочешь? — удивляется Намджун, отступая. Он-то думал, что этот юноша остался с ним, потому что влюбился в своего пленителя. А тут вон что, обязанность жреца… Альфа уточняет: — Ты говорил про какие-то условия для возвращения в храм. Извини, я тогда не дослушал тебя. Но сейчас готов услышать и помочь по мере своих сил. Так что ты должен сделать, чтобы вернуться?       Джин старается выглядеть равнодушным, но сильно смущается, отворачивается, краснеет. Затем, словно кидается в воду:       — Ты меня использовал, как омегу? То, что между нами было — можно считать, что я потерял целомудрие?       Намджун растерянно смотрит на Джина. Он интересуется:       — С тобой хоть раз в жизни было что-то подобное?       — Давно, почти десять лет назад. Но тогда мне просто снились сны, рядом со мной не было альфы. А теперь ты был рядом и трогал меня! Моё тело отозвалось на твои действия. Я больше не невинен?       Что сказать этому юноше? Намджун понимает, что физически он практически не навредил этому обеспокоенному мальчишке. Но как на это посмотрит их божество? Ведь, как ни крути, жрец отдался другому альфе. Можно это так назвать? Его могут наказать? Или омега сам придумает себе наказание? Чем дольше генерал молчит, тем сильнее проявляется отчаяние на лице Верховного жреца. Поэтому Намджун говорит:       — Твоё тело осталось девственным, если тебе нужно будет пройти какую-то проверку, никто ни о чём никогда не догадается. Но насколько твоя душа лишилась целомудрия — судить только тебе.       — Я отмолю! — уверенно говорит Джин. — Буду молиться всё время, пока не сплю, и моё божество меня пожалеет, я уверен. Ведь до этого я был его примерным омегой, в моих мыслях никогда не было ни одного альфы! Меня должны простить, ведь так?       Альфа кивает, чтобы успокоить мальчишку.       — Какое следующее условие, чтобы тебе вернуться в храм? — напирает Намджун на разоткровенничавшегося омегу.       — Самое… Ещё одно условие, чтобы вернуться на гору — самое простое: собрать тысяча бутонов чёрных роз…       — Это не так уж просто — тысяча бутонов! — возмущается генерал.       — Голыми руками, — тихо завершает Джин.       — Что? — буквально рычит Намджун. — Кто установил такой порядок? Да твои руки станут лохмотьями после первых трёх бутонов! Жрец, не сходи с ума, выбрось эту идею — вернуться в храм! Просто оставайся жить в миру!       Джин садится, расправив плечи и приподняв подбородок.       — Генерал, что ожидает воина, который покидает обучающий лагерь или поле боя?       Намджун напрягается, вспоминая, какие именно наказания перечисляли их учителя:       — Если воин постарается скрыться из лагеря, учебного или военного, его объявят дезертиром и заочно приговорят к казни. Его семья будет навсегда отстранена от двора, лишится всех материальных благ, все его братья будут отвергнуты обществом. Если кто-то попытается помочь дезертиру, то его казнят вместе с преступником. Самому покинувшему битву или лагерь грозит казнь на месте, как только его обнаружат. Но мы стоим на страже мира в стране, поэтому к нам такие строгие требования. Только вы — не воины!       — Нет, мы не воины, генерал, — кивает Джин. — Мы — никто в этом мире. Как только нас забирают в храм, для этого мира мы умираем. Если кто-то узнает, что ты — бывший жрец, с тобой можно делать всё, что вздумается, ведь тебя нет в этом мире, а значит и наказания никакого не будет. Нас можно убивать, порабощать, забивать камнями. Нет, не так: каждый, кто узнает, что я — бывший жрец, обязан сделать так, чтобы я начал молить своего бога о смерти! Поэтому мне необходимо вернуться в храм… Чтобы просто выжить.       Намджун опускается рядом с омегой на колени и заглядывает в глаза:       — Обязаны порабощать? Джин, я могу… забрать тебя себе. Для всех ты будешь моим рабом, а моё никто не посмеет трогать! Обещаю, что никогда…       — Нет! — прерывает его омега. — Я родился свободным, таким и умру. Мне осталось совсем немножко, и я окажусь с моими братьями у ног своего божества, который сделает меня самым счастливым из перешедших из жизни в его храме.       — Что это значит? — снова возмущается генерал. — Ты считаешь, что должен скоро умереть? Ты ведь так молод! Это противоестественно — умирать молодым, красивым, полным сил!       Джин опять отворачивается и очень тихо говорит:       — Генерал, а видел ли ты в моём храме хоть одного старого жреца?       Намджун вспоминает. Кроме Бога Войны храм есть у Бога Плодородия. Есть небольшой павильон у Бога Смерти. И так, по мелочи кто-то верит в каких-то божков, которым храмов не строят, а просто просят чего-то, походя: поможет — спасибо. Не поможет — не сильно надеялись на такого неавторитетного истукана! Однако жрецы в храме Бога Войны и впрямь всегда юные и прекрасные. Альфа опять смотрит в равнодушные глаза омеги.       — Как?.. Как вы умираете, Верховный жрец?       Юноша вздёргивает подбородок чуть выше, но старается, чтобы голос звучал спокойно:       — Не зови меня так, генерал. Я больше не Верховный жрец и уже никогда им не буду. Меня звали Джин. Наверное, придётся снова откликаться на это имя.       — Хорошо, Джин. Меня можешь звать Намджун. Так почему вы умираете так рано?       Теперь омега опустил голову так, словно собирался опять принять молитвенную позу.       — Я не знаю… Просто каждый Верховный жрец живёт не дольше пяти лет. Я уже готовился отдать свой пост другому жрецу. По времени я скоро должен покинуть этот мир. Так что, всё нормально. Я попробую нарвать тысячу бутонов…       Протянув руку к омеге, Намджун останавливает себя на полпути и глухо говорит:       — Это — два условия. А ты говорил про три.       Джин густо краснеет, обнимает себя за плечи и шепчет:       — Ты неверно услышал. Или я ошибся. Условий всего два.       Намджун кивает, понимая, что юноша что-то скрывает от него. Но он больше не может смотреть на струйки крови, которые текут по лицу Джина. Альфа резко говорит:       — Раз ты больше не жрец, ни к чему тебе носить это мерзкое украшение! — и срывает с головы омеги венок.       Джин какое-то время удивлённо смотрит на альфу, а затем заваливается на бок, словно только что Нам выдрал из него душу! Глаза медленно прикрываются, и, кажется, даже дыхание становится еле слышным! Намджун швыряет благоухающий венок на пол, успев заметить, что каждый его внутренний шип окрашен алой кровью, подхватывает на руки бесчувственного омегу и относит на своё ложе. Однако заниматься с Джином у генерала нет времени, потому что снаружи слышится голос Юнги:       — Намджун, пора вставать. Войско уже готовится к новому нападению.

***

      Изящная ладонь ни разу даже не дрогнула. Чонгук открыл глаза с мыслью, что неподготовленному человеку было бы сложно часами сохранять неподвижность в молитвенной позе. А его Ирыми Абси в первый день простоял так несколько часов. Вчера перед сном он так же застыл: на коленях, голова опущена на грудь, руки согнуты в локтях и разведены в разные стороны ладонями вверх. С первого взгляда — ничего сложного! Но Чон, когда-то не самый послушный ученик, знал, что такое — стоять неподвижно в одной позе часами. И сейчас он смотрит на маленькую фигурку, обратившуюся в сторону рождающегося дня.       Если честно, то этот омега не такой уж маленький! Да, рядом с альфой он смотрится убого: узкие плечики, тонкие конечности — всё, как положено более слабым существам. Но этот юноша доставал Чонгуку макушкой до подбородка! Обычно омежки тёрлись носиками об его грудь, и ему приходилось приподнимать их или наклоняться, чтобы поцеловать. Но этот вчера резко тормознул в темноте, и Чонгук уперся подбородком в его затылок. Очень необычный омега.       И приклеился к нему, Чонгуку, словно к близкому знакомому. Не сказать, что омеги в бою — это редкость. Аристократы часто воспитывают сыновей — и альф, и омег, — одинаково. Но чаще всего спину прикрывают братья, мужья, иногда папы. Это не такая уж честь для альф, но отказываться нельзя, ведь так омеги выражают свою любовь и привязанность. Вот только настоящим воинам от этого хуже: мало, что нужно думать о собственной защите, так ещё и про близкого человека за спиной приходится беспокоиться!       Но этот мальчишка — совсем другое дело. Чонгук вначале всё старался рассмотреть в нём знакомые черты. Но потом понял, что никого похожего ни разу в жизни не встречал: словно годами отточенные изящные движения, горделивая посадка головы и скорость принятия каких-то решений — это не пустяки, которые можно не приметить в давно знакомом человеке. Поэтому Чонгук думает, что это, возможно, жених какого-нибудь воина, но с обезображенным лицом он стесняется к нему приближаться, боясь быть опознанным. А так — и любимый под присмотром, и бояться особо нечего.       Чонгук вдруг понял, что мысль о возможном возлюбленном у этого омеги ему не понравилась. Он уже с раздражением смотрит на юношу: и чего тот молится и молится? Кому? Богам давно нет до людей никакого дела! Да и нет их, наверное. Иначе папа Чон не оставил бы своего сына так рано! Отец тогда говорил:       — На всё воля богов. Он теперь в прекрасном месте, может лично попросить за нас с тобой у любого божества. Вот увидишь — твоя жизнь сложится прекрасно, потому что твой папа приглядывает за тобой с самих Небес!       А Чонгуку тогда было всего шесть, он никак не мог понять, что значит «умер», и всё ждал, когда к нему придёт папа, приласкает его и скажет, что Гук — папино сокровище! Надеялся, что тот однажды вернётся и поведает о том, как гордится тем, каким сильным, умным и отважным стал его сын. Маленький альфа очень старался сделать всё, чтобы папа им гордился! Ведь отец был суровым воином, и нежностями мальчика не баловал.       Может, именно поэтому теперь Чонгук с удовольствием ходит всего в один бордель? Там его всегда встречает добродушный хозяин, которому не жалко для альф доброго слова. А так же милый омежка, который тоже встречает Чонгука с улыбкой и не скупится на тёплые слова. Младший Чон ценил их за это, и не променял бы ни на одного высокородного омегу! Даже на вот этого!       Он вдруг вскакивает, подходит к Абси и велит:       — Закругляйся баламутить небеса своими молитвами! Я ещё ни разу в жизни не получил оттуда ответа. Молитвы эти — пустая трата времени! Нам же нужно срочно поговорить! — омега испуганно показывает, что говорить не может, но Чонгук отмахивается: — Напишешь! Я читать умею, — ставит на столик письменные принадлежности. — Пиши своё настоящее имя!       Юноша дрожащей рукой пишет: «Ирыми Абси». Чонгук в ярости рвёт бумагу, кладёт другую:       — Правду!       «Ким Тэхён».       — Хм, проще не стало. Ни разу не слышал твоего имени при дворе!       «Я не из знатной семьи».       — Ах, как мне верится, что в семьях крестьян омег учат грамоте! Прямо вижу, как упахавшись в поле, отец приходит домой почти ночью и до утра учит детей каллиграфии. Особенно омег, которых в крестьянских семьях ценят за то, сколько он может детей выносить и при этом продолжать ухаживать за домом, мужем и детьми! Тэхён! Я знаю придворных, которые умеют писать только своё имя. Я всё ещё жду правды. Из каких ты Кимов? Почему я прежде не слышал твоего имени?       «Меня изуродовали в детстве, чтобы не отправлять в храм».       — Так и предполагал. А с голосом что?       «Король наказал. Он как-то узнал, что я остался в доме родителей. Чтобы отца не сослали, я надел вуаль и пришёл к нему. Но король сорвал с меня вуаль, сильно разозлился и всю ночь избивал меня. Наутро мне вырезали язык и повредили горло. Я должен был умереть, но выжил».       Альфа передёргивает плечами, представив, как юношу калечат, словно преступника. А всего вины его было — родиться во время правления этого мерзавца красивеньким мальчиком! Но это ничего не объясняет!       — Зачем ты тут? Не каждый папа встанет за спину сыну. А ты точно мне не папа.       Омега кивает: «У меня был брат, возможно, сейчас он тут».       — Почему решил защищать именно меня? Мог бы найти брата и защищать его.       «Брат не знает, что я выжил. Родители сказали всем, что я погиб. Я не могу подвести их. Я стараюсь защитить брата, но приближаться к нему мне нельзя. Поэтому я делаю всё, чтобы облегчить участь каждого воина. И я не выбирал специально, кого защищать. Я просто ткнул в проходящего мимо ратника. Им оказался ты. Я не знаю тебя, это был выбор богов!»       — Богов, — усмехается воин. — Покажи лицо! — вдруг требует Чонгук.       Омега принимается тереть ладонью о ладонь, умоляя пощадить его гордость, и парень понимает, что перегибает. Нельзя так пугать юношу. Он хранит свои тайны, Чон тоже может скрыть пару фактов из своей жизни. Так что, он понимает своего защитника.       — Тэхён, значит. Я — Чон Чонгук. Сегодня сиди в палатке.       Юноша машет головой, показывая на свой маленький меч и лёгонький щит. Он подносит доспехи Чона, и тот видит, что его броня укреплена крыльями скорпиоз, как и одежда омеги. Альфа с удивлением глядит на своего помощника — когда тот всё успел? Они же вместе уснули! Это с каких же пор не спит Тэхён? Альфа осторожно протягивает руку и кладёт свою огромную ладонь на хрупкое плечико.       — Я, кажется, привязался к тебе. Не глупи, сиди в палатке. Сегодня будет вторая волна скорпиоз-бойцов. С каждым днём твари будут становиться всё сильнее, их будет всё больше. Я очень переживаю, когда не вижу тебя. Пообещай мне, что ты не выйдешь!       Омега упрямо качает головой. Чонгук вздыхает, нажимает пальцем на шею юноше, и тот обмякает, заваливаясь на его руку. Чонгук снова подавляет в себе желание стянуть плотную маску с лица мальчика и посмотреть, насколько всё плохо? Укладывает его на землю, подумав, заматывает в плащ, чтобы Тэхён не смог освободиться без посторонней помощи. Вздохнул и вышел из палатки.       Солнце снова разбудило чудовищ, и, как и ожидали воины, из-под земли полезли особи, превышавшие по росту и силе вчерашних. Мечи, уже обёрнутые смертоносной паутиной скорпиоз, взметнулись вверх, и твари тысячами гибли от своего же оружия! Вскоре Чонгук краем глаза заметил, что по полю боя опять бегают две маленькие фигурки: одна ловко разделывает трупы врагов, а другая таскает останки. Однако, яма для сожжения вовсе не в той стороне! Альфа хмурится, не понимая, что опять задумали эти двое? Как посмел белобрысый омега привести в чувства и освободить Тэхёна? Вечером он поговорит с Мином.       Рубанув очередное хитиновое туловище, Чонгук скрипнул зубами и начал пробиваться к тому, кто быстро и ловко обрубал крылья и жала. Но тот, словно почувствовав его взгляд, вдруг куда-то скрылся. Злобно рыкнув и располосовав ещё несколько скорпиоз, Чон вдруг почувствовал угрозу сзади. Резко обернувшись, он увидел Тэхёна, который направил свой маленький меч прямо ему в горло!

***

      Солнце ещё не набрало полную силу, а Юнги уже не досчитался троих воинов. Благодаря прибившимся к их лагерю омегам, они действуют достаточно эффективно, однако, по подсчётам Мина, уже на второй день, когда молодняк начнёт вставать на крыло, людей останется настолько мало, что они не смогут остановить эту волну. И матка на следующий день спокойно получит пищу, а затем вернётся с самцом в свои подземные владения, чтобы снова нарожать сотни миллионов скорпиоз, которые через сто восемьдесят лет опять выйдут наружу.       С людьми всё обстояло намного хуже. Вот уже почти тридцать лет ими правит король, для которого личное удовольствия важнее, чем благо его народа. Из-за него в семьях аристократов почти не рождаются дети. На вопросы короля альфы качают головами, а омеги скромно опускают глаза. Ведь если прежде семья была обязана отдать на защиту государства одного сына-альфу или в храм сына-омегу, то теперь нет никакой гарантии, что, отправив одного ребёнка на обязательную службу, родители не потеряют остальных, что дети не подвергнутся притязаниям короля. А это, как правило, заканчивалось гибелью ребёнка. И если семья не желает подвергнуться изгнанию, то обязаны молчать, даже если от рук короля в итоге погибают все дети.       И как воевать? Крестьяне не умеют ничего, кроме как обрабатывать землю. Что они смогут сделать против скорпиоз? Мин видел, как легко расправились твари с целым посёлком. При этом почти рядом один воин несколько часов держал оборону дома! Когда они нашли Чимина, в его доме алые лужи были ещё тёплыми, но возле храма кровь успела заветриться. Мин, продолжая расчленять жутких насекомых, вздохнул: и почему крестьяне не могут понять, как держать меч? Намджун уверяет, что такова их природа. К примеру, те же скорпиозы: у них есть свой король — матка; воины, няньки, которые присматривают за молодняком, и даже мусорщики, которые никогда не выходят из нор, а питаются тем, что считают сором.       Может, и у людей такая же иерархия? Аристократы богаты потому, что рождены воинами, а не наоборот. Омеги аристократы так же сильно отличаются от крестьянских: они разбираются в медицине, умеют так распределить припасы и сохранить их, что в случае неурожая, хватает переждать плохие времена не только семьям аристократов, но и крестьянам. К тому же альфы умеют строить огромные дома, но со временем во дворцы невиданной красоты они превращаются именно благодаря омегам.       Мин кивает сам себе, вспомнив, как аккуратно нашил Чимин на его доспехи крылья скорпиоз. Они с юношей в маске задолго до рассвета пробежались по палаткам воинов, собрали их доспехи и, сидя у костра, ловко и быстро укрепили их броню, разрезая крылья обломками от тех же крыльев, прокалывая их жалами, и сшивая жилами, вытащенными из ног тварей. И вот, ближе к утру, почти треть воинов обрели наикрепчайшие доспехи! Как быстро до такого догадались бы крестьяне?       Отбивая очередную атаку, Юнги не забывает посматривать по сторонам: где-то тут бегает его найдёныш и снова помогает воинам, расчищая для них поле боя. Сегодняшние скорпиозы втрое больше самого высокого альфы, поэтому Чимина не всегда видно. Рядом с ним то появляется, то исчезает странный юноша в маске. Он тоже делает своё дело: быстро и проворно — крылья, лапы, жала отлетают от хитиновых туловищ с невиданной скоростью! Затем, накопив приличные кучи, мальчишка тащит всё это к палатке Чона.       Однако Юнги вдруг напрягается и даже дёргается в сторону увиденного: он увидел Чонгука. Тот, как и все воины, уже ранен, хотя и не опасно, улит зеленоватой жидкостью, которая брызжет из ран скорпиоз. Но не его отвратительный вид привлёк Мина. За его спиной стоит хрупкая фигурка с поднятым мечом. И нет, острие меча направлено не на защиту альфы, а на него самого! Однако в последний момент Чон поворачивается лицом к опасности, и омега, быстро среагировав, бьёт в надвигающуюся на них тварь. Чонгук кивает своему защитнику и снова поворачивается к нему спиной, уверенный, что тот не причинит ему никакого вреда. Но Юнги видит, как омега снова замахивается на альфу, и едва успевает схватить его за руку! Он, пока не видит Чон, утаскивает омегу с поля боя, швыряет его на землю и срывает с юноши маску!

***

      Солнце уже касается краем горизонта, и генерал уверен, что слышит из своей палатки голос омеги. Намджун никак не может выкинуть из головы утреннюю сцену: жуткий венок, который, словно через шипы питался кровью того, кто его носил. Неужели Джин сейчас снова надел его? Намджун быстро осматривает поле боя — ни одна тварь сегодня не смогла даже подняться в воздух! Среди его воинов потерь в десятки раз меньше, чем за предыдущие дни. И всё благодаря омегам Юнги и ещё одного юного воина. А его омега всё поёт и поёт свои песенки.       Генерал вздыхает. Вражье войско редеет: сегодняшнее наступление идёт к завершению, ведь скоро закат. Альфа срывается с места и бежит к своей палатке. Он слышит сзади какой-то грохот, но желание проведать упрямого жреца гораздо сильнее любопытства. Распахнув занавесь на двери, Намджун видит Джина снова молящимся. Однако на его голове нет венка. Облегчённо вздохнув, альфа входит, подхватывает юношу за плечи, поднимает с колен и прижимает к себе.       — Джин, не надевай больше этот жуткий венок! — просит Нам, стараясь заглянуть бывшему жрецу в глаза.       Однако Джин вдруг начинает взволнованно дышать, краснеет, отворачивается от альфы, старается вырваться из рук. И Намджун явственно ощущает возбуждение омеги! Он внимательно глядит в уже знакомое лицо. Но если прежде оно практически не выражало эмоций, то теперь парень читал Джина, как раскрытую книгу: он сердится, но при этом горит от желания!       Намджун осторожно гладит несчастного по голове и чувствует под своими пальцами ранки, которые совсем недавно затянулись. Посмотрев в ту сторону, куда утром швырнул венок, генерал скрипит зубами: на полу валяется иссохшая колючая лоза, сплетённая в круг. Но ни одного цветка на ней больше нет: они осыпались сухой трухой на пол и частично были развеяны, видимо подолом мантии омеги. Намджун наклоняется, берёт в руки то, что ещё утром было благоухающим венком, нажимает на шип и прокалывает себе палец. Мужчина внимательно следит за своими ощущениями: вот только что ему было больно, но через мгновение он и думать забыл, что поранился. Потому что блаженное спокойствие разлилось по его телу, а душа, только что метавшаяся от жалости к омеге, равнодушно замерла после мысли: «У каждого свой путь!» От возбуждения не осталось и следа.       Он равнодушно отстранил Джина, продолжая держать шип внутри пальца. Около места прокола сухая розга стала наливаться зелёным цветом, почка рядом с шипом набухала прямо на глазах. Нам с интересом глядел на метаморфозу, происходящую с погибшим растением. И вот уже из-под листьев показался робкий бутончик с чёрным кончиком. Ещё не расправив лепестки, он начинает источать невероятный аромат, который заставляет забыть про бой на улице. Хочется упасть на колени, опустить голову на грудь, развести руки в стороны, обратить ладони к небу и взывать к богам, услаждая их слух прекрасными словами.       Вдруг омега вырвал у генерала из рук венок, который уже прилично облиствился, и швырнул его на пол, упав перед Намджуном на колени. Джин прижимает свои губы к ране и принимается оттягивать кровь, сплёвывает, снова хватает губами палец, делает вакуумные движения и сплёвывает. В третий раз его вдруг подхватили на руки, прижались губами к его перепачканному в крови рту, а потом он оказался под альфой с ногами, широко раскинутыми в разные стороны. Омега испуганно забился в крепких руках альфы, который словно голову потерял. Он рычал и ёрзал по омеге, вжимая в его живот что-то твёрдое и горячее. Джин уже понял, что сейчас лишь тонкая ткань мантии и более плотная штанов отделяет его от бесчестия. Однако внезапно и его накрывает волна такого мощного наслаждения, что он, совершенно потерявшись, впивается зубами в плечо генерала.       Когда мир встал на место, Джин понял, что и Намджун замер, переживая то, что с ними только что произошло. А что именно случилось? Бывший жрец мог только догадываться — он снова поддался искушению и соблазнился телом альфы. И юноша не смог удержать слёз! Как давно он не плакал! Да, кажется, ни разу с тех пор, как родители привели его в храм. А сейчас он рыдал, потому что с тех пор ни разу не видел папу и отца. Он стенал из-за того, что его жизнь оказалась такой однообразной и короткой. Он проклинал свою участь, потому что только что узнал, как может быть прекрасно в руках любимого альфы! Он застонал, осознавая, что вот этот мужчина, пропахший кровью и мерзким запахом скорпиоз, стал для него кем-то большим, чем просто похититель. И теперь он не может (а может, уже и не хочет?) исполнить самое первое и главное условие возвращения в храм — своими руками убить того, кто виноват в том, что ты покинул священную землю!       Намджун обнимал маленькое тело и молчал: Джину нужно прочувствовать всё, что прошло мимо него за все эти годы. Он побывал в плену чёрной розы всего несколько минут, и сразу почувствовал, как потеряло смысл всё, что когда-то имело значение. А потом чувства вернулись с такой мощью, что только сила воли не позволили альфе забыть про свои же обещания!       Закат застал их в постели: потерянных и растревоженных. Намджун продолжал гладить омегу, успокаивая. Джин, наконец, перестал лить слёзы и с интересом думал про своё будущее: так ли уж плохо притвориться рабом вот этого альфы? Так ли уж он желает вернуться в храм? И точно ли мечтает умереть, так и не узнав, насколько прекрасна эта жизнь? Он готов был лежать вот так и прижиматься к крепкой груди хоть всю оставшуюся жизнь!       Но снаружи послышались звуки, и Джун был вынужден выпустить юношу из рук, встать, укрыть его одеялом и задёрнуть штору. Только после этого генерал крикнул:       — Заходите!       Вошли несколько воинов во главе с Юнги. Около него стоял маленький светловолосый омега, которого Нам видел на поле боя. Мальчик с интересом рассматривал его палатку, а затем уставился на занавесь и, кажется, даже дышать перестал, пытаясь угадать, что там может прятать альфа? Намджун строго рыкнул, привлекая его внимание. Тот вышел вперёд и сказал:       — Я — Пак Чимин. Сын изгнанного аристократа. Отец прятал меня, пока не погиб в первый же день нападения.       Намджун кивнул: Юнги всё это ему уже поведал. Но зачем он приволок этого любопытного пацана к нему в палатку? Вскоре Джун замечает, что омег тут двое! Ещё один стоит чуть позади юного воина, который в этой войне показал, что иногда возраст и опыт могут отступить перед силой и мужеством молодых. Генерал делает приглашающий жест, и пришедшие начинают рассаживаться. Намджун смотрит на Юнги, тот кивает и начинает:       — Генерал, мы пришли на эту войну так слабо подготовленными, что провал нашей операции — дело времени, если мы будем действовать по прежней схеме. Вот эти мальчики придумали замечательный план. Да, они не воины, ничего не смыслят в сражениях, но выслушай Чимина, Намджун.       Генерал кивком даёт добро, и мальчик встаёт с места и начинает нервно бегать по палатке.       — Мин сказал мне, что нападения происходят из раза в раз по одной схеме: первый день разведчики, три дня — воины, два — молодняк, и в последний день выходит матка с трутнями. Каждый день они становятся всё сильнее, а наше войско — с начала и до конца даже никем не пополняется. Стратегия не работает, потому что она — неверная! — уверенно заявляет мальчишка, победно глядя на недовольных воинов. Он слегка хмурится и говорит: — Не надо злиться! Просто признайте, что это не работает! Нужно принять другое решение. Я предлагаю ночью спуститься к ним. И убить их королеву! Ведь когда убивают рядового солдата, все продолжают сражаться, как будто ничего не произошло. Но если погибает командир, то все начинают паниковать. К тому же сегодня Тэхён подал отличную идею — мы сбрасывали останки скорпиоз не в яму для сжигания, а в норы, которые нарыли эти твари!       Генерал недоумённо вскинул брови:       — И чего вы этим добились?       — Мусорщики! — радостно сообщает Чимин. — Они будут вынуждены всё это сожрать за ночь, а наутро станут отяжелевшим и разбухшим препятствием для их воинов. Мы же тем временем можем сделать ещё кое-что…

***

      Воины молча двигались по тоннелям. Как и обещали омеги, скорпиозы-бойцы спали, мусорщики давились, но ели останки своих сородичей. Сами альфы, надев целые крылья, для полуслепых подземных скорпиоз вполне сходили за молодняк. Юнги шёл впереди, за ним следовал Чонгук. Сзади двигались ещё четыре альфы. Они несли «подарочек» королеве скорпиоз.