ГЛАВА 11: КРОВЬ НА БЕЛОМ СНЕГУ.

«Ты являешься ко мне, когда я стою на краю.

Когда мне чуть-чуть остаётся до беспросветной тьмы.

Сумасшествие, наверно, но я уверен, что могу ощутить тебя

только через боль.»

Ч.

Восстановленные записи из дневника Чимина.

      Понедельник на Рагдон обрушился неестественной и вымученной чистотой. Вс. ночь бригады под надзором легионеров сгребали мусор, закрашивали самые яркие граффити на главных улицах, ведущих к медицинскому центру. Даже снег, выпавший накануне, казался теперь не уютным покрывалом, а стерильной простыней, натянутой поверх гниющего тела.       Чонгук стоял в строю у входа в центр своей парадной форме, которая внезапно стала невыносимо тесной. Воротник давил на горло, словно настоящая удавка. Он ощущал на себе взгляды сослуживцев и местных, застывших по обе стороны оцепления, но продолжал упорно игнорировать. Все его внимание было приковано к подъезжающему черному лимузину с гербом Райнесса.       Дверь автомобиля открылась и первым вышел он — Чон Чэвон.       Военный министр Вайтбриджа.       Его до невозможности безупречная осанка, мундир сидящий как влитой и маска на лице, отдающая холодным призрением, вызывали тошноту. Тяжелый взгляд, оценивающий строй легионеров, скользнул дальше и без малейшей задержки прошелся по лицу собственного сына.       Ни намека на узнавание. Чистая проверка.       «Соответствуешь ли ты стандартам, солдат?»       За ним вышла небольшая свита: парочка чиновников из администрации и, к удивлению Чонгука, Конте, сын министра экономики. Тот самый, что занимал вожделенное место главнокомандующего. Молодой человек с идеальной уложенными волосами и легкой снисходительной улыбкой, с которой он окидывал взглядом «облагороженные» трущобы.       Капитан Хитч, внезапно преобразившейся в образец служебного командира, отсалютовал и сделал шаг вперед.       — Господин министр, добро пожаловать в Рагдон. Все готово к началу процедуры.       Чэвон кивнул, не удостаивая желающего одобрения Хитча взглядом, и его глаза снова остановились на Чонгуке… Словно он ждал чего-то.       «Вот он, твой момент, сынок, — словно говорил его взгляд. — Покажи всем, как низко ты пал. Покажи, что мое решение отправить тебя сюда было верным».       Чонгук чувствовал, как по его спине пробежали мурашки, но они были не от страха, а скорее от ярости. Он вспомнил холодные пальцы Чимина в своей ладони и тихий голос шепчущий в тишине церкви: «Помоги найти выход».       Дракон сделал один короткий шаг вперед, привлекая к себе внимание окружающих и отдал честь.       — Господин министр. Капитан. Все готово к приему граждан, — голос Чонгука звучал четко и громко, без тени неуверенности.       Чонгук впервые за столько времени ощущал ровно ничего. Он стоял и смотрел прямо перед собой, встречая ледяной взгляд отца. Больше Чонгук не чувствовал себя виноватым перед отцом. Лишь тяжесть обещания, данного в тишине церковной комнатки, и понимание, что обратного пути нет.       Конте, стоящий чуть позади, приподнял бровь, словно заинтересовываясь этим внезапным проявлением стойкости. А вот Хитч поднапрягся и это читалось в его взгляде и слегка трясущихся руках. Чэвон стоявший все это время, точно статуя, медленно почти незаметно кивнул.       Игра началась.       — Продолжайте, капитан, — равнодушно бросил министр и направился ко входу, каблуки офицерских туфель отбивали четкий ритс по очищенному ото льда асфальту.       Чонгук опустил руку, заял свое место, ощущая, как остаточное чувство отдалено напоминающее адреналин, пульсировало в висках. Первый раунд отыгран, но впереди был еще целый день.       Проповеди. Дознания.       А еще где-то в толпе ожидающих своей участи должен был быть он…       Рыжий Лис.       Чье будущее теперь билось на кону в этой тихой, смертельно опасной дуэли между отцом и сыном.       Чон Чэвон лучший министр и актер по совместительству. Он обошел подготовленное крыло для дознаний, шаги его отмеряли четкий неспешный ритм по только что вымытым полам. Кивки врачам в белых накрахмаленных халатах, вопросы которые сквозили вежливостью. Ответы звучали гладко и до тошноты убедительно, словно их зачитывали с невидимого суфлера.       Затем последовало интервью.       Министр расположился у стерильно чистого окна, за которым как по волшебству выстроился «благополучный» вид Рагдона. Единственная улица, которую привели в порядок. Чэвон говорил о прогрессе, заботе и важности контроля для безопасности всех граждан Вайтбриджа. Каждое его слово было отполированной галькой, лишенной остроты и смысла.       И конечно же обращение к жителям. Камеры выхватывали его на фоне идеальной картинки, созданной за эти несколько недель специально для него. Чэвон говорил о единстве, долге и светлом будущем. Чонгук стоящий в строю, слышал знакомые пустые фразы и чувствовал, как сжимаются его кулаки за спиной. Легионер видел перед собой не министра, а отца, который с легкостью надевал маску спасителя, стоя на костях тех, кого он же и угнетал.       И вот начинался первый этап.       К обеду прибыла первая горстка жителей, они выглядели потерянными и напуганными на фоне этой наведенной стерильности. Медленно, по одному, жители начинали проходить дознание. Чонгук следил за этим, и каждый раз, когда дверь кабинета закрывалась за очередным человеком, его собственное сердце делало болезненный толчок.       Ближе к вечеру, Чэвон, стоявший все это время с каменным лицом, едва заметно морщится. Его взгляд, скользящий по «грязным» лицам рагдонцев, выражало все. От скуки до легкого отвращения. Он наклонился к своему адъютанту, что-то коротко прошептал, и свита тут же пришла в движение.       — Капитан Хитч, — обратился адъютант министра, сложив руки в замок перед собой. — Сейчас мы с министром направимся в общежитие легионер для инспекции. Вы можете продолжать процедуру.       Они тут же развернулись и ушли, не оглядываясь, оставляя за собой лишь гулкое эхо шагов. Спектакль для прессы был окончен. И вот теперь начиналась настоящая проверка того, насколько хорошо его непутевый сын вписался в свою новую крайне унизительную роль.       Чонгук смотрел на уходящую спину отца, затем медленно перевел взгляд на дверь кабинета, в котором проводилось дознание.       Его гонг уже пробил. Теперь он остался один на один на поле боя со своим невидимым противником.       — Ты прожжешь в нем дыру, — Намджун дернул плечом, слегка морщась. — Тц, какой-то придурок открыл ночью окно, и я теперь чувствую себя дедком. Просквозило.       — Ты и есть дед, Волк, — усмехнулся Чонгук, но улыбка так и не достигла глаз. — Ты говорил с доком?       — Говорил. Он обещал «подумать», — Намджун тяжело вздохнул, понижая голос. — Чонгук, ты же понимаешь, что, возможно, все это закончится нашей смертью? Программа дознаний — священная корова.       — Никто не умрет. Мне просто нужно…       — Обмануть программу? — перебил Намджун, в его голосе звучала не злость, а усталая тревога. — Он проходил дознания раньше. У него все было стабильно. Что изменилось сейчас?       — Сейчас он уязвим и… — Чонгук замолчал, потирая переносицу. Усталость давила на виски тяжелым свинцом. — Нужно просто помочь ему пройти этот ад. Один раз.       — Мы сделаем все, что в наших силах, Чонгук, — Намджун положил руку ему на плечо, и в его прищуренном глазу читалась неожиданная серьезность. — Чимин… он очень многим помог мне в свое время. Я не оставлю парня в беде, — Волк сделал паузу, изучая лицо друга. — Но скажи мне вот что… почему этим вопросом занимаешься именно ты? Почему не Юнги? Где его всемогущий покровитель, когда он действительно нужен?       Вопрос повис в воздухе.       Неудобный, острый и Чонгук задававший этот вопрос себе сотню раз за прошедшие дни, сам боялся дать себе ответ.       — Это уже не наше дело. Он обратился ко мне, и я делаю, что должен.       Чонгук резким движением кивнул на выход, всем своим существом ощущая потребность оказаться на улице. Ему срочно нужен был табак, чтобы никотин притупил остроту мыслей и сжег этот невыносимый ком в горле. Он первым вышел в холод, чувствуя ледяной воздух в легких. Хорошо хоть парадная форма была не только для красоты, но и согревала чуть.       — А что Хитч решил делать с Клеткой? — спросил Чонгук, чувствуя, как Намджун следует за ним. — Думаешь он сможет скрыть ее от пытливых глаз Райнесса?       — Он это помещение списал давно как непригодное и подал заявку на снос, — сказал Наму, наблюдая за тем, как Чонгук с силой затягивается, и дым клубами вырывается в морозный воздух. — Но ты прекрасно знаешь, что никто этим сейчас заниматься не будет. Поэтому сомневаюсь, что твой отец заинтересуется разваленным ангаром. Да и вся эта инспекция — фарс.       — О, я знаю, — Чонгук смотрел на тлеющий кончик сигареты. — Он сейчас сменит свой наряд и отправится трахаться в какой-нибудь блядушник, — в голосе звучали нотки отвращения, Чон снова затянулся, пытаясь заглушить в себе горечь. — До сих пор не понимаю, зачем мать с ним живет. Эта… слепая любовь — настоящий бред.       Дракон сказал это скорее себе, чем Намджуну.       Ведь это давняя незаживающая рана, видеть, как мать цепляется за иллюзию семьи с человеком, для которого они всего лишь пешки в большой игре. Правда теперь, он сам ничем не отличался от матери, ведь сам того не желая повторял ее путь…       Чонгук тянулся к тому, кто, возможно, так же его уничтожит.       Или он уничтожит его.       — Чимину нужно прийти в один из последних дней, — Намджун хмыкнул, ковыряя носком ботинка корку льда на чистейшем снегу. — Возможно, нам повезет, и нестабильных в этот квартал будет меньше. Тогда вероятность, что они все уедут в свой Райнесс раньше времени, высока.       Намджун поднял взгляд, и в его единственном глазе читался трезвый расчет бывалого военного.       — В первые дни всегда ад. Легионеры на взводе, врачи перегружены. К концу недели все устают, начинают халтурить. Протоколы заполняют кое-как, лишь бы поскорее отделаться, — Намджун пожал плечами. — Рутина убивает бдительность. Это наш шанс.       Волк бросил взгляд на медицинский центр, где за стенами продолжался бессмысленный спектакль для высоких гостей.       — Главное, чтобы твой Лис держался до последнего. И чтобы его силы не подвели в самый неподходящий момент. Иначе вся наша авантюра накроется медным тазом.       — Он не мой… — устало протянул Чонгук, выпуская струйку дыма в морозный воздух.       — Но вы сблизились, — парировал Намджун, и в его голосе звучит не упрёк, а констатация факта.       — Это вынужденная мера, — поспешно сказал Чон, избегая взгляда друга. — Ситуация вынудила. Ничего более.       Он сделал последнюю глубокую затяжку, прежде чем раздавить окурок о стену.       — И чем быстрее мы решим этот вопрос, тем быстрее все вернется на круги своя.       Чонгук бросил взгляд на циферблат наручных часов, казалось будто бы секундная стрелка застыла в воздухе. Инспекция окончена, протоколы подписаны и делать здесь больше нечего. Можно было наконец выдохнуть.       Дракон все чаще ловил себя на мысли, что сегодня отцу будет не до него. Чэвон исчез в сопровождении свиты, даже не кивнув на прощание. И в этом всем было странное освобождение.       Конечно Чонгук понимал, что завтра все изменится.       Их ждала утренняя проповедь в церкви Святого Огюста.       Собрание, где будут все: легионеры, чиновники, сам министр.       И он, Чонгук, стоящий по одну сторону алтаря. А Чимин где-то в толпе или на своих любимых антресолях.       Именно там, под прикрытием молитв и песнопений, начнется настоящая битва. Она будет не за территорию или власть, а за нечто более. Речь будет идти о доверии, данное в тишине церковной комнатки и за возможность сдержать слово, не дав отцу запятнать его.

✸︎✸︎✸︎✸︎

      Тишина в церкви Святого огюста всегда была особенной.       Она была теплой, пропитанной запахом воска и старого дерева.       В этот поздний час, когда толпа уже разошлась, а легионеры сменили пост, здесь остались только двое: священник Марк и Чимин.       Чимин на цыпочках обошел алтарь, поправляя покровы и расставляя свечи. Его движения были отточены и бережны, ведь он знал каждую щель в полу, каждый выщербленный угол скамьи. Здесь, в полумраке, освещенным лишь дрожащим пламенем лампады, он мог дышать.       — Сын мой, передай, пожалуйста, Евангелие, — мягкий голос Марка разносился под сводами. — То, что в серебряном окладе.       Чимин молча протянул тяжелый фолиант, его пальцы на мгновение задержались на холодном металле, и под прикосновением проступил легкий, почти невидимый иней. Он сдержанно вздохнул и стер его рукавом.       — Простите, отец.       — Не за что прощать, дитя мое, — Марк не поднимал глаз от книги, перелистывая страницы в поисках нужного отрывка. — Холод — часть тебя. Как и тепло этих свечей. Бог не судит нас за то, чем мы созданы.       Чимин молча кивнул, но в душе все давно сжалось в комок. Он взял связку новых свечей и принялся аккуратно устанавливать их в подсвечники. Обычная мирная работа… Рутина к которой он так привык и которая доставляла ему спокойствие. Но завтра эта рутина станет сценой для спектакля, где ему отвели роль статиста.       Или мишени.       Он пока не решил.       — Завтра… — голос Чимина прозвучал чуть слышно, — … будут все. Министр. Легионеры.       — Да, — отец Марк, наконец, оторвался от книги, его мудрый взгляд упал на юношу. — И ты боишься.       Это был не вопрос, Марк знал что Чимин боится.       Лис опустил голову, вновь проводя пальцем по ребру свечи. На этот раз лед не проступил, он сдерживал себя.       — Они придут не для молитвы, отец. Они придут, чтобы продемонстрировать власть. Чтобы напомнить нам, кто мы есть.       — А кто мы есть, Чимин? — священник закрыл книгу и сделал шаг к нему.       — Грешники. Псионики. Отбросы, — слова вырвались на автомате, отточенные годами чужих оценок.       — Мы — души, ищущие спасения, — поправил его Марк. — Каждая душа, что переступит этот порог завтра, — будь то министр или последний нищий — несет свой крест. И моя обязанность — предложить им утешение. А твоя…       Он положил руку на плечо Чимина, едва сжимая.       — Твоя обязанность — помнить, чье прощение действительно имеет значение. Не их, — священник указал пальцем на распятие над алтарем. — Его или их.       Чимин поднял свой взгляд на лик Христа и святых. В глазах уже стояли слезы накопленной усталости, которым он не позволял пролиться.       — Я пытаюсь, отец. Но иногда… иногда я чувствую, что моя вера — это просто еще одна клетка. А молитвы — крики из-за решетки.       — Вера — это не клетка, дитя мое. Это ключ, — Марк мягко улыбнулся. — Просто некоторые замки открываются дольше других. А теперь иди и отдохни. Тебе понадобятся силы.       — Я еще немного посижу тут.       — Хорошо. Мне самому пора.       Тишина после ухода святого отца стала иной, словно воздух впитывал последние слова благословения. Чимин остался сидеть на ступенях алтаря, чувствуя, как холод камня просачивается сквозь ткань брюк. Он провел пальцем по резному краю ступени, и под его прикосновением расцветал тонкий ледяной узор на камне, словно иней на стекле.       Недолго… Всего на мгновение.       Он поднялся, намереваясь пройти и спрятаться в свою маленькую комнату за алтарем, но в дверном проеме застыла неподвижная темная фигура.       Мин Юнги.       Он не издал и звука, опираясь на свою трость, шрам в полумраке казался еще глубже. В позе не было привычной угрозы, которой он пользовался. Только напряженность и кажется неловкость.       — Чимин, — голос звучал непривычно тихо, без привычной хрипотцы. Он сделал шаг вперед, и свет от лампады упал на лицо, выхватывая усталость вокруг глаз. — Мне нужно… поговорить с тобой.       Лис застыл, рука непроизвольно сжала край алтаря, а ледяные узоры поползи по камню слишком быстро.       — Я пришел извиниться, — слова давались Юнги нелегко: он говорил медленно, подбирая выражения. — Ты был прав. Я… перешел границу, — Шрамированный сжал рукоять трости так, что костяшки побелели. — Но то, что происходит между нами… это не повод бросать своих. Вороны — твоя семья.       Юнги осмелился сделать еще шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Его тень накрыла Чимина.       — Я требую многого, знаю. Но я никогда не бросал тебя, Черный Лис. И не собираюсь начинать сейчас, — Юнги протянул руку, но не чтобы схватить, а открытой ладонью вверх. Жест неестественный для него, почти уязвимый. — Вернись домой.       Чимин смотрел на протянутую руку, и его мир на мгновение расщепился.       Перед ним была открытая ладонь человека, который вытащил его из ада. Ладонь со шрамами, известная ему до каждой линии. Она предлагала возвращение и безопасность.       Привычную боль, которая стала почти уютной.       Но в сознании Чимина ясно и болезненно вспыхнул другой образ.       Чонгук сидящий на полу в тесной комнатке за алтарем. Его крупная фигура выглядела нелепо в этом маленьком пространстве, а форма чужеродным пятном. Кляксой. Но его рука… его рука была протянута без тени сомнения. Без расчета. Без того тяжелого чувства долга, что сейчас висел в воздухе между ним и Юнги.       Протянутая рука Чонгука была правдивым жестом помощи. Чистым, пусть и иррациональным актом доверия.       Рука Юнги всего лишь договор. Сделка и возвращение в клетку, пусть и позолоченную.       Рука Чонгука в его памяти — это ключ. Обещание чего-то нового. Незнакомого. Опасного.       Ледяные узоры под пальцами Чимина медленно таяли.       — Я не могу сейчас…       Слова повисли в церковной тишине, тяжелые и окончательные.       И произошло нечто вообразимое. Чимин скорее всего был первый, кому удалось это сотворить и ним.       Мин Юнги застыл с приоткрытым ртом, его острый, всегда работающий ум, который всегда выстраивал ходы и контрходы, вдруг дал сбой. На его лице мелькнуло ничем неприкрытое замешательство. Он будто впервые видел перед собой не своего Лиса, а чужого, незнакомого человека, говорящего «нет».       Он медленно опустил свою протянутую руку, пальцы бессильно сжались хватаясь за пустоту.       — Почему? — вырвался у него хриплый, почти беззвучный вопрос.       Он потерял почву под ногами, и это пугало его больше, чем любая угроза.       В его глазах мелькнула тень той самой уязвимости, которую Юнги прятал за шрамом и трость. За своей броней. Возможно, впервые за долгие годы мужчина осознал, что некоторые двери открываются ни силой, ни деньгами. И что тот, кого он считал своей неотъемлемой частью, может простой… уйти.       — Я все ещё Ворон, но сейчас мне нужно быть тут.       — Сейчас ты уязвимее всего, Чимин, — голос Мина снова обрел привычную жесткость, но в ней проскальзывала тревога. — Начинаются дознания. Город кишит новыми легионерами. Вокруг одни опасности. А ты… ты сейчас не под защитой. Ты — идеальная мишень.       Чимин не сдержался, рассмеялся глядя на Юнги. Смех был сухим, коротким, он качнул головой, просто не веря словам этого человека, что ак бесстыдно стоял и говорил об уязвимости Чимина. У того не было ни сил, ни желания спорить и что-то доказывать. Зачем раскладывать по полочкам свои чувства и страхи перед человеком, который все равно не поймет их, а захочет использовать как тактическую мишень.       Чимин просто сидел, глядя куда-то мимо Юнги. Его молчание было красноречивее любых слов.       Оно говорило: «Я услышал тебя и мне все равно».       Впервые это был не вызов, а просто обычная отстраненность. И она ранила Юнги куда сильнее, чем открытое неповиновение.       Чимин встал и развернулся к выходу, его прямая спина стала холодной стеной, которая отсекала слова и действия. Шаги отдавались эхом под сводами, безжалостно отмеряя дистанцию между ними.       — Тот поцелуй… — хриплый надорванный шепот пытался пробиться и достучаться до Чимина. — Я не знаю, что на меня нашло. Мой разум был затуманен злостью. Ревностью. Черт, я сам не понимал, что творю.       Чимин не обернулся, не замедлил шаг, он достиг двери и его рука уже тянулась к железной ручке, когда…       — Прошу, — прозвучало за его спиной, и в этом одном слове была вся непереносимая тяжесть падения гордого человека. Голос Юнги терял всю свою мощь, становясь голым, уязвимым, почти надтреснутым. — Твое молчание… оно меня убивает.       — Может, после смерти ты начнешь думать более здраво? — тон Чимина был до безобразия холоден и спокоен, словно он комментировал погоду.       — Ты так легко подпустил его к себе, — в сильной и несгибаемой душе прорывалась старая рана, смешанная с новым отчаянием и ревностью, которая подталкивала Юнги на немыслимое.       Чимин наконец обернулся, его лицо освещали зажженные свечи, в глазах было усталое презрение.       — Мы будем говорить о твоей нездоровой ревности к Чонгуку? — он говорил с Юнги как с ребенком, мягко и тихо, но каждое слово било точнее любого ножа. — Ты стоишь в доме Божьем и говоришь мне о доверии? После того, как годами использовал меня как вещь? После того, как тронул меня без спроса?       Воздух в церкви стал ледяным и виной тому была не зима за стенами.       — Ты хочешь говорить о доверии, Юнги? Начни с того, чтобы заслужить его. А пока — твои слова для меня просто шум. Белый шум твоего эго.       — Мне встать перед тобой на колени?! — рык Юнги разорвал церковную тишину.       С грохотом, эхом раскатившимся под сводами, он отшвырнул трость, та отскочила от каменных поит, звеня металлом о камень. Его непослушное и искалеченное тело, с гулким стуком обрушилось на колени. Лицо исказилось гримасой боли, но он не издал ни звука. Только пальцы впились в ткань брюк так, что суставы побелели.       — Доволен?! — хриплый рев, лишенный всякой гордости, всякой власти скользнул по помещению. Это был голос раненого зверя, готового на все. — Хочешь видеть меня сломленным? Видишь! Я на коленях. Без трости. Без защиты. Я прошу. Вернись.       Юнги задыхался, его грудь тяжело вздымалась. И слезы, такие редкие и чужие для него, смешивались с потом на его висках.       — Я был слеп. Глух. Использовал тебя как инструмент. Но ты… ты стал чем-то большим. Пойми, без тебя… — он замолчал, не в силах выговорить признание, которое равно для него капитуляции.       Юнги стоял на коленях в пыли у алтаря, в его глазах впервые за столько лет была не манипуляция или расчет. Чимин видел оголенные нервы, боль и отчаянная всепоглощающая нужда. Он предлагал Чимину последнее, что у него осталось: это унижение как искупление.       Чимин помнил тот первый день, когда его официально представили Воронам. Помнил, как с ним говорили другие… С опаской, будто он был хрупкой иконой, а не живым человеком. Дом Юнги стал его крепостью, убежищем от прошлого, что дышало в спину. Но даже тогда, в безопасности, Лис понимал: чтобы выжить, нужно отделиться. Найти свою собственную нору. Свою маленькую комнатку с одним окном, где он мог бы быть просто Чимином, а не тенью Шрамированного.       Но как же Чимин привык тогда к кабинету Юнги.       К широкому подоконнику, на котором можно было свернуться калачиком и смотреть на город, пока за спиной шелестели бумаги и слышался скрежет зажигалки. Тогда он не замечал взглядов, что задерживались на нем дольше необходимого. Не думал, не смел думать, что у такого человека, как Мин Юнги может возникнуть интерес к бывшей шлюхе и мелкому воришке.       К тому, кого купили за долги, как вещь.       Но сейчас, глядя на этого сломленного человека на коленях, Чимин понимал: Юнги умеет чувствовать.       Но слишком поздно и слишком больно.       Чимин медленно, почти невесомо опустился на пол перед ним, он не касался Юнги, просто сидел напротив, и их колени почти соприкасались.       — Я помню каждый день в твоем кабинете, — начал он. — Помню, как ты учил меня читать отчеты. Как впервые дал мне нож. Как однажды ночью, когда мне снились кошмары, ты просто сидел в кресле и курил, не говоря ни слова. Ты был… моей крепостью.       Чимин замолчал, он пытался проглотить комок, что встал колом в горле.       — Но крепости — это тоже клетки, Юнги. Даже самые красивые. Особенно — самые красивые.       — Что мне сделать?       — А что мне сделать, чтобы ты перестал это чувствовать? — голос Чимина звучал тихо.       Он смотрел прямо в глаза Юнги, не отводя взгляда.       — Ты хочешь, чтобы я вернулся. Но вернуться — значит снова стать твоим Лисом. Твоим оружием. Твоей вещью, — Чимин медленно качнул головой. — Я не могу забыть тот поцелуй. Не потому, что он был жестоким… а потому, что в нем не было уважения. Ты сломал собственные правила.       Чимин сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце.       — Если ты действительно хочешь что-то исправить… начни видеть во мне человека. Не собственность. Не долг. Не воспоминание о том мальчике, которого ты когда-то купил. Позволь мне быть тем, кто я есть сейчас. Даже если этот человек иногда выбирает не тебя.       Чимин медленно протянул руку, его пальцы, обычно холодные сейчас казались теплыми, особенно когда он коснулся щеки Юнги. Это прикосновение было легкое, словно дуновение ветра, но для Мина оно стало якорем в бушующем море его эмоций.       Внутри все сжалось, от этого незнакомого, такого желанного и такого запретного тепла. Каждое слово Чимина било в цель, обнажая ту правду, которую Юнги годами прятал за железной маской. Как же он привык отрицать. Отрицать свою потребность в этом мальчике, который давно перестал быть просто мальчиком.       Мин Юнги, начинавший с самых низов в этом дерьме, он тот, кто дрался за каждый кусок хлеба, он был тем кого не считали за человека. Юнги мечтал поднять, чтобы никогда больше не доедать объедки за тем, кто смотрел на него свысока. Его жизнь была адом, где о него вытрали ноги.       Где его унижали, использовали и бросали.       И вот теперь он был здесь.       Главарь банды. Человек, которого боялись все.       Но на коленях перед тем, кто стал для него всем. И этот ад прошлого меркнул перед адом возможной потери. Слезы, которых он не помнил с детства, наконец прорывались. Они текли по его шрамам, смывая пыль былых унижений. И в этот раз мужчина не пытался их скрыть.       — Я… не знаю как, — вырвался у него прерывистый шепот. — Я не умею… по-другому. Всю жизнь была… только сила. Только контроль.       Дрожащая рука накрыла руку Чимина, прижимая к ее к своей щеке сильнее, словно он боялся, что это прикосновение может исчезнуть.       — Научи меня, — он почти не дышал. — Научи меня быть тем, кто тебе нужен. Я… я все сделаю.       — Ты мне нужен, Юнги. Но…       Чимин медленно поднялся с колен, его фигура, освещенная дрожащим светом свечей, казалось одновременно хрупкой и незыблемой.       — Но я не смогу быть тем, кем ты хочешь меня видеть, — Чимин звучал с пронзительной ясностью. — Я могу быть твоим призраком. Могу быть тем, кто готов бороться за тебя. Но это все что я могу.       Юнги кивнул, сглотнул комок в горле, чувствуя себя так же отвратно, как пережеванный ботинок. Пустота внутри была такой, словно кто-то выдрал с корнем все, что хоть как-то держало его все эти годы.       Говорить было нечего, и не потому, что не было слов. А потому, что любые слова теперь будут похожими на попытку отменить только что произошедшее. Сделать вид, что этой раны нет.       Чимин поставил точку.       Жирную. Жесткую. Бескомпромиссную.       И Юнги не может ее стереть, не может поставить запятую. Не может сделать то, что делал всегда: переиграть, обмануть, подчинить. Потому что иначе все эти тихие, страшные слова Чимина окажутся пустым звуком. Очередной игрой, в которой у Лиса не было шансов на победу.       Больше этого он допустить не может.       Даже если эта мысль выжигала его изнутри.       — Ты не был сегодня на дознании?       Юнги поднялся с трудом на ноги. Сменить тему — единственное, о чем он сейчас был способен думать. Пусть и боль слишком свежа и слишком оголена.       — Первый день. Слишком много фарса и кучи людей, — ответил Чимин, но его взгляд избегал встречи.       — Обычно ты любил отстреляться и забыть, насколько я помню, — Юнги нашел трость, с легким стоном опустился на церковную скамью, отряхнул пыль с брюк.       Механические движения помогали собрать себя по кусочкам. Всегда.       — В этот раз хочу пойти позже, — Лис скрестил руки на груди, словно выстраивая последний барьер.       Неловкая пауза повисла между ними, густая и звенящая. За ней явственно читалось нечто большее, вероятнее всего недосказанность.       Ложь? Страх?       — Приставил пару Воронов следить за домом Лилит, — наконец прервал неловкую тишину Юнги, переходя на деловой тон, словно они всего лишь обсуждали рабочие моменты. — Если она попробует что-то выкинуть, ребята сразу пресекут. Но будь осторожен.       Мин Юнги делал то, что умел лучше всего.       Обеспечивал защиту.       Даже когда его собственное сердце разбито.       — Я хочу отдохнуть перед завтрашним днем, поэтому, если ты не против… — Чимин кивнул в сторону неприметной двери, ведущей в его комнату. — Я уйду спать.       В этот раз это была не просьба, а вежливое, но твердое завершение разговора. Возможно, и всего, что было между ними.       — Конечно.       Юнги поднялся, он кинул короткий и формальный кивок.       — Кстати, он почти не попадается мне на глаза, — бросил он вдруг через плечо, будто констатируя погоду. Рука скользнула во внутренний карман пиджака, извлекая небольшой бархатный мешочек темного, почти черного цвета. Легким движением запястья он бросил его Чимину, зная что тот точно поймает. — Передай ему.       Мешочек мягко шлепнулся в ладонь. Чимин нахмурился, пальцы развязали шелковый шнурок без спроса и он вытряхнул содержимое на кожу.       Это была брошь, не просто железная, а та самая… Идентичная той, что носят все Вороны. Тот же ворон, тот же крест.       Символ принадлежности. Принятия.       — Чонгуку? — голос Чимина звучал приглушенно, он не мог отвести взгляда от металла, холодного и тяжелого на его ладони.       — Он поймет, — ответ Юнги оборвался, как перерезанная струна.       Шрамированный развернулся и ушел прочь, не оглядываясь. Скрип его трости и тяжелые неуверенные шаги постепенно затихли в пустоте церковного нефа.       И когда эхо окончательно растворилось в тишине, Чимин вернулся в свою маленькую комнату за алтарем. Дверь закрылась в тихим щелчком, отсекая его от внешнего мира. Он не зажег свет, как делал это обычно. Просто опустился на кровать и замер, прислушиваясь к собственному дыханию.       Сон не скоро утянет его в свои объятия.       Мысли крутились, как осенние листья на ветру. Он, конечно понимал разумом, что Чонгук не появится здесь перед ним в первый же день с готовым планом спасения. Как минимум думать так было наивно и глупо.       Легионер, сын министра, рискующий всем ради псионика-вора? Нет, так не бывает.       Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где пряталась надежда, он все же ждал.       Ждал какого-нибудь условного знака. Короткой записки, перехваченного взгляда. Чего-то, что подтвердило бы, что их странный союз — не мираж, а настоящая реальность.       Что протянутая рука в темноте не была случайным жестом отчаяния.       Тишина за стенами была ему единственным ответом. И она звучала громче любого отказа.

✸︎✸︎✸︎✸︎

      Воздух в Рагдоне в это утро был особенно ледяным и обжигающим легкие при каждом вдохе. Со свинцового неба, сыпало на город мелкой и колкой снежной крупой. Она не укутывала улицы в мягкий покров, а ложилась неровным слоем серой слякоти, сразу превращаясь под ногами в грязную кашу.       Сегодня церковь Святого Огюста, обычно серая и неприметная, казалось особенно унылой на фоне этого зимнего пейзажа. Ее почерневшие стены проступали сквозь снежную пелену, как кости сквозь кожу. Ступени, наспех очищенные от льда легионерами, оставались такими же скользкими и опасными, источая холод, который пробирал до костей даже сквозь самые толстые подошвы.       Вместо привычного запаха плесени и старого дерева в воздухе висел резкий химический запашок реагентов, которыми обычно посыпают тротуары, смешанный со сладковатым ароматом дорогих духов из только что прибывших автомобилей.       Из черного лакированного автомобиля, словно тень, вышел Чон Чэвон. Его высокая подтянутая фигура в строгой форме цвета вороненой стали заставляли окружающих легионеров инстинктивно выпрямиться еще больше.       Его прямой отточенный как клинок взгляд скользил по толпе, даже не пытаясь на ком-то задержаться. Он не видел бледных от холода лиц, не замечал дрожащих в тонких куртках людей. Его холодные, темные, бездонные глаза безошибочно нашли сына, застывшего у самых дверей.       Чонгук прекрасно знал и распознавал этот взгляд.       Он чувствовал его физически, словно ледяная игла вонзается ему в грудь. В этом взгляде был приказ, напоминание о месте и долге и конечно о позоре. Этот взгляд говорил громче любых слов…       «Ты все еще мой сын, и ты будешь играть эту роль».       Не говоря ни слова, Чонгук отвел взгляд, делая шаг вперед, чтобы пропустить отца. Маска безразличия на его лице не дрогнула, но челюсть сжалась так, что заболели виски. Он развернулся и зашел вслед за отцом в церковь, оставляя за спиной морозный воздух и сотни глаз, следящих за немой сценой.       Как бы там не было, сегодня он не сосланный легионер, не опозоренный офицер.       Сегодня он — Чон Чонгук, сын министра войны, который несомненно должен стоять рядом с отцом на проповеди, несмотря на ссылку, унижение и ненависть, что кипела в его крови.       — Пахнет гнилью.       Чэвон сморщил изящный нос, его взгляд скользнул по потрескавшимся фрескам и потемневшим от времени скамьям с выражением брезгливой оценки. Губы Чонгука сжались в тонкую ниточку, он чувствовал, как знакомый едкий ком подкатывал к горлу.       — Вернетесь обратно, выделите денег и вонять перестанет.       Он должен был прикусить язык, но острые слова сами вырвались наружу, врезаясь в прямую спину отца. Чэвон не обернулся, он просто медленно снял перчатку, и его длинные пальцы поправили идеально завязанный галстук. Этот жест Чонгук помнил с детства, он означал что слова сына не стоят даже доли его внимания, но так же за тридцать лет своей жизни, Дракон прекрасно понял, что этот жест так же выглядел как попытка успокоить себя и доказать себе, что «все идеально».       Хрень и вранье.       Святой отец Марк встретил их у алтаря с кротким и отрешенным выражением лица, которое он оттачивал долгие годы. Его рукопожатие с Чэвоном выглядело больше как сухой контакт, чем искреннее приветствие.       — Министр Чон, для нас большая честь, — его голос звучал тихо, словно заученная молитва.       Министр что-то ответил, но его слова звучали слишком неестественно, что Чонгук просто перестал слушать. Он отступил на шаг, став вновь тенью отца и решил просто наблюдать. Его взгляд скользнул по безупречному порядку: отдраенные подсвечники, свежие зимние ягоды и хвоя у основания алтаря на чистом покрывале. Чонгук обратил внимание на детали, которые мало кому бы бросились в глаза, но он… Он прекрасно знал, кто приложил руку к этому всему. Эти прихотливые узоры на стеклах, слишком идеальная симметрия и легкий иней на металлических деталях, где давным давно стерся настоящий узор.       На губах появилось подобие улыбки.       — Начнем? — голос святого отца выдернул Чонгука из трясины, стирая улыбку, которая так редко мелькала на его лице.       — Конечно, — ответил Чэвон. Он уже повернулся к алтарю, отбрасывая сына в зону своего периферийного зрения — присутствующего, но не существующего.       Чонгук сделал шаг вперед, занимая отведенное ему место чуть позади и левее отца. Он выглядел как образцовый пример для подражания: идеальная выправка, руки, сложенные за спиной, взгляд, устремленный вперед. Но внутри него все сжималось в тугой болезненный узел, ведь он стоял здесь, в этой вычищенной до стерильности церкви, среди показного благочестия, и чувствовал себя самым большим лицемером из всех присутствующих.       Святой Марк поднялся на невысокое возвышение перед алтарем, его фигура в простом одеянии казалась особенно худой на фоне массивного позолоченного креста. Он обвел взглядом переполненный зал, и его взгляд, единственный во всей церкви, нес в себе что-то похожее на тепло.       — Братья и сестры, — начал он не привычно тихо: сегодня его голос обрел силу, разносясь под сводами. — Мы собрались в этот холодный день под сводами этого старого дома, чтобы найти то, что согревает нас изнутри, когда гаснут все внешние огни.       Марк не смотрел на Чэвона и его свиту, слова были обращены к тем, кто стоит позади. К съежившимся от холода и тем чьи лица были измождены жизнью в Рагдоне.       — В Писании сказано: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное», — священник сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — Но что есть нищета духа? Это не смирение раба. Это — пустота, которую можно заполнить. Это — готовность принять свет, когда тьма кажется единственной реальностью.       Его проповедь сегодня была тонким и опасным танцем на лезвии.       Он говорил о смирении, но в его устал это звучал не как призыв покориться, а как призыв к внутренней силе. Он говорил о вере, но не как о опиуме для народа, а как о последнем бастионе человеческого достоинства.       — Мы все несем свой крест, — голос опустился до шепота, и в церкви воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещат поленья в печке. — Для кого-то он отлит из золота и украшен драгоценными камнями. Для кого-то он сколочен из гнилого дерева и впивается в плечи осколками. Но тяжесть его для всех одинакова.       Взгляд Марка на мгновение задержался на Чонгуке, стоящем с каменным лицом позади отца. Чонгуку казалось, что Марк видел сейчас перед собой не легионера в парадной форме, а того самого человека с крестом из гнилого дерева.       — И когда вы падаете под его тяжестью, — продолжил святой отец, в его голосе впервые слышалась настоящая, неподдельная боль, — помните: даже в самом темном подвале Рагдона есть щель, сквозь которую пробивается свет. И этот свет — внутри вас. Его нельзя отнять пропусками, дознаниями или указами из Райнесса.       Дракон приподнял брови, надеясь что никто не заметил его искреннего удивления.       Слова Марка звучали как вызов, но сказаны так, что даже не придерешься. Он говорил о надежде, но каждый в зале понимал истинный смысл его слов.       Это была проповедь не о смирении, а о стойкости. Не о покорности, а о том, чтобы сохранить искру человечности в аду бесчеловечного мира.       И когда он закончил, произнося традиционное «Аминь», в церкви еще несколько секунд царила гробовая тишина. А молчание всегда было красноречивее любых аплодисментов.       Святой отец Марк возвел руки, и его голос, наполненный странной смесью смирения и вызова снова раздался по сводами церквушки:       — Святой Огюст, наш покровитель, принявший мученическую смерть у стен старого Рагдона, когда отказался отречься от страждущих, — молись о нас, чья вера ежедневно испытывается на прочность. Святая Элоиза, чьи руки исцеляли раны силой своей души, пока ее саму не растерзала толпа, ослепленная страхом, — вдохновляй тех, кто несет свет во тьму, несмотря на цену.       Чэвон сидевший все это время не подвижно, наконец-то подал признак жизни. Мышца на на его щеке дрогнула. Произнесенные имена не являлись святыми людьми Райнесса. Это местные святые, почти еретики, чьи культы власти стараются искоренить. Каждое слово — мастерски замаскированная крамола, произнесенная с таким благочестием, что невозможно возразить.       Именно в этот момент Намджун бесшумно оказался рядом с Чонгуком и его тихий шепот слился с гулом молитвы.       — Кажется у кого-то есть лишняя жизнь, — усмехнулся Джун взглянул из-под лобья на Чонгука. — Хорошо говорит, его бы в президенты.       — Скажи это громче и нас с тобой точно повяжут за возможную революцию.       — Мы с тобой и так на волоске, — пожал плечами Волк. — Его будут ждать на шестой день, смена Ким Тэхёна, он все организует.       — Мы доверяем ему?       — У нас с тобой нет выбора, как и у него, — Намджун поднял взгляд и обернулся назад. — Он стоит позади нас, в углу. Передай ему, чтобы не волновался.       Чонгук повернул голову, его взгляд метнулся к указанному месту. И он увидел его за последней скамьей знакомый силуэт в темном капюшоне. Все внимание Чимина было сосредоточено на проповеди, а тонкие пальцы держались за крестик на шее, как за спасение.       Дракон медленно перевел взгляд на профиль отца, ощущая как в его груди уже зажглась крошечная и упрямая искра. Ведь пока министр вынужден терпеть эту скрытую проповедь сопротивления, прямо за его спиной плелась паутина того, что по-настоящему важно.       С последним «Аминь» церемония формально завершилась. Чэвон с безупречной вежливостью наклонил голову в сторону святого отца.       — Отец Марк, полагаю, нам есть что обсудить. Наедине.       Это была не просьба и не предложение. Походило на риторическое утверждение, не терпящее возражений. Марк кивнул.       — Конечно, господин министр. Мой кабинет к вашим услугам.       Они отдалились от алтаря, оставляя за спиной расходящуюся паству. А Чонгук последовал за отцом, чувствуя в этом нужду и желание услышать, как люди Рагдона вколачивают гвозди в крышку гроба отца.       Дверь в небольшой кабинет закрылась, отсекая гулкий гомон церкви. Здесь пахло старыми книгами, воском и затхлым запахом, который присущ только редко проветриваемым помещениям.       За закрытой дверью, Чон Чэвон наконец-то мог скинуть маску почтительности. Он медленно обвел взглядом убогую обстановку: потертый письменный стол, заваленный фолиантами, простой деревянный стул, икону в углу, потускневшую от времени. Чэвон не садился, демонстрируя тем самым свое превосходство.       — Ваши проповеди становятся все… живее, отец Марк, — начал министр, гладя перчаткой по рукояти кинжала у пояса. — Люди нуждаются в утешении, а не в подстрекательстве.       Святой отец стоял спокойно, его руки были скрещены на груди.       — Я даю людям то, в чем они нуждаются, министр. Веру. А что вы им даете, кроме страха и дознаний?       Чэвон пропустил колкость мимо ушей.       — Меня интересуют цифры. Сколько прихожан было на последней обязательной проповеди? Кто из вновь прибывших не является на проверки? Имена тех, кто высказывает недовольство. Вы слышите всех, что шепчутся в ваших стенах.       — Церковь — не филиал легиона, — мягко, но твердо напомнил Марк. — Исповедь священна. Я даю утешение душам, а не составляю списки для Ноктона.       — Ваше утешение, — Чэвон сделал шаг вперед, и его тень накрыла священника, — плодит мятежников. Где был ваш «Святой Огюст», когда в прошлом месяце сожгли склад с провизией из Райнесса? Где были ваши молитвы, когда напали на патруль легионеров?       — Возможно, они были с теми, кто умирал от голода у этого самого склада. Или с теми, кого ваши легионеры избили до полусмерти за попытку пронести с территорию Райнесса лекарство для больного ребенка.       Чонгуку хотелось аплодировать, но единственное что он мог сделать… Стоять молча и впитывать каждое слово. Двое мужчин измеряли друг дурга взглядами и для Дракона эта картина была знакомой, но в этот раз она была пропитана чем-то другим. Что-то упрямо кольнуло в воспоминаниях, но он отогнал это яркое пятно.       — Будьте осторожны в своих словах, святой отец, — наконец тихо, но отчетливо сказал Чэвон. — Вера — это привилегия. И привилегии можно лишиться. Так же, как и крыши над головой.       Угроза повисла в воздухе, Марк опустил взгляд, но не от страха, это больше походило на скорбь.       — Я служу Богу, министр. А не людям в мундирах. Имена мятежников вы не получите. Вы можете сжечь эту церковь дотла если так желаете, но вы не сожжете веру в их сердцах.       Он понял главное: этот священник — не союзник, а враг.       И враг тем более опасный, что прикрывается верой.       — Прошу прощения, господин министр, — святой отец Марк мягко, но неуклонно сделал шаг к двери, его руки сложились в молитвенном жесте. — Но после службы души жаждут исповеди и утешения. Они ждут слова Господа, а не отчета легионеров. Мне пора.       Марк не ждал ответа или разрешения, его фигура в простом одеянии исчезла за дверью, впуская приглушенный гул ожидающих прихожан.       — Каждая душа, стоящая сейчас в этой очереди, важнее любых ваших отчётов, — напоследок сказал святой отец. — Они пришли за благодатью, а не за подачкой от Райнесса. И я обязан их выслушать.       Чэвон остался в маленьком кабинете, сжатые кулаки министра были единственным проявлением ярости на его безупречном лице. Он только что получил самый изощренный отпор: его отставили ради каких-то грязных рагдонцев, прикрывшись служением Богу.       Сопротивление, облаченное в рясу, оказалось опаснее открытого мятежа.       Чонгук, стоявший все это время за спиной отца молчаливой тенью, обошел его становясь прямо перед ним.       — Тут не хватает крепкой руки, жители этой клоаки расслабились, — Чэвон, не отрывая взгляда от сына, достал сигару. Щелчок зажигалки был оглушительно громок в тишине кабинета. Он затянулся, выпуская облако едкого дыма прямо под деревянные своды. Ему было плевать, что он находится в Божьем доме. — Хитч — настоящий слизняк, не умеющий держать все под контролем. Его интересует только выпивка и шлюхи, — министр стряхнул пепел прямо на чистый пол, его темные глаза-щели выискивали малейшие изъяны в безупречном виде сына. — Но ты мог бы все изменить.       — Я? — Чонгук не скрывал удивления, его бровь едва заметно поползла вверх.       — Ты, — Чэвон сделал новую затяжку, дым окутал его лицо, делая его еще более безжалостным. — Думаешь, твоя ссылка — лишь воспитательный этап? Это испытание. Я оборвал тебе крылья, чтобы ты вырастил новые. Когтистые и железные. Ты можешь подмять под себя этот Рагдон и сделать из него… приемлемую картину. Ту, что не стыдно будет повесить в галерее нашей семьи.       Он встал, приближаясь к сыну вплотную, запах дорого табака травил Чонгука.       — Покажи им, чего стоит настоящий Чон. Не тот испорченный щенок, что вернулся из Райнесса с пустыми руками. А наследник, тот, кто способен превратить помойку в плацдарм. Тогда… тогда мы поговорим о твоем возвращении. На новых условиях.       Чонгук, прибывший сюда осенью, ухватился бы за эти слова как утопающий за соломинку. Он бы рвался доказать свою преданность, готовый растоптать весь Рагдон ради одобрения отца.       В его глазах тогда горел огонь — смесь ярости и отчаянной надежды.       Но Дракон, проживший в этих трущобах долгие месяцы, стоял неподвижно. слова отца, когда-то являвшиеся для него высшим законом и аксиомой, теперь были пустым звуком.       — Вам нужен солдат, который наведет порядок? — зада Чонгук простой вопрос. — Хитч справляется. Он подавляет, сажает в Ноктон, проводит дознания. Ваша система работает так, как вы ее задумали.       Чонгук отступил, делая шаг назад. Дистанция между ними снова была восстановлена, а это было красноречивее любых слов.       — А превращать эту помойку во что-то… Я не градостроитель, отец. И не художник. Я — ваша ссылка которая исполняет долг. Все остальное… меня больше не интересует.       В глазах Чонгука больше не было знакомого бунта, отец видел окончательное безразличие. А это пугало куда больше привычной ярости, потому что он знал как направить ярость, а на безразличие невозможно было воздействовать.       Ни угрозами, ни манипуляцией.       Его крюк, на который он ловил сына всю жизнь, сорвался.       — Прорезались зубы? — Чэвон усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. Дым от сигары кольцами уплывал под потолок. — Забавно. Ты думаешь, у безразличия есть сила? Оно лишь делает тебя предсказуемым.       Министр медленно потушил сигару о ножку стула, оставляя на дереве черный подпалин.       — Подумай над моими словами. Не как послушный сын, а как тот, кто хочет выжить. Здесь твои принципы сгниют быстрее, чем труп в канаве. А власть… — он сделал паузу, давая слову повиснуть в воздухе, — власть — единственное, что имеет значение в этом мире. Даже в этом дерьме.       Чэвон повернулся к выходу, его пальцы уже на дверной ручке.       — А насчет Райнесса… — он бросил взгляд через плечо, последний, пронизывающий. — Не обольщайся. Ты не увидишь его огней раньше Рождества. Если вообще увидишь. Подумай, сколько времени нужно, чтобы сломать того, кто считает, что ему уже нечего терять.       После того, как дверь за Чэвоном закрылась, в кабинете воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печке. Чонгук стоял неподвижно, впитывая в себя отцовские слова, как яд.       «Превратить помойку в приемлемую картину»…       Фраза звенела в ушах, вызывая горькую усмешку. Он повернулся, чтобы уйти, и замер.       В дальнем углу комнаты стоял стеллаж с книгами, религиозными фолиантами, но между ними и стеной виднелась полоска света. Чонгук усмехнулся и рухнул на стул, понимая кто все это время находился рядом.       — Подслушивание — дурная привычка, — голос Чонгука прозвучал устало.       Чимин отодвинул стеллаж шире и появился в кабинете, снимая с себя капюшон. Его рыжие волосы сейчас казались самым нужным ярким пятном в этих стенах. Лис пожал плечами, поставив кое какие книги на место. Его взгляд скользнул по черному подпалину на стуле.       — А осквернение храма — хорошая? — предположил он без вызова, скорее с оттенком любопытства.       Чимин стоял напротив сидящего на стуле Чонгука в парадной форме, от которой так и тянуло холодом Райнесса.       — Тебе идет форма, — между делом сказал Чимин.       — Ты же врешь.       — Нет, правда, — Чимин дернул плечом.       — Ты все слышал, — констатировал Чонгук.       — Достаточно, — кивнул Чимин. Его разноцветные глаза внимательно изучали лицо Дракона. — Он предлагает тебе стать новым Хитчем. Только более… эффективным.       — Он предлагает мне стать тюремщиком. Надзирателем в лагере, который сам и создал.       — Знаешь, — тихо начал Чимин, делая шаг вперед, — здесь, в Рагдоне, есть поговорка среди местных. Неважно, кто твой надзиратель — пьяный Хитч или эффективный Чон. Стены от этого не становятся менее высокими.       — А что же тогда важно? — спросил Чонгук с неподдельным интересом.       — Важно, — Чимин остановился в паре шагов от него, — что некоторые учатся летать даже в самых тесных клетках. А другие… другие начинают подпиливать прутья.       Чимин протянул руку, и на его ладони, обтянутой кожей, лежала та самая железная брошь с вороном на кресте, которую Лис купил на развале и которая теперь была у каждого Ворона. Чонгук встал, возвышаясь над Чимином и хмурясь на протянутую руку.       — Юнги передал. Говорит, ты скоро поймешь, зачем.       Чимин положил железную брошь с вороному на деревянную столешницу. Она оказалась рядом с остывшим пеплом от сигары Чэвона. Пылинки над столом танцевали в луче света, пробивающемся сквозь щель в ставне.       — Помирились? — Чонгук звучал приглушенно, его голос разбивался о книжные полки, доверху набитые пыльными фолиантами.       Чимин ответил не сразу, он стянул перчатку и его пальцы бессознательно скользнули по шраму на запястье.       — Скорее ищем компромисс, — наконец сказал он.       Уголок губ Чонгука дернулся в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.       — Звучит неправдоподобно, — он издал короткий сухой звук, больше похожий на выдох, чем на смех. — Нас будут ждать на шестой день. Это смена доктора Кима.       Чимин вздрогнул, словно от прикосновения к оголенному проводу. Перед глазами мгновенно вспыхнули воспоминания: ночь в больнице, мерцающая лампа, отражающаяся в луже на полу, и тяжелое прерывистое дыхание Чонгука на больничной койке.       — Доверие к нему оправдано? — шепот Чимин был едва слышен под тиканьем старых часов в углу.       Чонгук снял берет и отбросил его на стол, пальцы впились в темные волосы, с силой массируя виски, словно пытаясь выдавить накопившееся напряжение.       — У нас нет выбора, — Чонгук поднял взгляд на Чимина и поджал губы. — Если что-то пойдет не так, я вытащу тебя.       — Слишком громкие слова, — Чимин отвернулся к окну, за которым медленно оседал снег. Внутри что-то щелкнуло от слов Чонгука, но Лис не хотел давать этим чувствам прорости. — Если все поймут, что ты помогаешь мне, ты никогда не сможешь вернуться в Рагдон. Только если…              Он не осмелился закончить фразу, но неоконченное слово висело в воздухе. В гробу. Чонгук прекрасно знал это, его взгляд невольно скользнул к броши, такому крошечному символу надежды в безнадежном месте.       За окном выл ветер, завывая в щелях старых стен. Как странно, что этот звук казался единственно уместном в их отчаянном сговоре.       Дракон медленно провел пальцем по холодному металлу броши, чувствуя шероховатости кованого ворона.       — Возвращение… — он сказал это слово так тихо, словно пробовал его на вкус. И оно казалось ему чужим. — Я уже забыл, как пахнет воздух Райнесса.       Его пальцы сжали брошь, он внезапно протянул ее Чимину на открытой ладони.       — Возьми. Тебе она нужнее. Ворон — твой символ. А я… — его взгляд упал на пепел Чэвона, — я пока не знаю, кто я.       Чимин смотрел то на брошь, то на лицо Чонгука. В его разноцветных глазах мелькнуло понимание, которого не должно быть между ними.       — Ты — тот, кто остался, когда все крылья обломались, — он взял брошь, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Кожа Чимина была холодной, словно он продолжение льда. — Но иногда чтобы лететь, крылья не нужны. Иногда достаточно… просто прорыть туннель.       Снаружи донесся приглушенный смех легионеров. Хитч собирал свой отряд под свое утиное крыло. Оба замерли, прислушиваясь и боясь оказаться пойманными. Шаги затихли.       — Шестой день, — прошептал Чонгук, приближаясь так близко, что Чимин чувствовал его дыхание. — Задний вход в морг. Тэхён будет ждать с документами. Если что…       Чонгук так и не договорил, но Чимин его прекрасно понял. Они оба знали, какие риски принимают.       Брошь в руке Чимина вдруг показалась невероятно тяжелой и не его.       Взгляд Лиса скользнул по напряженному лицу Дракона, в особенности по темными волосам, которые тот только что безуспешно пытался пригладить. В глазах Пака мелькнуло что-то новое.       — Она должна остаться у тебя и не потому что так захотел Юнги, а потому что это правильно.       Чонгук нахмурился, готовый возразить, но Чимин уже сделал шаг вперед.       — Юнги хотел, чтобы ты стал союзником. Инструментом, — Чимин поднял брошь, металл блеснул в полумгле. — Но я… Я не вижу инструмент.       Он протянул руку к груди Чонгука, касаясь темного сукна мундира и приколол брошь под воротником. Неловкий, но точный жест, исключительно интимный в своей простоте.       — Вороны не только банда, как тебе могло показаться. Это семья. Которую ты выбираешь сам, — пальцы Чимина на секунду задержались на воротнике, чувствуя грубую ткань формы. — Ты сам такого не понимая, своими действиями, показал что являешься частью нашей семьи. Да, возможно мы не совсем благополучная семья, но зато мы настоящие и искренние.       Чонгук смотрел на него, понимая что стена в его глазах наконец дала трещину. Он поднял руку, желая коснуться пальцами холодного металла ворона на своей груди. Но пальцы наткнулись на руку Чимина и вместо того чтобы убрать руку, отскочить, Чонгук мягко обхватывает их прикрывая глаза. Затылок пульсировал, былые головные боли вновь возвращались с новой силой. Дракон втянул воздух и ощутил как крылья носа щекочет от знакомого аромата ладана и мирры. Аромата Чимина.       Дракон лениво приоткрыл глаза и взглянул на стоящего перед собой парня. Как он оказался так близко к нему? Чонгук видел трепещущие ресницы, россыпь веснушек на носу и крошечную родинку прямо у уголка губ. Безумие. Настоящее безумие.       Снаружи послышался окрик Хитча, теперь он казался таким далеким.       Чонгуку хотелось сказать спасибо, но слова благодарности казались ему сейчас настолько неуместными, что ему пришлось только кивнуть.       — Тебе пора, — прошептал Чимин, отнимая свою руку от чонгуковой.       Лис первым подошел к двери, он натянул капюшон, скрывая рыжую макушку под темной тканью, а рука уже потянулась к дверной ручке. Но вдруг резко замерла в сантиметре от металла. Пальцы внезапно сжались в кулак, все его тело напряглось, становясь неподвижным, как у загнанного зверя, почуявшего опасность.       Чонгук обратил внимание, на то как напряглись плечи парня.       — Что такое?       Чонгук говорил в тишину. Чимин не дышал, не шевелился, превратившись в мраморную статую. А терпение у Дракона было не резиновым.       — Чимин? — позвал он его жестче.              Когда ответа снова не последовало, Чонгук не выдержал. Он решительно подошел к двери, мягко, но настойчиво отодвигая Чимина в сторону. Его рука на мгновение коснулась спина парня, чувствуя, как тот весь дрожит.       Чонгук распахнул дверь.       Церковь была все еще полна людей.       Старые уставшие лица, потертая одежда, тихий гул голосов. Но среди всей этой блеклой массы, словно ядовитый цветок среди сорняков, выделялась одна единственная фигура.       Женщина с яркими волосами, уложенные в сложную прическу. Безупречный вызывающий макияж, подчеркивающий холодные глаза. Дорогое пальто, не по сезону легкое, демонстрирующее статус. И губы растянутые в сладкой ядовитой улыбке, ее взгляд был прикован к ним, к дверям кабинета.       Чонгуку не нужно было спрашивать кто она. Он и так прекрасно понимал. По тому, как застыл Чимин и по тому как сжался его собственный желудок.       Лилит.       Сука, сломавшая жизни.       Она смотрела прямо на них, словно знала, что найдет их здесь. Ее улыбка стала еще шире, она приподняла руку и сделал легкий, почти невесомый жест пальцами в их сторону.       Приветствие? Или приглашение на охоту?       — Я выйду первым, а ты следом и беги как можно дальше, — Чонгук распахнул дверь шире, создавая пространство для маневра. — Намджун снаружи, попроси его пройтись с тобой до безопасного места.       — Я справлюсь сам, — голос Чимина звучал глухо из-под капюшона, но в нем была слышна легкая дрожь, которую он тщетно пытался подавить.       Он лагал и Чонгук отлично чувствовал это по тому, как сжались пальцы парня на его рукаве. Как же ему сейчас хотелось схватить этого упертого парня, закинуть на плечо и заставить играть по его правилась. Но он не хотел заставлять его или принуждать к чему-то. Уж тосно не сейчас.       — Тогда… — Чонгук не сводил взгляда с Лилит, которая наблюдала за ними с тем же сладким и хищным выражением лица. Голос Чонгука опустился до низкого, почти неразличимого шепота, предназначенного только для Чимина. — Если ее люди снаружи… не сдерживай себя. Понял?       Чимин на мгновение замер, взгляд из-под капюшона выражал легкое недоумение с примесью удивления. Забота от Чонгука. Такая яркая и открытая пугала. Он кивнул, коротко и резко. Затем скрылся медленно обходя Чонгука и растворяясь в толпе.       Чонгук остался в дверном проеме один, словно хотел не дать Лилит проследить за исчезающей фигурой. Он встретил ее взгляд и в его темных глазах зажегся холодный предупреждающий огонь.       Только попробуй.       Лилит поднялась со скамьи, ее движения были плавными, отточенными годами практики, но в них не было и намека на соблазн. Каждым своим шагом Лилит хотела продемонстрировать силу, словно она змея перед ударом. Чонгук ощущал как по спине бегут мурашки. Древний инстинкт предупреждающий об опасности пробудился.       — Ох, сын Чэвона, — ее голос обволакивал, как патока, сладкий и липкий. — Как хорош… Весь в отца.       Чонгук молчал, сжимая челюсть и чувствуя приступ раздражения. Ее хотелось прихлопнуть.       Шваль…       — Ты желанный гость у нас, — она приблизилась, в воздухе повис тяжелый аромат дорогих духов, смешанный с чем-то горьким, лекарственным. — Но я ни разу не видела тебя в стенах нашей… обители.       — Не интересуюсь грязью, — Чонгук выплюнул слова, чувствуя, как ярость закипает у него в жилах.       — Я бы поспорила… — ее губы снова растянулись в улыбке, лишенной всякой теплоты. Взгляд скользнул в ту сторону, где скрылся Чимин. — Самая лучшая бабочка в моем доме. Ничего выдающегося, правда? Но Чимин почему-то притягивал к себе взгляды. Даже твой папаша хотел его, — она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Правда, ему так и не удалось вкусить эту плоть. Не сошлись в цене.       Чонгук никогда не бил женщин и слабых.       Это правило было вбито в него дисциплиной. Но сейчас каждое его мышечное волокно было напряжено до предела, требуя действия. Он чувствовал, как пальцы сами сжимаются в кулаки. Прихлопнуть как назойливую муху. Покончить с ней раз и навсегда, избавив всех от головной боли.       — Он больше не твой, — спокойно сказал Чонгук. — И никогда не был твоим. Запомни это.       Лилит издала короткий, похожий на кошачье мурлыканье звук.       — Милый мальчик, — шепнула она. — Никто не принадлежит себе в этом городе. Просто у одних хозяева меняются. А у других… — ее взгляд стал острым, как бритва, — хозяева оказываются в долгу у прежних владельцев. Передай это Шрамированному. Я вижу его людей, — Лилит лениво обвела взглядом зал, где несколько крепких парней в простой одежде слишком старались делать вид, что не следят за ней. — Он боится, что я украду Чимина? — женщина издала короткое сухое хихиканье, похожее на треск ломающихся веток, и нервно дернула плечом. — Какая наивность.       Она сделала шаг ближе, ее парфюм перебивал даже запах ладана. Чонгука начало тошнить. Он надеялся, что Чимин был уже далеко и в безопасности.       — Я не собираюсь красть, милый, — ее голос стал сладким и ядовитым, как испорченный мед. — Зачем? Ведь бабочка, которую выпустили из клетки, всегда помнит тепло рук, что ее держали. Она помнит, кто ее кормил, кто ее… лелеял.       Глаза Лилит сузились, превращаясь в щелочки.       — Рано или поздно он вспомнит. Вспомнит запах моих духов, вкус вина, которое я подавала, безопасность четырех стен, где у него была крыша над головой. Улица жестока, мальчик мой. И когда она в очередной раз ударит его по лицу, Чимин сам попросится ко мне на руки. И тогда… — она медленно провела языком по верхней губе, — тогда мы забудем обо всех этих… недоразумениях. Юнги вернет мне долг. А ты… — ее взгляд скользнул по его форме с презрением, — ты будешь просто зрителем. Как и твой отец.       Лилит развернулась с театральной медлительностью и ушла, ее каблуки отстукивали по старому полу четкий неприятный ритм, будто вбивая гвозди в крышку гроба. Звук затих в дерном проеме, оставляя после себя звенящую пустоту.       И тогда в памяти Чонгука вспыхнула картина из старой пыльной книги его детства.       Жестокая гравюра: маленький белый ягненок, окружённый стаей волков. Их зубы уже впивались в нежную шкуру, а в глазах жертвы было лишь чистое безмолвное непонимание.       Чимин.       Он и есть этот ягненок.       И Лилит — не единственный волк. Весь Рагдон — это огромная голодная стая.              Себя он на этой картине не видел. Чонгук не ягненок, не волк. Он просто стоял за рамками иллюстрации, как наблюдатель. Именно так сказала Лилит. Так и было предначертано его отцом.       Но пальцы нащупали под воротником холодный рельеф броши. Ворон. Не волк и не ягненок. Это была птица которая клюет падаль, но может и выклевать глаза волку, защищая свое.       И себя на этой картине Чонгук не видит. Он не ягнёнок. Но и не волк. Он стоит в стороне, за рамками иллюстрации, сжав руки в бесполезных кулаках. Наблюдатель. Как и сказала Лилит. Как и предначертано его отцом.       Она не принадлежала стае, а парила над ней.             Дракон резко выдохнул, его дыхание превратилось в облачко пара в ледяном воздухе пустой церкви. Картина в голове изменилась. Он стер себя с позиции беспомощного наблюдателя и вписал себя заново.       Не как волка и не как спасителя.       Теперь Чонгук тень с крыльями, которая ложилась на землю между ягненком и стаей.

✸︎✸︎✸︎✸︎

      Воздух в «Шрамах» висел густым и осязаемым, словно бульон, сваренный из человеческих пороков. Он впитывал в себя все: едкую сладость дешевого виски, кисловатый запах пота, приторные ноты парфюма девиц со «Сладкого Рифа» и горьковатый дым сигар. Под низкими сводами гудел смутный гул десятков голосов, в котором тонули отдельные слова, оставляя лишь общее ощущение напряженной азартной лихорадки.       Шелест карт служил тут главной музыкой, такой сухой, нервный и похожий на стрекот сорок. Вспотевшие пальцы игроков лихорадочно перебирали заломленные уголки, а глаза крупье скользили по столам, выискивая малейший признак шулерства. Но даже его они замечали лишь тогда, когда это было выгодно самому Юнги.       Здесь царил тщательно продуманный хаос, где каждый вдох был наполнен жадностью, отчаянием и призрачной надеждой.       Чимин цеплялся пальцами за знакомые выступы кирпичной кладки, ботинки бесшумно находили опору в швах. Он перекинул ногу через подоконник и оказался в своей комнате.       Воздух здесь пах иначе, не пылью, а свежестью. Словно после дождя, с легкими нотами мяты и полыни. Кто-то вытер пыль с его старого комода, аккуратно сложил разбросанные вещи, а на столе у окна стояла глиняная кружка с полевыми цветами. Здесь убрали все, сделали первый шаг к примирению.       Чимин медленно провел пальцем по лепесткам, чувствуя их бархатистую текстуру. Он понимал, что Юнги ждет ответа. Ему не нужны были извинения, покорность. Достаточно просто жества и знака, что его рыжий Лис не сбежал в другую стаю, а просто заблудился.       Чимин снял куртку, вешая ее на спинку стула, хатем подошел к полке, переставляя две книги местами, оставляя маленький зазор между ними.       После он спустился по лестнице, его появление не осталось незамеченным. У стойки Бозигер заметил его первым, все его грузное лицо озарилось широкой искренней улыбкой, от которой мелко щурились глаза. Он даже привстал с табурета, словно собираясь броситься навстречу, но ограничился лишь кивком, полным теплого одобрения.       За соседним столом двое картежников, пересчитывающих донги, на секунду прервались. Один из них, с длинным шрамом на лбу, молча поднял кружку в знак приветствия, наполненную виски. Второй просто коротко кивнул и сказал «Лис». Этого было достаточно.       Никаких лишних слов, никаких вопросов. Лишь тихое, но ощутимое возвращение в стаю.       Чимин чувствовал на совей шкуре, как напряжение в воздухе сменилось легким, почти невесомым чувством принадлежности. Он не был изгоем. Не был чужим. Чимин вернулся домой и дом этот, пахнущий виски, дымом молчаливо принимал его обратно.       Чимин скользил между столами, словно тень, вплетаясь в атмосферу игорного зала. Его взгляд, привыкший подмечать малейшие детали, скользил по рукам игроков, по выражению лиц и едва условным жестам.       Он остановился позади пары богатых торговцев из Райнесса, чьи раздутые от чванства щеки уже покраснели от выпивки и проигрыша. Присутствие Чимина было невидимым, но крайне ощутимым. Один из торговцев поправил воротник, почувствовал на затылке легкий холодок.       У стола с храп-покером он на секунду задержался, встречаясь взглядом с крупье. Тот почти незаметно для окружающих чуть коснулся пальцем края своей зеленой кепки. Это был условный знак, что за столом была «чистая» игра. Чимин ответил едва заметным кивком и двинулся дальше.       Чимин был невидимым регулятором, живым датчиком атмосферы в зале. Его молчаливое скольжение между столиками, являлся таким же ритуалом, как раздача карт. И для Воронов, и для постоянных гостей его появление являлось знаком.       Все под контролем.       Внезапно гул чуть стих, появившимся безмолвным авторитетом.       Мин Юнги столя на лестнице, ведущий в его кабинет. Его пальцы сжимали набалдашник трости, острый взгляд уже скользил по залу, выхватывая детали. И вдруг его взгляд наткнулся на Чимина.       Юнги замер, всего на долю секунды, но этого было достаточно чтобы заметить как пальцы резко сжались на трости, а в глазах мелькнуло настоящее и неприкрытое изумление. Он точно не ожидал увидеть Чимина здесь. Не сейчас. Уж точно не после стой стены молчания, что выросла между ними.       Но Мин Юнги быстро вернул себе свое самообладание. Он медленно спустился на одну ступеньку ниже, и его низкий, хриплый голос разрезал ту густую атмосферу. Юнги обратился к Бозигеру:       — Доложи о выручке за прошлый час.       Обыденная фраза, произнесенная с ледяной собранностью.       Лис скользнул за барную стойку, занимая привычную позицию в тени среди полок и бутылок. Он кивнул бармену, тот в ответ ухмыльнулся и отодвинул в его сторону ведро со льдом. Чимин не нуждался в щипцах, его пальцы лишь на мгновение касаются кубиков и те покрываются тончайшей, почти невидимой глазу изморозью, становясь идеально прозрачным и обретая тот самый ледяной хруст, который так ценился знатоками. Лед с легким звоном опустился в стаканы с виски.       Первый же гость, который сделал глоток, одобрительно цокает языком, напиток обрел нужную температуру, не теряя ни капли крепости.       На несколько минут монотонная работа захватила его, уводя мысли в знакомое безопасное русло. Музыканты стоящие в углу на сцене играли что-то похожее на джаз, тихий голос одной из участниц группы укутывал в свои объятия. Чимин вытер руки о маленькое вафельное полотенце, вглядываясь в толпу. Несмотря на всю бдительность крупье, Чимин часто видел то, что им было недоступно. Лис замечал как пальцы одного из игроков слишком плавно скользят по рукаву, пряча лишнюю карту. Как взгляд другого на долю секунды задержался на стопке фишек соседа.       Лис не делая резких движений, словил взгляд одного из Воронов у дальнего стола и едва заметным кивком указывает на мошенника. Через мгновение тот уже вежливо, но неумолимо быстро сопровождается к выходу.       Дверь клуба «Шрамы» отворилась беззвучно, впуская не только холодный ночной воздух, но и его… Дракон замер на пороге, казалось даже зал затих, с его появлением.       Его внешний вид слегка изменился, пусть на нем была та же форма легионера, но сидела она сейчас немного иначе. Черные волосы собранные в низкий хвост, уже не выглядели так безупречно, пряди обрамляли лицо, на котором застыла незнакомая усталость. В его осанке исчезла вычурная выправка Райнесса, ее сменила собранная, почти звериная грация.       Их взгляды встретились через клубящийся сигарный дым. Чонгук заметил его и на короткое мгновение, могло показаться, что он сейчас подойдет к бару и скажет что-то про их безумный план с дознанием. Или что-то хуже. Но Чонгук, в глазах которого мелькнула целая буря. Но все это погасло быстрее, чем Чимин успел что-либо понять.       Дракон уверенным шагом направился к столику в самом темном углу, где в кресле, окутанный дымом дорогих сигар восседал Мин Юнги. Чонгук почти заслонил собой фигуру Шрамированного, он склонился над ним, говоря что-то на ухо. Юнги не двигался, его лицо не выдавало эмоций и тему разговора в том числе, но пальцы, сжимающие набалдашник трости, белели от напряжения между ними.       Юнги кивнул на стул, около себя и Чонгук недолго думая устроился рядом. Чимину очень хотелось подкрасться и подслушать, но он прекрасно понимал, что такой его шаг незамеченным не останется.       — Как думаешь, — начал Чимин, сжимая в руках полотенце. — О чем они говорят…       Бармен нахмурился и проследил за взглядом Чимина.       — О боях? Сейчас же замяли все на время, — парень пожал плечами и посмотрел на Чимина. — Либо о тебе, ведь ты последнее время самая обсуждаемая персона.       Лис закатил глаза и бросил в бармена полотенце.       — Прекрати, я самая неинтересная персона в Рагдоне.       — Возможно, но не для них.       Чимин поджал губы и отвел взгляд, замечая движения за столом Юнги. Чонгук встал и двинулся прямо к барной стойке. К Чимину. Он присел на высокий стул и облокотился локтями о стол, удерживая зрительный контакт с Чимином.       — Виски. Безо льда, — сказал Чонгук, он смотрел прямо на Чимина.       — Этот виски безо льда на вкус как моча, — фыркнул бармен, протирая бокал и бросая многозначительный взгляд на Чонгука.       Чимин тихо усмехнулся, его быстрые и точные пальцы, уже опустили в стакан два идеально прозрачных кубика льда.       Лед с тихим звоном касается дна.       — Совет от дока, — начал Чонгук, вращая стакан и наблюдая, как тающий лед рисует мутные разводы на стенках. — Хорошо высыпаться, не нервничать и ничего крепче чая с ромашкой не принимать, — он говорил это с легкой, почти саркастической интонацией, но взгляд его оставался серьезным. — Как я и говорил, он будет ждать у морга.       — Выспаться перед казнью? — усмехнулся Чимин с горькой иронией в каждом слове. — Прекрасный совет. Прямо скажи — прийти свежим и бодрым на собственную пытку.       — Ты не пострадаешь.       Фраза прозвучала как констатация факта и от этого становится неуютно в каком-то ином ключе. Чонгук говорил с абсолютной, почти пугающей уверенностью человека, который либо все продумал до мелочей, либо не оставлял себе права на провал.       — Совет от меня, — Чонгук поманил Чимина.       Тот наклонил голову, его разноцветные глаза прищурились, словно он пытался рассмотреть что-то в полумраке зала. В этом движении было что-то кошачье, грациозное и слегка опасное. Чонгук завис, на пару тягучих и бесконечных мгновений. В этой клоаке, где воздух был густ от сигарного дыма, испарений дешевого пойла и человеческого пота, Чимин выглядел как нечто абсолютно чужеродное. Неприкосновенное. Будто он был сделан из другого вещества, случайно занесенного в это пекло.       Яркое пятно в этом море серости.       Все вокруг теряло четкость, звуки приглушались, оставался только он. Хрупкий на вид парень за стойкой, чей взгляд сейчас прожигал Чонгука насквозь.       — Хорошая прогулка на свежем морозном воздухе может поспособствовать сну, — все же закончил Чонгук, теряя стальную хрипоту.       — Я работаю, — как бы невзначай бросил Чимин, проводя пальцем по запотевшему стакану и оставляя за собой инейный след.       — Призрак последнее время скулит, топчется у двери, ждет кого-то… — Чонгук отвел взгляд к стене, словно разглядывая там что-то невероятно интересное.       Он намекал на Чимина, точнее кричал прямо. Пусть огромный доберман-альбинос и рычал при их первой встрече, скалясь белоснежными клыками, позже он будто остыл, приняв присутствие Чимина как необъяснимый, но неизбежный факт. Они с животинкой не закадычные друзья, но Лис всегда хотел исправить это. В глубине души он видел в этом звере родственную душу — такую же одинокую и отчужденную.       — Мы пойдем сейчас гулять. Если хочешь, можешь составить ему компанию.       Фраза повисла в воздухе, вынуждая Чимина замереть.       Ударение было поставлено так четко, так намеренно. Ему. Не Чонгуку и Призраку. А именно Призраку. Это было не предложение провести время вместе, скорее звучало как приглашение в личное пространство Чонгука.       — Я подумаю.       Чонгук кивнул, задерживая на секунду взгляд на прощание, который сквозил немым вопросом и странной надеждой. Допив виски одним движением, он поставил стакан с глухим стуком на стойку. Пара купюр остались лежать на барной стойке. Через мгновение его широкая спина растворилась в темноте за дверью, словно его и не было тут.       Чимин выждал паузу, давая расстоянию между ними увеличиться, затем сорвался с места. Он не двинулся к выходу. Вместо этого он поднялся наверх, к кабинету Юнги, в котором тот уже давно скрылся. Дверь была приоткрыта.       — Я устал, — сказал Чимин, не переступая порог. — Пойду отдыхать. Завтра дознание, хочу выспаться.       Юнги сидел за столом, его лицо было освещено лишь настольной лампой. Он смотрел на Чимина и прекрасно распознавал ложь в его слова. Суетливая энергия, бьющая от парня, который не бывает у действительно уставшего человека, выдавала его с головой.       Юнги медленно отложил сигару.       — Иди, — хриплый голос коснулся чужих ушей, пытаясь распознать настроение. — Выспись.       Он отпустил его, понимая, что его Лис выбрал свой путь и единственное, что оставалось Юнги — это наблюдать. И надеяться, что тот не споткнется в темноте.       Чимин бесшумно прикрыл за собой дверь комнаты, прислушиваясь к затихающим внизу звукам клуба. Вместо того, чтобы лечь в кровать, он подошел к окну, распахнул его, и ловко ухватившись за водосточную трубу, спустился вниз, в объятия холодной ночи.       Лис знал знал, что идти к общежитию легионеров не было смысла. Он сразу направился в маленький заброшенный сквер недалеко от границы районов. Лунный свет, пробивающийся сквозь разорванные облака, выхватывал их мрака две фигуры. Одну застывшую в ожидании и белую, словно призрак, низко припавшую к земле.       Чимин сделал последний шаг из тени, как тут же белая молния сорвался с места.       Призрак забыл о поводке, командах, мчался к нему со всех сил. Мощное тело виляло от возбуждения, а поскуливание разрывало тишину парка. Он тыкался холодным влажным носом в ладонь Чимина, затем в его колени, виляя хвостом так, что, казалось, вот-вот взлетит.       Чимин сдался, невозможно было сдерживаться улыбку. Он присел на корточки, позволяя собаке обнюхать себя и облизать. Чимин протянул руку, желая почесать за ухом.       — Привет, мальчик, — тихо прошептал он. — Соскучился?       Чимин поднял поводок, что волочился по земле за доберманом. Кожаный ремешок все ее был теплым. Лис не смотрел на Чонгука, он просто пошел с Призраком по заснеженной тропинке, наблюдая за тем как животинка подстроилась под его шаг. Лишь иногда он бросал преданные взгляды на своего хозяина, что шел позади них.       Чонгук держал дистанцию.       Он не говорил. Просто шел позади, сохраняя нужное расстояние в несколько шагов. Сегодня он был тенью. Обычно он всегда тенью следовал за приказами отца, но сейчас, в лунном свете все было иначе. Он следовал за рыжим парнем с белой собакой.       Поводок волочится по земле. Чимин поднимает его. Кожаный ремешок тёплый в его руке. Он не смотрит на Чонгука, просто начинает медленно идти по заснеженной тропинке, и Призрак тут же подстраивается под его шаг, изредка бросая преданные взгляды на своего временного хозяина. Сегодня Чонгуку особенно было приятно быть всего лишь тенью.       Идя в нескольких шагах позади, Чонгук наблюдал за силуэтами Чимина и Призрака на фоне лунного снега. В тишине, подкрепленной лишь мягким поскрипыванием снега под ботинками и довольным пофыркиванием пса, до него, наконец дошло.       Он пришел к Юнги не ради власти, не ради глупой сделки или внезапной верности к банде Воронов. Он пришел потому что в этом грязном и жестоком мире под названием Рагдон осталось одно-единственное хрупкое и чистое существо — Чимин. И ему он дал слово. Защитить. Вытащить. И для Чонгука, чья жизнь была построена на предательстве и пустых клятвах, это обещание, данное рыжему мальчишке, стало единственной истиной.       Сейчас Чимин легко шагал, следуя с Призраком по тропинке, его плечи, обычно напряженные, сейчас были расслаблены.       Чонгук знал, что для Чимина Вороны не просто банда. Это семья. Та самая, что согревает, защищает и принимает тебя со всеми шрамами и грехами.       Семья, которой у Чонгука никогда не было.       Ни отец, ни армия, ни весь проклятый Райнесс не дали ему и тени такого чувства. Чонгук прекрасно знал что такое тяжесть ожиданий и только. А здесь, в этой клоаке, среди вони дешевого виски и лжи, он, к своему собственному ужасу и изумлению, нашел нечто настоящее. И ради того, чтобы защитить это хрупкое чувство принадлежности в глазах Чимина, легионер готов был надеть брошь Ворона.       Не для себя или Юнги.       Для него.       Впервые в его душе за долгие годы не было ни злости, ни ненависти. Только тихая, горькая и бесконечно нежная ясность. Он нашел не банду. Он нашел причину. И эта причина шла впереди, ведя за поволок его же собственную собаку, а самое главное… Эта причина светилась в ночи ярче всех оней Райнесса, которые когда-либо знал Дракон.       Искупление.       Долг, который он должен был вернуть.              И Чимин подходящая кандидатура для этого.       Чонгук решил, что не позволит себе увидеть в этом что-то личное. Решил, что не позволит себе признать, что тепло, разливающееся в груди при виде того, как Призрак виляет хвостом рядом с Чимином, это нечто большее, чем удовлетворение от хорошо выполняемой миссии.       Дракон всего лишь солдат, поставивший себе задачу, а Чимин его цель.       Все остальное слабость.       Слабость, которую чонгук не может себе позволить.       Не сейчас. Не когда на кону стоит его последний шанс смыть с себя прошлое.       

✸︎✸︎✸︎✸︎

      Чимин стоял в центре бескрайнего заснеженного поля. Небо выглядело как сплошная свинцовая стена, а под ногами хрустел лед, шаг отдавался болью в висках.       Перед ним стояли две фигуры.       Справа столя Юнги, опираясь на трость, его шрам на лице казался свежим, кровавым. За ним виднелся теплый свет окон игорного дома, слышались обрывки смеха, звон бокалов. Это было привычной безопасностью. Крыша над головой. Долг. Юнги протягивал ему руку, а в ладони покоилась расплавленная серебряная брошь — символ долга, который нельзя было вернуть.       — Иди домой, Чимин, — голос Юнги как всегда отдавал хрипотцой, но в нем слышалась неуловимая трещина. — Ты знаешь, что тебе больше некуда идти.       Слева же стоял Чонгук, в своей привычной форме. Мундир был разорван, на лице кровь и сажа. За его спиной кромешная тьма Бескрайних земель, пронизанная ледяным ветром. Это было неизвестностью. Предательство. Выбор, за который придется платить каждой клеткой своего тела. Чонгук не тянул к нему руку как Юнги. Он просто молча смотрел. Его темные глаза, горели немым вопросом, в котором смешались вызов, боль и что-то еще… что-то, от чего у Чимина сжималось сердце.       — Выбирай, — раздалось в тишине, и Чимин не понимал, чей это голос.       Он смотрел на Юнги, на человека который вытащил его из ада. Дал имя, кров, путь и пусть призрачное, но чувство принадлежности.       Предать его — все равно что отречься от самого себя.       Взгляд скользнул на Чонгука, человека который был его врагом Легионер. Сын министра. Но в его взгляде не было ни капли призрения. Лишь понимание той же боли, того же одиночества. И в этой темной бездне Чимин видел отражение собственной души.       — Я не могу, — прошептал Чимин, и из его глаз текли слезы, замерзая на щеках ледяными дорожками.       Он не мог.       Но ноги несли его сами. Медленно, словно он по колено находился в смоле.       Шагал он не к свету и безопасности.       Он сделал шаг в темноту. Навстречу к Чонгуку.       И в этот момент позади него раздался тихий прерывистый вздох. Звук разбивающегося сердца. Чимин обернулся и увидел как Юнги опустил голову, а его фигура начала рассыпаться на тысячи черных вороньих перьев, уносимых ветром.       Лис проснулся с криком, зажатым в горле.       Его подушка была мокрая от слез, а в груди пустота. Он только что сделал выбор во сне. И этот выбор чувствовался как самое страшное предательство в его жизни. Нож, который он воткнул в спину единственному человеку, который ему поверил. И самое ужасное, что наяву этот выбор не казался уже таким кошмаром.       Он казался… единственно возможным.