ГЛАВА 10: Я ВКЛАДЫВАЮ РУКУ В ПАСТЬ ВОЛКА.

      Чонгук стоял в тени за кулисами, прислонившись спиной к холодной металлической балке. На нем была просторная черная майка, камуфляжные штаны, а форма солдата висела как чужеродный атрибут где-то в раздевалке. Сквозь тонкую ткань майки проступал контур свежей повязки на животе. Рана ныла тупой назойливой болью, напоминая о себе при каждом неловком движении.       Хит, всегда был прирожденным циником, он поставил Маркуса против Чонгука. Бывшего сослуживца, чью карьеру Чонгук, когда-то случайно разрушил, доложив о его неподобающем поведении. Маркус всегда был грубым, сильным, с мозгами затуманенными обидой. Для Хитча это была идеальная пара: старые счеты, личная ненависть, гарантированное кровавое шоу.       Поддаваясь своим инстинктом, прежде чем выйти на арену, Чонгук пробежался взглядом по шумной возбужденной толпе, выискивая в не знакомый профиль или прядь рыжих волос. Он искал его. В миг своей слабости, боли и надвигающейся опасности, он искал того, кто видел его уязвимым. Но Чонгук натыкался лишь на чужие, искаженные азартом лица. Чимина среди них не было, и не будет.       Что он делает? На что вашу мать надеется? Чимин ему никто. Просто очередной псионик, вор, временный союзник по несчастью. Их связывала лишь общая опасная тайна и призрак женщины, которую Чонгук не сумел защитить в прошлом. Не более того…       Он всегда справлялся один и сейчас справится.              Дракон выпрямился, игнорируя пронзительную боль в боку, сделал глубокий вдох. Воздух пах кровью, пылью.       Он пытался вытолкнуть из себя образ Чимина, ведь он слабость, которую нельзя себе позволять. Чимин доказательство того, что любая привязанность ведет к боли.       — Дракон! — закричал кто-то с богу. — Выходи же!       Чонгук сделал шаг из тени навстречу ослепительному свету прожекторов и реву толпы. Внутри него не было страха, сомнений, лишь знакомая пустота и ярость: на Хитча, Маркуса, на систему и самого себя.       А еще на рыжего демона.       Напротив тяжелой тенью стоял Маркус, его плечи казались высеченными из гранита, а кулаки, туго замотанные в грязные, пропитанные кровью т потом бинты, напоминали две булавы. Хищный оскал на его лице обнажал желтые зубы, мысленно он уже заносил Чонгука в список своих трофеев.              Чонгук с такими бился в Яме каждый божий день. С тем, чьи души давно пропахли ненавистью, а тела были одним сплошным оружием. И победа всегда оставалось за ним. Не потому что Чонгук был сильнее, а потому что он хитрее, выносливее и… голоднее.       Голоднее до жизни, до того, чтобы выйти за пределы этой клетки.       Сегодняшний день не должен был стать исключением.       Пусть старая рана на боку, напоминала о себе тупой ноющей болью, посылая по телу короткие, резкие импульсы с каждым вздохом.       «Может, стоило воспользоваться услугами хилера?» — мелькнула предательская мысль.       Но он тут же отбросил ее.       Боль была его напоминаем и талисманом.       Дракон разминал шею, до сухого щелчка. Легкое покалывание в кончиках пальцев перерастало в нарастающую вибрацию, бегущую по венам. Это было предвкушением, оно разливалось по крови густым, сладким и дурманящим нектаром, затмевая боль, смывая усталость. Самый настоящий наркотик, от которого кружилась голова и обострялись чувства.              До начала боя оставалось пара минут.       И Чонгук в последний раз провел взглядом по ликующей и орущей толпе. Его взгляд выхватил знакомый силуэт в толпе, сидящий в стороне.       Мин Юнги.       Он опирался на свою трость, а лицо было непроницаемой маской, но что-то в его напряженной позе, выдавало состояние.       Чонгук облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы и тут же ощутил, как что-то чужое, навязчивое зашевелилось в глубине его сознания. Нашептывая тихим голосом, который вдруг показался таким до боли родным.       «Ищи меня в церкви».       Это были слова Чимина и тогда Чонгук не задумался, а теперь мысль мелькнула как острая стрела.       Почему не возле хозяина? Почему в этом проклятом пыльном прибежище для слабых?       Между ним и Юнги пробежала черная кошка? Бред… Пак Чимин — слепой котенок, который тыкался в руку хозяина, даже когда та сжималась в кулак для удара. Он ведь предан до глупости.       Так и в чем же истинная причина его отсутствия?       Внезапно острая мысль вонзилась в его сознание: «Юнги тут не только ради победы в бою. Он ждет его».              Оглушительный удар гонка вернул Чонгука обратно на ринг. Мир сузился до размеров клетки и человека напротив.       «Последний бой в этом году» — пронеслось в голове острой, холодной мыслью.       Потом времени не будет. Из Райнесса нагрянут проверяющие, и Хитч этот оппортунист, не станет рисковать своей картонной «репутацией». Лавочку прикроют, на время конечно. А после, когда пыль уляжется, бизнес возобновиться с новой силой.       Но это будет потом, а сейчас для всех существовала только боль, ярость.       Рев толпы захлестнул клетку, но для Чонгука этот гул превратился в отдаленный фон. И среди этого фонового шума, раздался звериный рык Маркуса, тот всегда первым бросался в атаку, как разъяренный бык. Его удары были не столько точными, сколько сокрушительными. Чонгук уворачивался, двигался экономично, ведь он знал эту тактику — измотать, позволить противнику потратить силы впустую.       Он словив руку Маркуса, закрутил ее, пытаясь сделать болевой и на мгновение ему показалось, что контроль установлен. Но Маркус, вместо того, чтобы сопротивляться, с силой ударил ногой. Чонгук инстинктивно отстранился, и в этот миг его защита ослабела.       Этого и ждал Маркус.       И он не бил кулаком, он с силой вогнал в бок Чонгука короткий удар, точно в то место, где под повязкой скрывалось свежее незажившее ребро. Перед глазами все поплыло, Чонгука накрыло ослепляющей болью. Воздух вырвался из легких со свистом и мир на секунду уплыл, заливаясь черными пятнами. Ноги подкосились, и Чонгук с тяжелым глухим стуком упал на песок, залитый потом и кровью.       Рев толпы стал оглушительным и невыносимым.       — Вставай, мажор! — рычал Маркус, нависая над ним. — Покажи же нам, на что ты способен без папочки!       Чонгук попытался вдохнуть, но боль сковала его грудную клетку, он откатился, с трудом поднимаясь на ноги. Рана пылала, каждый вдох был сродни пытки. Маркус, почуяв кровь, стал еще более агрессивным, словно дикий зверь. Он наседал на Чонгука, сыпля ударами. Чонгук отступал, больше блокируя, чем атакуя. Он работал на инстинктах, его сознание держало в себе одну сраную мысль — выжить.       Маркус был сильнее, здоровее и его ярость не знала границ.       И вдруг что-то поменялось.       Маркус занес руку для очередного удара и вдруг она замерла в воздухе. Небольшая, едва заметная судорога дернула уголок его рта и его взгляд, секунду назад полный ненависти, стал мутным и растерянным. Медленно моргнув, словно пытаясь стряхнуть пелену неясности, он осел, пошатываясь, будто у него кружилась голова.       Это длилось всего две, от силы три секунды, но Чонгуку больше и не нужно было. Его боевой опыт, отточенный в сотнях схваток, сработал мгновенно. Боль отступила на второй план, уступая место холодной отточенной ярости. Чонгук сделал резкий выпад вперед, игнорируя пронзительный укол в боку. Чонгук мгновенно уклонился от неуверенного замаха опешившего Маркуса, и ударил апперкотом в челюсть. Раздался глухой костяной щелчок и глаза Маркуса закатились, а мощное тело обмякло и с глухим стуком рухнуло на пол клетки.       Ангар накрыла тишина.              А затем раздался вой толпы.       Чонгук стоял, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин отступает, возвращая ему всю гамму боли и истощения. Клетку открыли и первым к нему пробился Намджун.       — Черт возьми, Дракон! Я думал, все… — он хватает Чонгука в объятия, похлопывая по спине, стараясь избегать раны.       Чон, превозмогая боль, коротко обнял его в ответ, позволяя себе на секунду опереться на друга. Они вышли из клетки вместе, плечом к плечу. Толпа расступалась перед ними, весело гогоча и похлопывая по плечам.       — Тихо-тихо! — тут же отозвался Волк. — Этот парень сегодня неприкосновенный.       Чонгук впервые ощутил странную смесь опустошающей победы горького триумфа, как вдруг его взгляд упал на фигуру, стоящую в тени прохода.       Чимин.       Он прислонился к бетонной колонне, его руки засунуты в карманы потрепанной куртки. Брони в виде капюшона не было, рыжие волосы выделялись ярким пятном в полумраке. И в его взгляде Чонгук увидел то, чего не хотел видеть сейчас. Никакой радости, одобрения, в них плескалось чертово беспокойство. И в этот миг вся ярость, все напряжения после боя просили выхода, желая обрушиться на рыжего демона. Победа внезапно оказалась пустой, словно скорлупа без ядра, а крепкие дружеские объятия Наму, лишь временным укрытием. Всего лишь бумажная ширма, прикрывающая нечто более важное, что висело между ними.       И не сдержавшись, от внезапно хлынувших эмоций, Чонгук хрипло хмыкнул. В голове сквозь туман боли складывался пазл: внезапное головокружение Маркуса, его потеря координации, это все пси-способность. Чимин использовал не знакомые ему силы, а новые, необузданные, которые могли выдать его с головой.       — Я сейчас, — прохрипел он Намджуну.       Намджун, одним ясным взглядом оценил ситуацию и молча отпустил его, отступая на наш. Фигура Волка тут же растворилась в полумраке, превращаясь в бесстрастного наблюдателя.       Чонгук хромая, и прижимая ладонь к пылающему огнем боку, двинулся к Чимину. Ему было плевать на окружающих, легионеров, чьи взгляды провожали его со смесью любопытства и опаски. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком, что аж песок скрипел на зубах.       По началу ему казалось, что Чимин сбежит, растворится в толпе, как только поймет намерения.       Чонгук оказался в опасной близости, входя в личное пространство Чимина, он чувствовал исходящий от него холодок, смешанный со сладковатым запахом ладана. И Дракону не нужно было оборачиваться, он спиной чувствовал тяжелый и пристальный взгляд Мин Юнги.       Приятное дополнение к и без того накаленной ситуации.       — Незачем было помогать мне, — бросил Чонгук с едва скрываемой яростью.       — С чего ты взял, что я как-то помогал тебе? — начал Чимин с насмешкой в голосе, но в глазах успела промелькнуть паника.       — Хватит! — Чонгук сделал резкий шаг вперед, вынуждая Чимина отшатнуться и вжаться спиной в шершавую бетонную стену. — Я в такую удачу не верю, он знал про мое ранение и я был на грани.       Чимин поджал губы, его взгляд отчаянно скользнул в сторону, избегая пронзительного темного взгляда Дракона. Он правда не собирался приходить сюда, дал себе слово держаться подальше. Не попадаться на глаза Юнги и Чонгука.       Но это долбанное, необъяснимое чувство долга внутри него, вытолкнуло его снова сюда в этот ад.       «Просто долг», — твердил он себе, — «лишь расплата. Ничего более».       — Считай, это тебе за то, что закрыл меня от ножа, — пробормотал он, глядя куда-то в район ворота куртки Чонгука.       — Ты уже давно выплатил долг, — Чонгук наклонился ближе, его шепот обжег кожу. — Ты помог в больнице, помог с Призраком. Счет закрыт, Лис.       — Значит считай это жестом доброй воли, — Чимин не хотел продолжать разговор, он отвернулся, желая как можно быстрее уйти.       — Чимин, черт возьми! — имя вырвалось сдавленным хриплым рыком. Рука силой впилось в плечо парня, сковывая движения. — Хватит выпускать эти… вибрации злой суки.       Крышу не просто сорвало, Чонгук чувствовал, как внутри него все скрутилось от ярости, поведения Чимина и тупой слежки Юнги. Он чувствовал этот взгляд у себя на затылке, а еще Дракон чувствовал тепло тела Чимина, прерывистое дыхание и мысль… Нет, идея возникшая в его голове порождала любопытство, от которого становилось еще страшнее.       — Скажи мне правду. Это он приказал тебе следить за мной и помогать в этом дерьме? Если так, то мне не нужна нянька.       — Ты же уже изучил его, понимаешь, что прямого приказа он не давал мне. Но он упорно хочет видеть меня тут. Как думаешь, это спланированная акция? — шепнул Чимин, наконец-то заглядывая в глаза Чонгуку.       — Сейчас ты тут из-за него?       Чимин на мгновение отвел глаза, а по лице пробежала тень. Он чувствовал, как его внутренности сжались в тугой болезненный узел, а в горле встал ком. Признание, такое горькое и нелепое, обожгло язык, ведь произнеси он его означало бы обнажить себя. Чимин не хотел показывать Чонгуку свое самое уязвимое место.       — Я не видел Юнги уже пару дней, — спокойно ответил Чимин. — Впрочем как и других Воронов. Я временно вне игры.       — Разлад в птичьем семействе? — не сдержался Чонгук, и ядовитая фраза сорвалась с его языка быстрее, чем он успел ее обдумать.       Но он тут же пожалел о сказанном.       В глазах Чимина на долю секунды мелькнуло нечто необъяснимое, беззащитное.       — Раз уж я тут… — Чимин сглотнул, казалось в горле у него застряли осколки стекла. Каждое слово давалось с усилием, будто вытаскиваешь занозу из-под ногтя. — Мне нужно поговорить. Но не здесь.       Он бросил быстрый взгляд поверх плеча Чонгука, туда, где застыла неподвижная тень Мин Юнги. Чимин знал, что здесь под прицелом десятков глаз, в особенности под тяжестью этого всевидящего окна, любое слово станет уязвимостью, а жест слабостью. Чонгук считывал молчание с пугающей точностью, он видел не просто желание поговорить, а его истинные страхи. Речь о силе, которая пугала Чимина не меньше, ведь он вечно плетущий сети вокруг других людей, осознал, что запутался в своих собственных.       — Ты знаешь, что буквально в понедельник тут будут все.              — Да. Именно поэтому я и хочу поговорить, Чонгук. Дознание… — Чимин сглотнул так гулко, словно глотал камни. — В прошлый раз мне просто повезло. А что, если в этот раз — нет? Я не знаю, как это сдерживать. Не знаю, где кончается мое я и начинается… это.       Дракон медленно прикрыл глаза, перед ним возникло физическое ощущение Ноктона: холодные стены, скрип засовов, крики за дверями. Если новые дикие силы Чимина вырвутся на свободу во время дознания — это будет конец. Окончательный и бесповоротный.       Маленького рыжего лиса, этого колючего, невыносимого истребителя его спокойствия просто заберут. И то, что произойдет с ним за стенами той лечебницы, не известно даже Богу. Потому что Бог в Ноктон не заглядывает.              — Глупость. Ты ищешь помощи у того, кто сам балансирует на краю, — он сделал еще шаг вперед, заставляя Чимина инстинктивно отступить к стене. — Ты видел, что со мной творится. Я едва сдерживаю себя в клетке, а ты ждешь, что я научу тебя контролю?       Чонгук пытался выплеснуть всю свою ярость, от которой обычно кровь стыла в жилах. Но где-то в глубине души шевелилось нечто иное, что-то, что заставило его вспомнить бред, жар, обрывки фраз, что вырывались наружу. Когда стены между ними почти рухнули.       Полное блядство…       — Понедельник ты сделаешь только одно, — Чонгук говорил тихо. — Будешь дышать, считать вдохи и выдохи. А когда тебя поведут в ту комнату… — он замолк, его взгляд был пустым. — Ты должен будешь представить, что замораживаешь не воздух вокруг себя, а свой страх.       — Ты правда веришь в то, что это может помочь мне? — усмехнулся Чимин.       — Это помогало мне.       — Мы разные, разве не так? — с вызовом спросил Лис.       — Знаешь, Чимин… За последние пару месяцев нахождения в Рагдоне я понял, что мы с тобой очень даже похожи. И если почувствуешь, что теряешь контроль… — Чонгук внезапно схватил его за запястье, прижимая ладонь к своей груди прямо над сердцем. Под пальцами Чимина бился бешеный хаотичный ритм. — Вспомни это. Вспомни, на что это похоже. Когда все рушится, ты не один такой.       Он отпустил его запястье, будто обжигаясь.              — Это все, что я могу тебе дать. Больше ничего нет, — Чонгук отвернулся и хотел уже было уйти.       — В Ноктоне ставят опыты.       Чимин сказал это быстро, негромко, но слова упали в звенящую тишину между ними. Дракон медленно развернулся, в его взгляде металось подозрение и нежелательная предательская тревога. Поверить ему? В этом аду лжи это равносильно самоубийству. Но что-то подсказывало, что правда в его словах имела место быть.       — Это правда, — голос Чонгука стал тихим и пронзительным, — или ты просто ищешь новую веревку, чтобы привязать меня к себе?       — Если бы мне была нужна веревка, — Чимин выдохнул, и его взгляд внезапно стал острым и лишенным привычной маскировки, — я бы нашел что-то покрепче твоего внимания, Дракон. Это правда. Я видел… кое-что.       Чонгук сделал два резких шага назад к Чимину, его движения были стремительными и агрессивными. Дракон вторгся в пространство Лиса, отсекая от остального мира и прижимая к холодной стене. И вот они снова в ловушке, в коконе из взаимных обвинений и опасных тайн. Чонгук был так близко, что его горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу Чимина. Тот пытался дышать через раз, короткими глотками, но все было тщетно… Запах крови, пота, и родного запаха Чонгука, уже проникли глубоко внутрь, въедаясь в легкие.       — Что именно ты видел? — его ладонь уперлась в стену рядом с головой Чимина, замыкая его в еще более тесную клетку.       — Теперь мы можем поговорить там, где у стен не будет ушей? — выдохнул Чимин, поднимая взгляд на Чонгука.       Они находились друг на против друга на расстоянии одного чертового вдоха. Слишком близко и слишком опасно. Кто не слышал их разговора, мог подумать, что Чимин и Чонгук мило болтают, возможно даже у легионера наклевывалось что-то интересное на вечер. Но те кто знали Чимина и всю его историю, прекрасно понимали — Чонгук угроза.       «Где у стен не будет ушей?»       Чонгук медленно обернулся и тут же встретился взглядом с Юнги. Тот стоял неподвижно, как статуя, в двадцати шагах от них, опираясь на свою безвкусную трость. Привычная маска холодного безразличия треснула, на лице чистая ярость… Нет, это не ярость, а ревность. Животная ревность, которую он даже не пытался скрыть.       И Что-то в Чонгуке щелкнуло.       Угол его рта медленно пополз вверх, вытягиваясь в ухмылке, лишенной всякой теплоты, но пропитанной опасным торжеством. Дракон намеренно, почти театрально медленно снова наклонился к Чимину, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Его плечо теперь полностью заслоняло Чимина от взгляда Юнги, создавая иллюзию интимного уединения посреди толпы.       Для них двоих эти действия были лишь необходимостью, шагом к секретности, попыткой укрыться от чужих любопытных глаз. Но для Мин Юнги, наблюдающего за этой сценой, это было нечто иное и странное.       Вызов.       Плевок в лицо его авторитету.       Притязание на то, что он считал своей собственностью.       И черт бы побрал всех, Чонгуку это нравилось. Ему нравилась эта внезапная власть, искра безумия в глазах демона. Нравилось, что он, даже истекая кровью и стоя на коленях, мог одним движением вывести из равновесия знаменитого во всем Рагдоне Шрамированного.       Это была опасная игра, но адреналин от нее сладок, как яд.       И чёрт бы побрал всех. Чонгуку это нравится. Ему нравится эта внезапная власть, эта искра безумия в глазах демона. Нравится, что он, даже истекая кровью и стоя на коленях, может одним движением вывести из равновесия самого Шрамированного. Это опасная игра, но адреналин от неё сладок, как яд.       — Хорошо, найдешь меня позже, — Чонгук наклонил голову набок. — Тебе ведь не составить труда найти меня.       Чонгук ушел, опираясь на крепкое плечо Намджуна, а Чимин остался один, наедине с тяжелым как свинец взглядом Юнги. Чимин ощущал кожей, каждым нервным окончанием этот холод исходящий от Мин Юнги.       Тот сделал один короткий отчетливый шаг вперед, скрип его трости о бетон звучал точно приговор. И Чимин, не думая, резко выбросил руку вперед, ладонью вперед.       — Не подходи ко мне, — Чимин собрал всю волю в кулак, чтобы голос его не дрогнул.       — Нам стоит поговорить, — Юнги нужно отдать должное, он остановился, опираясь на трость. Но его грузный вздох был полон показной усталости, которая вряд ли сейчас сработала бы на Чимине. — Вернись домой, Чимин.       И это гребаное слово «дом» стало последней каплей.       — Ты знаешь значение слова «дом»? — голос Чимина сорвался — Это не просто стены и крыша! Это место, где можно чувствовать себя в безопасности. Где можно выдохнуть и не ждать удара в спину. Где царит покой, а не страх. Где пахнет уютом, а не страхом и сигарами! — он сделал шаг на встречу, смех Чимина вырвался громким, истеричным воем, режущим уши. — Ты лишил меня всего этого. Ты подменил уют на вечную настороженность, спокойствие — на необходимость выживать, а безопасность… Ты сам — ее главная угроза! И после этого ты хочешь, чтобы я вернулся? Чтобы я снова добровольно запер себя в твоей позолоченной клетке?       Чимин качнул головой, его разноцветные глаза горели нестерпимой болью.       — Забудь, Юнги. Не мне тебе говорить, но… разберись сперва с собой. Пойми, чего ты на самом деле хочешь. Потому что я больше не часть твоего плана, я больше не собираюсь быть твоей вещью. С меня хватит этих игр, в которых я всего лишь пешка.       Лис развернулся и ушел, оставляя Юнги в одиночестве, в тишине нарушаемой лишь хриплым дыханием человека, впервые почувствовавшего, как почва уходит у него из-под ног.              

****

      Вечер в Рагдоне был особенно промозглым, даже больше срым и пронизывающим до костей. Туман, смешивался с гарью фабричных труб, покрывая переулки смогом и превращая огни фонарей в грязные размытые пятна. Чимин закутавшись в свой потрепанный бордовый шарф, крался по задворкам улиц. Он свернул в особенно гнилой и темный проулок в надежде побыть одному, но счастье его длилось недолго.       В тумане у дальней стены он различил чью-то крупную сгорбленную фигуру. Сердце екнуло, а инстинкты хотели взять вверх. Но Чимин присмотрелся и узнал эту спину, широкие плечи под мокрой от сырости формы.       Чонгук.       Что он тут делал? Это точно не была засада и не погоня. В его позе было что-то… сосредоточенно-беспомощное.       Лис по привычке, как тень прижался к стене и подобрался ближе. И тогда он увидел, что между ржавыми трубами и грудами хлама в старую колючую проволоку запутался крошечный жалкий комочек шерсти. Щенок… Настолько грязный и мокрый, что не было видно его природного окраса. Он не скулил, лишь тихо и отчаянно попискивал, а худое тельце дрожало от холода и страха.       Чонгук сидел перед ним и его сильные руки, казалось бы способные ломать только кости, пытались аккуратно размотать проволоку, но та лишь глубже впивалась в шкурку, а щенок продолжал взвизгивать от боли. Впервые Чимин видел на лице Дракона не ярость или презрение, а настоящую растерянность и нотки легкого раздражения. Он был похож на бога, столкнувшегося с задачей, которую нельзя решить грубой силой.       — Сила есть — ума не надо, — тихо сказал Чимин, заставляя Чонгука вздрогнуть и резко обернуться. — Ты его сейчас случайно не придушишь в попытках спасти?       Вместо гневной отповеди Чонгук, стиснув зубы, отошел в сторону, уступая место. Его плечи были напряжены от унижения.       — Хорошо, — сипло сказал он. — Покажи, как это делается, гений.       Чимин подошел и опустился на колени прямо в грязь, совсем не обращая внимания на нее. Вся его язвительность куда-то испарилась, лицо приобрело сосредоточенный оттенок и легкую мягкость. Чимин не сразу принялся за спасение, он сперва протянул руку и позволил тому обнюхать свои пальцы в тонких кожаных перчатках. Движения его были плавными.       — Тихо, малыш, тихо, — голос Лиса стал низким, убаюкивающим, такого голоса Чонгук никогда от него не слышал. — Все хорошо, сейчас мы тебя освободим.       Чимин вытащил из-за голенища маленький изогнутый нож, вынуждая Чонгука инстинктивно напрячься, но Лис не смотрел даже. Он не резал проволоку, а аккуратно, с невероятной ловкостью, поддел отдельные петли, ослабляя хватку и разматывая колючие узлы. Пальцы, привыкшие взламывать замки, работали с ювелирной точностью. Когда последняя колючка отходит от шкурки, он бережно, взял щенка на руки.              Тот трепетал в его руках, но Чимин с особой заботой прижал его к своей груди, закутывая в конец шарфа, и принялся нежно тереть, согревая дыханием и трением ткани.       — Все-все, — причитал он, — уже все. Ты такой молодец, потерпел.       Чонгук смотрел на эту сцену, не в силах отвести взгляда, он видел как дрожь щенка постепенно утихает, как пушистый комочек утыкается мокрым носиком в шею Чимина, ища тепло и защиту.       Чонгук видел, как закрываются глаза Чимина от приступа щемящей душу, давно забытой нежности.       — Теперь ты обязан забрать его себе, — сказал Чимин, и в его голосе были слышны отголоски старой насмешки.       Чонгук нахмурился, его взгляд скользнул с лица Чимина на крошечное, дрожащее существо в его руках.       — У меня уже есть собака, — ответил тот. — Забрать его должен ты, ведь спасение щенка твоя заслуга.       — А у меня нет своего дома, — парировал Чимин, и это был не упрек, а простая горькая правда. Он бережно поправил шарф вокруг щенка. — Ладно… Отнесем его к церкви. Там кошка живет, серая. Она… недавно потеряла котят. Может примет.       Они молча, плечом к плечу, несли спасенного щенка через спящий район. Пока туман рассеивался, уступая место ясной ледяной ночи, их шаги эхом отдавались в пустынных переулках.       — А если не примет? — внезапно нарушил тишину Чонгук.       Голос легионера в темноте звучал глухо и по-странному успокаивающе.       — Примет, — коротко ответил Чимин, как будто не допускал иной возможности. — Иначе зачем тогда все это? — он не уточнял, что значит «все» — их встречу, спасение щенка, это хрупкое перемирие.       За церковной оградой в старой картонной коробке, утепленной тряпьем, сидела та самая серая кошка. Увидев их, она насторожилась, выгнула спину, но не убежала. Чимин медленно, опустил щенка на подстилку рядом с ней.       Прошло несколько секунд, которые казались вечностью. Кошка не двигалась, но потом она медленно потянулась к щенку, обнюхивая его грязную шерстку и через мгновение начинает вылизывать его. Щенок истосковавшийся по материнской ласке, издал тонкий счастливый рык и прижался к ее боку.       — Видишь? — шепнул Чимин       Они стояли над этим импровизированным гнездом, два потерянных человека, солдата с разных сторон баррикад и наблюдали, как два беззащитных существа находят друг друга в этом аду. В этот миг не было ни легионера, ни вора, ни алой и серебряной крови. Просто два человека, совершившие одно маленькое, бессмысленное и оттого самое важное чудо — спасли маленькую жизнь.       — Значит, не зря, — так же тихо ответил Чонгук, и это звучало как самое большое признание, на которое он сейчас способен.       — Мы можем поговорить? — Чимин поднял взгляд на Дракона, и в его разноцветных глазах читалась настойчивость. — Ты обещал.       Чимин кинул короткий взгляд в сторону церкви, чей темный силуэт вырисовывался в промозглых сумерках. Из трубы над зданием поднималась тонкая струйка дыма, кажется кто-то истопил печь, и сама мысль о тепле заставила Чимина сглотнуть. Он физически чувствовал, как обжигает ладони воображаемая глиняная кружка с чаем, как пар щекочет ноздри.       Не дожидаясь ответа, он двинулся к тяжелой дубовой двери, отпихнул ее плечом, и створки с тихим скрипом поддались, выпуская наружу волну тепла, пахнущего старым деревом, воском и сушеными травами. Чимин скрылся внутри, а Чонгук, помедлив, нехотя шагнул следом.       Едва переступив порог, он замер.       Пространство давило на него своей атмосферой Тишина здесь звенела в ушах, прерываемая лишь потрескиванием поленьев в печи. Сумрак, разгоняемый лишь дрожащими светом свечей у алтаря, казался ему густым и вязким. Он чувствовал себя чужим, почти оскверняющим это место. Совсем скоро, через пару дней, здесь будет не продохнуть от народа. Чонгук будет стоять в парадной, в удушающей накрахмаленной форме, а у алтаря, рядом со священником, расположится его отец.       Чей взгляд будет буравить его с самого входа.       Дракон резко дернул головой, словно отгоняя назойливую муху, и прошел дальше внутрь, следуя за Чимином. Тот вел его в маленькую комнатку за алтарем, которую, судя по всему, давно обжил Здесь пахло иначе… Отдавало пылью, чаем и чем-то неуловимо сладковатым, возможно, сушенными яблоками.       На грубо сколоченной полке стояли засушенные цветы, а на узкой кровати аккуратно сложено одеяло. Это было не богатое убежище, но в нем ощущались следы заботы, и от этого Чонгуку становилось еще более не по себе. Он стоял посреди этой крошечной обители, чувствуя себя непрошенным гостем в чужом, слишком хрупком мире.       Чимин двигался у небольшой газовой печи, и его привычная, почти кошачья грация куда-то испарилась. Движения резкие, с подрагивающим напряжением: он ронял заварник, проливал немного кипятка на стол, и его пальцы нервно теребили край рукава.       Чонгук молча наблюдал, прислонившись к косяку двери, он замечал все.       Громко стучала жестяная кружка о поднос, учащенно билась жилка на тонкой шее Чимина, его взгляд, обычно насмешливый и острый, беспокойно скользил по углам, избегая встречи с его собственными. Это новый, сбитый с толку и беззащитный Чимин тревожил его куда больше, чем прежний.       Тишина в комнате стала густой, нарушаемой лишь шипением дров, да нервным перестуком посуды.       Чимин обессиленно обернулся, его плечи опустились под тяжестью невысказанного. Он прикрыл глаза за длинными ресницами, в этом жесте скрывалась вся беззащитность, которую он тщательно скрывал. Чонгук понимал, что это будет похоже на исповедь, а Лис точно не готов к ней. Он не готов сегодня стоять на коленях перед кем бы то ни было, даже в метафорическом смысле.       — Мои силы… — начал тихо Чимин, глядя куда-то в сторону. — Они проявились в десять лет. Я уже тогда знал, что такое пси-ген и что это проклятье ждет каждого из нас, — он сделал паузу, облизывая пересохшие губы. — Сначала было… страшно. Постоянно. Проснешься, а простыня покрыта инеем. Дотронешься до чего-то, и оно обмерзает. Но потом… Потом я стал полезен.       Его голос нашел крупицу твердости.              — Люди, живущие без техники, без света… Они просили меня что-то заморозить. Мясо, рыбу. Даже лекарства, когда не было холодильников. Я продлевал жизнь их жалким продуктам, — Чимин горько усмехнулся, теребя растянутый край своего свитера. — И я думал… Ну, не все так плохо. Да, я урод, но полезный урод.       Он перевел дух, и его взгляд снова стал беспокойным.              — А потом начались дознания. И они стали… стрессом. Не из-за боли или унижений, а потому, что каждый второй легионер, каждая брошюра, каждая проповедь была нашим запугиванием. Говорили, что мы — бомбы. Что мы нестабильны, что однажды мы сойдем с ума. И мой страх… он становился больше. С каждым годом. Пока я… — Лис замолчал, подбирая слова. — Пока я не осознал. Не головой, а вот… — он прижал ладонь к груди. — Что с моей силой все в порядке и что мой криокинез… стабилен. Он — это я. А я — это он. И бояться его — все равно, что бояться собственной тени.              Лис, наконец, поднял взгляд на Чонгука.              — Но теперь… теперь что-то изменилось. И я не понимаю, что, — голос Чимина сорвался, становясь тише, испуганнее. — Я могу двигать вещами. Могу не только охлаждать, но и… сжигать, — он посмотрел на свои ладони, будто впервые видит их. — Вчера я разбил стакан, даже не дотронувшись до него. Просто… подумал о том, как он падает. И представляешь он упал.              Чимин поднял взгляд, полный отчаянной растерянности.              — Я не понимаю, что делать дальше. Нужна ли мне помощь? И чья?.. Как совладать со всем этим? — в его словах звучала тихая паника запертого в клетке зверя, который вдруг осознал, что клетка исчезла, а вокруг пугающая свобода.       Чонгук медленно облизнул пересохшие губы, все его нутро горело желанием бросить что-то колкое, отгородившись стеной. Но страх Чимина был слишком реальным, слишком знакомым ему. Он видел похожих на него, кого сила начинала пожирать изнутри.       В Яме таких ломали первыми.       Но все это не было главным.       Главное вопрос, который обжигал его изнутри сильнее любого пси.              — Почему я? — вырвалось у него. — Почему ты решил довериться именно мне, Чимин? Тот, кто считает тебя отбросом? Тот, кого ты сам ненавидишь?       Он сделал шаг вперед, его тень накрыла Чимина.       — Юнги дал тебе кров, у тебя есть Вороны. Святой отец слушает твои исповеди, — Каждое слово был ударом. — Почему ты пришел к тому, кто представляет все, против чего ты, по твоим же словам, борешься?       — Может быть… — прошептал он, и этот звук был похож на трепет листа, — потому что только тот, кто сам несет свой крест, понимает его тяжесть на чужих плечах. Потому что ты… ты как тот, кто сам ищет дорогу, но уже прошел достаточно, чтобы знать, где оступаются путники. Ты не веришь в мою силу, но ты… видишь ее настоящую суть. Не как дар, а как бремя.       Чимин поднял дрожащую руку, и в воздухе между ними замерзли крошечные кристаллы, образуя на миг призрачную колючую корону.       — А тот, кто знает тяжесть собственного груза… тот, наверное, может понять и боль под чужим.       Чонгук медленно опустился на единственный стул, дерево скрипнула под его весом. Он наклонился вперед, опираясь локтями о колени, и его сцепленные пальцы образовывали подобие замкнутого круга. Взгляд был прикован к полу, он выискивал трещины в старых досках.       — Ты говорил той ночью о ком-то… — Чимин сказал это осторожно, не называя имени.       Уголок рта Чонгука дернулся, вытягиваясь в кривую безрадостную ухмылку.       Помочь Чимину? Идея была настолько абсурдна, почти смешна. Дракон поднял взгляд, и в его темных глазах мелькнуло отражение ада, в котором он горит уже который день.       — Помочь? — его низкий хриплый смешок, был лишен веселья. — Я сам в аду, Чимин. Горящие угли под ногами, пламя за спиной. О какой помощи может идти речь? — он качнул головой. — Ты просишь утолить жажду того, кто сам пьет соленую воду.       — Той ночью, когда ты нашел меня в переулке… Я обокрал Дмитрия Морозова. Это был заказ, — Чимин медленно опустился на пол, его пальцы скользнули под тонким матрасом, пока не нащупали спрятанные листы. — И во время дела я наткнулся на это.       Чимин протянул Чонгуку смятые страницы, размашистый, нервный почерк Морозова плясал перед глазами, чернильные кляксы застыли. Фразы были обрывочны, бессвязны, Чонгук замер. Воздух в комнате внезапно стал густым и тяжелым. Его пальцы непроизвольно сжали бумагу, оставляя на ней заломы.       — Ты… — его голос сорвался. — Что ты наделал, Лис?       Вопрос повиснул в воздухе, отягощенный новым леденящим смыслом. Это был уже не просто разговор о способностях.       Это нечто большее. Нечто, что может стоить им обоим жизни.       — А одной ночью я был у Ноктона, — Чимин говорил это так тихо, что слова едва долетали до легионера. — Чонгук, это… похоже на ад. И что, меня ждет то же самое?       Он поднял глаза на Чонгука и там легионер увидел чистый ужас.       — На ближайшем дознании я могу сорваться, и все узнают, что мой ген нестабилен. И что тогда? Мне туда? В этот… кромешный ад?       — Ты говорил Юнги? — Чонгук сорвался на полтона выше. Вопрос вырвался сам, обнажая нечто большее, чем просто любопытство.       — Нет, — Чимин качнул головой, опуская взгляд на собственные руки. — Я… не хочу.       — Да что с вами произошло? — Чонгук отчетливо слышал, как звучит это «вами».       Он уже не отделял Чимина от Юнги. Для него они все еще единое целое, странный неразрывный симбиоз.       — Это неважно, — отрезал Чимин, и в его голосе впервые за вечер прорывалась истерика. — Но я не хочу сейчас с ним делиться своими… переживаниями. Это слишком.       В этих словах была не просто обида. Это уже глухая стена, возведенная между ним и человеком, который был ему всем. А Чонгук, сам того не желая, оказался по другую сторону этой стены.       Чон смотрел на сидящего у кровати Чимина. Смотрел на его взгляд и в нем была странная смесь дерзости и беззащитности, словно он одновременно и бросает вызов, и ждет удара.       В голове у Чонгука — хаос. Этот мальчишка, прошедший через ад публичного дома, нашедший пристанище в тени алтаря… Он выглядел как воплощенный грех, который так и тянется к тебе, манящий и запретный. В каждом его жесте, в каждом взгляде — знание вещей, о которых Чонгук боялся даже думать. И в то же время… в нем было что-то от ангела, сошедшего с фрески: хрупкого, не от мира сего, к которому страшно прикоснуться, чтобы не осквернить. Не оставить синяк на этой призрачной чистоте.       Он — ходячее противоречие. Искушение и спасение в одном лице. И Чонгук, всегда знавший только черное и белое, теперь различал лишь оттенки серого.       — Я… помогу. Но сейчас мы ничего не сможем сделать.       Чонгук медленно поднялся со стула и опустился на пол рядом с Чимином. Пыльные доски скрипнули под его весом. Он протянул открытую ладонь, жест одновременно простой и необъяснимый в их мире, где каждый поступок имел двойное дно.       Чимин смотрел на эту ладонь: на зажившие царапины на костяшках и следы старого ожога. Он не понимал. Его взгляд становился выжидающим, настороженным, будто ждет подвоха. Сердце колотилось где-то в горле, напоминая о всех случаях, когда прикосновения приносили только боль.       Но затем произошло нечто необъяснимое, почти непроизвольное. Его собственная рука, худая и испещренная бледными шрамами у запястья, поднялась и опустилась в ладонь Чонгука. Пальцы не сжались, просто лежали там, хрупкие и холодные, как зимняя птица, решившая отдаться на милость хищнику.       Контраст поразительный: грубая, теплая кожа Чонгука и легкая, почти невесомая рука Чимина.       В тот миг, когда их кожа соприкоснулась, по спине Чимина пробежала странная дрожь от осознания шаткости этого моста, который они только что построили между двумя берегами своей вражды.       — Эта неделя будет адской, — продолжил Чонгук, голос легионера потерял привычную сталь, становясь почти что тихим. Его большой палец инстинктивно, почти неосознанно прошелся по костяшкам Чимина. — Но насчет дознания… — он сделал паузу, давая словам нужный вес, — я позабочусь об этом. Не волнуйся.       Его ладонь все еще была раскрыта под рукой Чимина.       Чонгук чуть погодя встал, приоткрывая дверь, собираясь уйти. Но обернулся на сидящего Чимина.       В горле комом застряли слова, которые никогда не должны были быть произнесены: «На дознании будет мой отец. Он приедет специально, чтобы убедиться, что его сын окончательно сломлен. И будет вести себя как законченный мудак, потому что такова его роль — быть молотом, который вбивает меня обратно в землю».       Но вместо этого он лишь сжал ручку двери так, что костяшки побелели.       Дракон лишь молча кивнул, поворачиваясь и ушел, оставляя Лиса в одиночестве с невысказанной правдой, которая теперь висела в воздухе между ними тяжелее любого произнесенного вслух слова.       Дверь с тихим щелчком закрылась за широкой спиной Чонгука, но тишина в комнатке не наступила. Она была наполнена эхом его шагов, гулким биением собственного сердца в ушах и странным упрямым теплом на тыльной стороне ладони.       Чимин сидел на полу в той же позе, в которой его оставили, и смотрел на свою руку. Тонкую, с проступающими венами и бледными шрамами у запястья, которые он так старательно скрывал под перчатками. Теперь она лежала на его колене, безжизненная, но кожа на ней… горела.       «Я вкладываю руку в пасть волка», — пронеслось в голове ясно и четко. И вместо леденящего ужаса, которого он ждал, его охватила странная, почти безрассудная отстраненность. — «И почему-то мне не страшно?»       Он медленно сжал пальцы, пытаясь поймать, удержать это призрачное тепло. Это тепло было единственной опорой в опрокинувшемся мире. Юнги с его крепостью и щитом теперь стали угрозой. Его способности всегда были скрытым оружием, а теперь превратились в неконтролируемого зверя. И Чонгук с его глазами цвета смолы, с его открытой ладонью стал безопасным местом во всем этом дерьме.       Это — безумие. Чистейшей воды безумие.       Чимин провел холодными пальцами другой руки по тому месту, где большой палец Чонгука на секунду касался его костяшек. Тот жест был таким неуверенным, почти нечаянным. Словно Чонгук и сам не понимал, почему это делает. В этом какая-то жуткая, искренняя правда.       Он глубоко вздохнул, и воздух в легких снова казался ему ледяным после того мимолетного тепла. Чимин один, снова один.       «Он вернется», — подумал Чимин. — «Он дал слово. Даже если это слово — всего лишь открытая ладонь».       Чимин поднялся с пола, наконец-то прерывая оцепенение. Рука все еще горела и Чимин понимал, что боится не провала их странного союза. Он боялся того, что может начать чувствовать, если эта ладонь когда-нибудь сожмется в кулак и ударит его.

***

      Ночной воздух Рагдона был обжигающе холодным после душной теплоты в церковной комнатки. Чонгук шел, не замечая под ногами ни разбитого стекла, ни луж, в которых отражались тусклые огни. Он чувствовал лишь глупое, странное навязчивое тепло на ладони, будто до сих пор держал ту худую холодную руку.       «Зачем?» — этот вопрос отбивал в висках ритм, совпадающий с его шагами. — «Зачем я это сделал? Зачем дал это пустое обещание?»       Он злился на себя и свою слабость. На эту внезапную абсурдную ответственность, которая легла на него тяжелее армейского бронежилета. Он — солдат. Он должен был следовать приказам, а не играть в спасителя для какого-то псионика-воришки. Но мысль о том, чтобы отступиться, вызывала тошноту.       У входа в общежитие его ждала тень с тлеющей сигаретой. Намджун прислонился к стене, его единственный глаз был прищурен. Чонгук не понимал, зачем зашел сюда. Вернуться в квартиру нужно. Там собака или, может, все же провести одну ночь в казарме? Ведь призрак накормлен и гулял сегодня.       — Ну что, Дракон? Выглядишь так, будто видел призрака. Или, может, сам в кого-то вселился?       Чонгук пытался пройти мимо, отмахнуться, но Намджун словил его взгляд и замер. Пепел с сигареты падал на грязный снег.       — Стой. Что-то случилось? — в голосе Волка не было любопытства, лишь привычная настороженность.       — Все нормально, — бросил Чонгук.       — Не ври мне, я тебя изучил. Ты либо злишься, либо прешь напролом. А сейчас… — Намджун сделал шаг вперед, вглядываясь. — Сейчас ты выглядишь потерянным. Будто тебе дали приказ, который ты не хочешь выполнять.       Чонгук резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнула знакомая ярость, но на этот раз она прикрывала не злобу, а растерянность.       — Мы можем помочь кое-кому? Нужно обмануть всех, кого только можно, и помочь пройти дознание.       Он видел, как единственный глаз Намджуна расширился от изумления. В наступившей тишине было слышно, как где-то далеко воет сирена.       — Ты… ты совсем рехнулся? — наконец выдохнул Намджун. — Это же прямая дорога под трибунал! Ты что, забыл, кто ты и откуда? Твой отец…       — Я ничего не забыл! — Чонгук рявкнул так, что эхо разнеслось по пустынной улице. Он с силой провел рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь. — Просто… заткнись. Я пообещал и сделаю это. Но это должно остаться между нами, Волк…       Он не ждал ответа, просто развернулся и зашел внутрь, оставляя Намджуна на морозе с тлеющей сигаретой и грузом новых тревожных вопросов. Чонгук поднялся по лестнице, и с каждым шагом тяжесть на его плечах становилась ощутимее. Он ввязался в игру, правил которой не знал. И единственный, кто теперь держал конец этой нити — хрупкий колючий мальчишка с глазами двух цветов и призрачным холодком на коже.

****

      Чимин стоял у запотевшего окна в своей церковной комнатке, прижав лоб к холодному стеклу. Где-то там, в ночи, тонул огонек его старого дома, того самого, где он вырос, но который никогда не был домом. Ладонь все еще горела. Он сжимал ее в кулак, пытаясь сохранить призрачное тепло, и чувствовал, как лед тут же отзывается внутри, будто живой.       Мысль звучала не как надежда, а как приговор. Как единственный возможный исход в мире, где все дороги ведут в тупик. Впервые за долгие годы он чувствовал не пустоту, а хрупкую опасную нить, протянутую через всю эту тьму. И понимал, что боится не провала. Он боится, что эта нить порвётся.       Чонгук лежал на узкой койке в казарме, уставившись в потолок. В ушах все еще звенело от собственных шагов, уносящих его прочь от церкви. Он разжимал и сжимал ладонь, все еще чувствуя на коже призрачную легкость чужой руки.       Дракон повернулся на бок, и взгляд его упал на фотографию Призрака, прикрепленную к стене. Пес смотрел на него с немым вопросом, Чонгук отвел глаза. Он ввязался в игру, правил которой не знал. И ставка в этой игре — чужая жизнь, которую он по необъяснимой причине вдруг начал ценить выше собственной карьеры.       Выше безопасности. Выше приказов отца.       А за окном начинал падать снег. Первый в этом году, чистый, нетронутый, он медленно укутывал грязь Рагдона, превращая разбитые улицы в подобие сказки. Снежинки касались стекла церковного окна, за которым стоял Чимин, и стекол казармы, где не спал Чонгук.       Один — ждет.       Другой — обречен возвращаться.       И в холодной тишине ночи где-то между ними зарождалась новое одиночество — общее, хрупкое и пронзительное. Не разъединяющее, а связывающее. Одиночество двух людей, которые только что сделали шаг навстречу друг другу, даже не зная, куда он приведёт.