Посвященная, хорошо служи своему ковену

1688, Салем, Массачусетс, США Солнце давно село, и ночь была холодной, иней, словно лишайник, рос на деревянных и каменных зданиях приморского города Салем, штат Массачусетс. За пределами города, на небольшой тропе, которую могли оставить олени или кролики, проходившие мимо, можно было увидеть слабый отблеск огня — костер, зажженный прямо за склоном холма, невидимый для города или путешественников на главной дороге. Здесь собирались ведьмы Салема. Конечно, они не объявляли себя публично ведьмами и не утверждали, что они пуритане, они называли себя другой ветвью христиан, называя себя Заветом сепаратистов. Они тоже произошли от предков, которых преследовали и выгоняли из их домов в Англии, и которые оставались нежеланными гостями в Европе. Но здесь они могли найти дом. Салем был укреплением и быстрорастущим торговым городом; он предлагал защиту и возможности, но также требовал порядка, скромности и благочестия. Как чужаки, члены Ковена всегда были отделены от остальных горожан; они не могли молиться в своих церквях, общаться со своими женщинами или хоронить своих мертвецов на священной земле церковного двора. Но их терпели, потому что они служили определенной цели и держались особняком. Горожане знали, что лекарства, маленькие амулеты и полезные безделушки вроде игл, которые никогда не тупились, и спичек, которые всегда горели, даже когда были мокрыми, можно было получить от этих чужаков, живущих среди них. А ведьмы полагались на крепкие стены и укрепления города, а также на возможность покупать то, что они не могли сделать или вырастить сами. Таким образом, между городом и небольшой группой семей Салемского ковена существовало согласие. Их судьбы переплелись. Оба боролись под бременем, затратами и трудом по созданию европейского поселения на территории, где его никогда не было, — они взаимно выигрывали и, таким образом, терпели друг друга, но лишь до определенного момента. Часто шептались о том, насколько хрупким было это мирное сосуществование. И поэтому у обеих групп были правила — нерушимые, жесткие правила, которые никто не смел нарушать. Цена за это была бы разрушительной для обеих групп. Пожар в ту ночь был особенным событием. Группа женщин в капюшонах стояла в кругу, лица были в тени. Ближе к огню на коленях стояли 7 молодых девушек, ни одна из которых не была старше 12 лет. Все их глаза были устремлены на одну внушительную фигуру. Она шагнула вперед и опустила капюшон. Пальцы Эваноры Харкнесс пробежались по медальону, который она носила на шее. Она взглянула вниз на свой острый нос, на коленопреклоненные фигуры, силуэты которых вырисовывались на фоне света костра, ее глаза еще на мгновение задержались на дрожащем теле ее маленькой дочери Агаты. «Произнесите слова», — приказала Эванора. «Накануне моего тринадцатого года», — раздались дрожащие голоса девушек, стоявших на коленях, — «я отдаю свои вновь обретенные силы Ковену. Я буду служить Ковену во всем. Я буду подчиняться Ковену без вопросов. Я никогда не собьюсь с пути, проложенного перед моими ногами волей Ковена… да будет так». Огонь в каменном кольце вспыхнул, осыпая темное ночное небо искрами. Эванора кивнула, один раз, удовлетворенная. Она надела капюшон и отступила в ряды Ковена, ее лица были скрыты тенями. Агата и остальные девушки остались стоять на коленях у огня, ожидая дальнейших указаний. Еще одна ведьма вышла вперед; это была Розмари, вторая по старшинству. «Этими словами Ковен приветствует вас в рядах наших посвященных. В своей новой роли вы научитесь служить Ковену». Розмари смерила каждую из девушек серьезным взглядом, в ее глазах читалась сталь. «Теперь вы взрослые, и вам не будет предоставлена ​​свобода действий. Проступки будут сурово наказаны». Холодный голос заговорил решительно. «Позвольте мне напомнить вам о принципах вашего времени как посвященных. Я скажу вам эти правила только один раз, а потом вы будете сам их помнить». Розмари сделала еще один шаг вперед. Ее напряженная поза напомнила Агате ведьм, которых она видела сломанными под плетью, уносимых с Места Сбора едва в сознании. Она не хотела быть одной из этих ведьм. «Посвященные служат шабашу. У них нет полномочий, они не думают о независимости. Шабаш должен быть защищен, и в ответ посвященные защищены Шабашем. Работа, которую вы будете делать, сделает вас сильными, посвященные будут черпать воду из колодца, ухаживать за очагами и добывать пропитание», — продиктовала Розмари. «Магия — это дар и привилегия, и ее нельзя использовать для выполнения черных задач. Таким образом, вас не научат искусству ремесла, пока вы не зарекомендуете себя перед Ковеном». Агата рискнула взглянуть на внушительную женщину, стоящую над ней, но тут же опустила глаза. Розмари заметила оплошность и нахмурилась. «Когда мы решим, что вы готовы, вы покинете ряды посвященных и начнёте изучать ремесло. Теперь произнесите свою последнюю клятву». Агата произнесла слова, которые всегда казались ей пеплом: «Ради Ковена я это сделаю». Эванора снова заговорила, не сходя с места, пока Розмари возвращалась на свое и снимала капюшон: «И никогда не забывайте — горожане не допустят, чтобы ведьма жила, даже если она никогда не вмешивалась в их жизнь или в их веру в Бога. Мы живем в тени или умираем на свету. Запомните это как следует — если вы нарушите это правило, ваша жизнь и жизнь всего Ковена будут утеряны». Наконец, посвященным было разрешено подняться и начать молчаливое возвращение в город. Они прошли мимо членов Ковена, которые остались, чтобы заняться делами. «Дочь, не разочаровывай меня». Агата услышала шепчущие слова, проходя мимо матери. Это было похоже на обвинение или проклятие, как будто Эванора уже была разочарована, уже оправдала свое презрение к дочери, и все усилия Агаты будут напрасны. В ответ сказать было нечего. Агата склонила голову, выражая раскаяние и послушание, подавляя гнев от того, что её уже выделили как «недостаточно хорошую». Она не говорила и не поднимала глаз, пока не добралась до дома и не закрыла за собой дверь. Подняв голову, Агата подошла к полке, на которой лежала книга заклинаний её матери и книги ведьм, которых победил Ковен. Ей не нужна была свеча, чтобы увидеть их. Для неё они светились, всегда, мерцая и нашептывая ей о секретах, хранящихся в их переплетах. Она сжала руки в кулаках, не протягивая руки, чтобы прикоснуться. «Я собираюсь научиться магии», — прошептала она, обещая себе, что это случится. Сдерживание себя от использования магии, извивающейся и пульсирующей внутри нее, заставляло ее кожу зудеть, а горло сжиматься. Иногда ей не удавалось сдерживать свою магию. Сила вырывалась из нее с непредсказуемыми результатами — упрямая корова внезапно становилась послушной и позволяла ей доить себя, упрямое колодезное ведро внезапно скрипело до верху своей веревки без её прикосновения. Агата вспомнила один такой случай, поморщившись от воспоминаний. Ей было шесть лет, и мать учила ее разводить огонь, складывать дрова, рубить трут, высекать кремень. Но Агата не могла заставить пламя разгореться. Эванора наблюдала, не предлагая никакой помощи. Все больше и больше расстраиваясь, молодая девушка сердито фыркнула и сделала размахивающее движение рукой в ​​сторону очага. Огонь тут же вспыхнул. Агата была так горда, но Эванора нахмурилась и отчитала ее за отсутствие контроля. В глазах Эваноры, Агата увидела что-то похожее на страх. Она не понимала почему — ее мать часто разводила такие костры, и никто их не видел. После этого Эванора стала более осторожной, чтобы не творить случайную магию рядом с Агатой. Так что да; в детстве ей оказывали милость, защищали от наказания. Но теперь, как посвященной, ей не будет оказано такое же снисхождение. Она знала, что ей нужно найти выход, чтобы скрыть свои растущие силы и неспособность держать их внутри. Сейчас она знала, что единственный путь вперед — пройти дальше. — Улей разделяет один разум и одну цель: служить королеве. А взамен королева обеспечивает выживание улья. Так действовал Салемский ковен. Не было места для иномыслия, не было места для того, чтобы кто-либо из членов вышел из рядов или оспорил свою предопределенную роль. Материнство не означало материнских чувств: никакой нежности, никакой гордости, никаких выражений любви не передавалось между королевой и ее детьми. Служительницы королевы были самыми могущественными ведьмами, и они тоже производили потомство, но не лелеяли и не нянчили его. Они лелеяли их до зрелого возраста и связывали их служением шабашу железными узами. Клятва, произнесенная в последнюю ночь перед тринадцатым годом ведьмы, связывала их жизнь и магию с королевой и ее ближайшим окружением. Именно в этом обществе родилась Агата Харкнесс. Ее перспективы как девочки в более широком обществе нового мира в 1675 году не были лучше и ее шансы на выживание не были бы выше, если бы она родилась у родителей без магии. И все же, возможно, ей было бы лучше, если бы ее воспитывали волки. Волки, по крайней мере, проявляли милосердие. Волки были способны на нежность и привязанность. Эванора Харкнесс, правящая королева Салемского ковена, не была. – Обязанность по обеспечению водой была самой неблагодарной из задач: в доме каждого члена Ковена требовалась вода, в бесконечном количестве, а колодец, казалось, никогда не находился поблизости от дома, где она была нужна. Грязный, потный труд по переноске воды по грязным улицам, часто пыльным, грязным или ледяным от слякоти, был худшим из заданий, которые могли быть назначены посвященным, и это использовалось Ковеном в качестве наказания. Агата часто была на дежурстве по воде, хотя она редко знала, почему. Старшие члены Ковена при любой возможности придирались к ней и назначали ей наказание. Она жаждала заняться поиском пропитания; ее мысли блуждали по солнечным пятнам, и она мечтала о хрустящей зелени, оторванной от стебля, и земляных грибах, собранных в корзину. Она вздыхала, когда думала о ягодах, спелых до лопастей, завернутых в ее носовой платок. Но вместо этого она тащилась под гнётом вёдер с водой. Больная, измученная и неудовлетворенная, она уснула в своей холодной, узкой постели и мечтала о извилистых тропинках через лес. — Время шло, и Ковен отмечал цикл сезонов, празднуя рождение нового года и смерть старого. Агата выросла, научилась быть самодостаточной, пыталась пройти незамеченной. Ей было уже четырнадцать, и она наблюдала, как многие из тех, кто присоединился к рядам посвященных в то же время, что и она, становились полноправными членами Ковена, выполнив некие неопределенные требования для продвижения. Но, казалось, очередь Агаты так и не настала. Ее силы горели внутри нее. Она не знала, как другие жили с этим огнем, лижущим их нервные окончания. Она не была уверена, как долго она сможет продержаться, прежде чем ее отчаянное желание обрести мир перевесит ее страх перед возмездием Ковена. Ведьмы из Ковена были скрытной группой и ревниво относились к своим знаниям. «Уроки», которых так жаждала Агата, были от нее скрыты, и она все больше и больше раздражалась с каждым днём, проведённым за тасканием воды, а не за чтением заклинаний. Другие девушки работали без жалоб. Они находили моменты, чтобы поболтать и потанцевать, попрыгать и попеть. Но они никогда не спрашивали, почему им не дают шанса изучать магию. Возможно, они знали что-то, чего не знала Агата, что-то, что давало им надежду. Она пыталась не верить, что ее удерживают, пыталась понять, как быть достаточно хорошей для своей матери. Чтобы ей позволили стать ведьмой. — Агата закричала, когда плеть снова опустилась на её спину. Ее руки онемели в том месте, где они были связаны а острые края хлыста резали её. Пот щипал ей глаза, а волосы мокрые, висели свободно и спутанно вокруг лица. Даже несмотря на то, что её зрение было затуманено, она знала, что взгляд матери был устремлён на неё, бесстрастный и невозмутимый. Возможно, даже довольный болью Агаты. «Мама, — простонала она, — пожалуйста, не надо больше». Её последним проступком была попытка заглянуть в тренировочный зал, чтобы посмотреть, как ведьмы из Ковена используют свою магию. Она просто хотела учиться, просто хотела знать всё. Она успела увидеть искры цвета, запомнить несколько простых движений рук, прежде чем её увидели. Её притащили сюда для публичной порки. Эванора не приняла мольбу дочери. Она просто наблюдала, как плеть снова опускается, и следила за кровью, стекающей по спине Агаты. Дыша сквозь боль, Агата подняла голову, обнажив зубы на толпу собравшихся ведьм. Они смеялись над ней, прикрываясь руками, наслаждаясь ее унижением и болью. Агата не увидела дружелюбных лиц в толпе и не услышала призывов к пощаде. Что-то в ней оборвалось, и она почувствовала, как все её эмоции замерзают, разбиваются вдребезги, тонут глубоко внутри неё. Её магия выплёскивалась на поверхность, и она с трудом её сдерживала, но позволяла ей шипеть вдоль своих пальцев, желая разорвать свои путы. Её мать посмотрела на неё, оценивая, затем кивнула ведьме, держащей плеть. Она снова упала. Агата не закричала. Эванора нахмурилась, жестом показывая, что порка должна продолжаться. Агата не плакала, и она больше не кричала. С каждым ударом по её спине шум толпы менялся, превращаясь в тревожный, беспокойный гул. Когда всё закончилось, она неуверенно поднялась, надела сброшенное платье и пошла домой на ногах, которые казались водой. Кровь струилась по ее израненной спине. Все, мимо кого она проходила, молча отступали. Некоторые вообще отворачивались. Эванора приказала, чтобы Агату отдали на ношу воды, и не позволила исцелить ее магией. Каждую ночь она собирала травы, чтобы сделать себе мазь, зная, что если подхватит лихорадку, то, скорее всего, умрёт. В течение нескольких недель после этого Агата носила тяжёлые вёдра с водой, кровь проступала сквозь ткань её платья. Бледная, со стиснутыми зубами и полная ярости, её шаги ни разу не дрогнули. Ведьмы на улице останавливались, чтобы посмотреть, как она шагает, перешептываясь между собой. Теперь над ней никто не смеялся. – В 15 лет Агата впервые увидела смерть человека. Это был несчастный случай — она собирала мидии со скал, когда прилив отступил обратно в море. Она была ребенком океана и знала, как ходить по скользким от водорослей камням и держаться на ногах. Но она увидела, как человек на близлежащей скальной косе, выступающей в более глубокие воды, неправильно оценил свою позицию и упал в бурлящий, разорванный приливом залив. Он так и не вернулся. Агате пришлось бежать — её нельзя было увидеть, чтобы горожане не обвинили её. На бегу она оглянулась и, спотыкаясь, остановилась — теперь на камнях была ещё одна фигура. Закутанная в тёмное одеяние, с глубоким капюшоном, скрывающим лицо, она не могла разглядеть их черты. Она задохнулась от страха — её заметили? Её обвинят? Но фигура выглядела иначе, чем прямостоящие, аккуратно одетые горожане. Пока она продолжала смотреть, фигура в тёмном потянулась к воде и вытащила мужчину обратно на скалы. Но он не был... не такой — он выглядел неправильно. Он не был материальным… и он был под водой так долго… Агата увидела достаточно — она продолжила свой путь обратно в безопасное место. Когда новость о том, что человек утонул, достигла Ковена, Агата вздрогнула. Она знала, что в этом мире есть силы, находящиеся за пределами её понимания, и она была уверена, что только что увидела одну из них.