Иери Сёко

На Синдзюку людно. Знойный летний день выбивает воздух из легких. Курить хочется, хотя Сёко знает, как мерзко табак оседает во рту во время жары. Она уже давно смирилась с зависимостью, но всё же, скорее ради ради галочки, бездарно пытается не лезть в карман за сигаретами. Ладно, проигрыш в битве не означает проигрыш в войне — она еще отыграется. В другой раз. Где же зажигалка?.. — Эй… огоньку? — неожиданно. Неужто до сих пор таскает для подруги зажигалку? Не курит же. В магическом колледже быстро распространилась новость о предательстве. Точнее, предательством это называет Годжо, а по факту Гето просто драматично отчислился. Будто бы никто не догадывался, к чему все идёт. Мужчины абсолютные дураки. Все. — Привет! — доброжелательно. Даже как-то победоносно, будто бы не его вовсе ожидает смертная казнь. — Оо… преступник. Чего тебе? — если бы Сёко спросили, есть ли качество, которое она любит и ненавидит в себе одновременно, она бы не задумываясь ответила, что отстранённость. Воздух давится дымом, она щелкает кнопочку фильтра. — Просто испытываю судьбу, — поразительное спокойствие. Иери ловит себя на мысли, что он выглядит здоровее, чем пару месяцев назад, хоть они и не смотрят друг другу в глаза, а буднично залипают на асфальт. Диалог течет медленно, прям как в старые-добрые: они молчат – лезть в душу страшно. — Ну, тогда я кое-что спрошу. Обвинения ложные? — ва-банк. Произнести это было странно просто. — Нет. К сожалению, — А, понятно. Сёко думает, что он врет из вежливости. Если бы она разрешала себе чувствовать, эта вежливость ударила бы ее посильнее. Сёко поняла, он очерчивает границу этими своими напускными сожалениями, мол не связывает нас больше ничего, кроме манер. Лучше бы он засунул их себе в задницу. Пошёл к черту. — Тогда ещё спрошу. Почему? — Я создам мир, в котором будут жить только маги. Девушка звонко смеется. А что говорить? Тут Сёко ему не поможет, хоть убей. Она может только ворочать в голове снисходительные мысли. Очередной мужчина, надумавший себе мировую революцию, без которой жить не сможет. Очередной герой-нонконформист, только старше двенадцати лет. Какая глупость, покурил бы лучше. — Мне не понять, — прикинуться дурочкой намного проще, чем втолковывать мораль убеждённому дураку. Да и поздновато уже. Точно… есть же еще один дурак. Сёко тыкает по цифрам на раскладном телефоне. — Я не ребенок и не строю иллюзий, что меня поймут все и каждый. — Знаешь, дуться из-за того, что тебя никто не понимает, мне кажется очень даже ребячеством, — Сёко сама не замечает, как честность в итоге срывается с языка. Гудки в трубке заканчиваются, — А, Годжо? Я тут с Гето. Да, на Синдзюку… ну уж нет, я еще жить хочу… Картинка перед глазами расплывается. Свет в лаборантской гадко слепит. Сёко раздраженно трёт глаза и ненарочно размазывает тушь. Приснится же такое… Лето. С инцидента с сосудом Тенгена прошел год. На прошлой неделе было уничтожено тело Хайбары. По Сёко не скажешь, что её это тревожит. Голова раскалывается: слишком реалистичный сон. Сёко не суеверная, но она не может отрицать, что сны так или иначе отражают мысли, которые занимают голову в течение дня. Она отдаёт себе отчет в том, что с Гето уже давно что-то не так. Однако, как юная девушка, не может позволить себе отнестись к этому с полной серьезностью, да хотя бы с той долей серьезности, какую требует ситуация. Это не касается только работы. Если она хочет лечить, она не должна быть ранена. Чтобы не пораниться, не надо лезть в пекло и в душу мальчишек, которым это не нужно. Её хата с краю. Вот и Гето… не суди и не судим будешь. На деле привычная отстранённость трещит по швам. Совсем не хочется признавать, что её это тревожит. Гораздо проще предать свои чувства земле и просто не вспоминать о них, пока не настигнет истерика – а там уже пять минут делов, и ты в строю. Но и врать себе, хоть дело и приятное, отнюдь не правильное. Эта парочка ей уже снится, будет глупо и дальше погребать свои переживания. Да, её ничего не тревожит, кроме работы. И раз этот инцидент её тревожит, значит это ее работа. Справедливо. Надо наведаться к Масамичи… — В смысле снятся уже. Мне казалось, ты менее романтичная, Иери, — Масамичи не кажется довольным. Очередной соблазн бросить все и вернуться в лаборантскую. И покурить перед этим. Сёко все же терпеливо выдыхает и продолжает гнуть сенсея. — Я хочу, чтобы вы пока не отправляли Гето на миссии в одиночку, — когда она успела стать такой размазнёй? Когда они все успели стать такой размазнёй… Было даже как-то жалко стоять здесь, напротив Масамичи, скрестившего руки на груди, и объяснять ему жизнь, как малолетке. — Почему? — еще никогда за всю её недолгую жизнь ей не хотелось абсолютной власти так, как сейчас. Как же не хочется складывать слова в предложения. Да и романтичной казаться тоже не очень хочется. — Потому что ему плохо. Я, как врач, точно могу сказать, — можно же иногда использовать свою экспертность не только в операционной. Она точно должна ухватиться за эту возможность сейчас, даже если это немного надуманно, да и, будем честны, попахивает превышением полномочий. — В смысле плохо? Он болеет? — мужчины дураки, слов нет. Ладно, пожалуй, честность сейчас не повредит. — Масамичи-сенсей, налицо все симптомы тяжелейшего депрессивного эпизода. Вы не подумайте, я не романтизирую и не преувеличиваю, а еще я не сказать чтобы гениальный психотерапевт. Он практически не ест, практически не спит, дистанцировался от всех, а ещё, — она может и отстраненная, зато наблюдательная, — не спорит с Годжо. Совсем. Я думаю, в его голове происходит что-то плохое. Сёко не уверена, что когда-либо говорила так много. Почему-то именно сейчас в ней проснулось детское стремление что-то изменить. Обычно она считала его глупым и недальновидным, но именно в эту секунду стоило попытаться. Именно сейчас этот шаг видится ей самым дальновидным шагом из всех. Масамичи задумчиво постукивает пальцами по своим мускулам. Ему кажется необычным то, что Сёко смотрит ему в глаза. — Ты же понимаешь, что технически в этом нет смысла. Они оба очень сильные. Зачем отправлять их на миссии вместе, если они вполне в состоянии справиться самостоятельно? Совсем не романтичная Иери Сёко будет проклинать себя за следующие слова: — Потому что вместе они сильнейшие, а по отдельности – уязвимые, тревожные дураки, не способные найти в себе опору и принять решение. Если они не спасут друг друга, этот мир уже никто не спасёт. Сопли. Сёко совершенно точно понимает, насколько абстрактно и непонятно звучит всё, что она сказала. Более того, она не стратег и не экстрасенс, откуда ей знать, кто кого спасет и что ждет мир. Её это не касается. Это не в её компетенции. Однако Масамичи задумчиво щурит глаза – неужели геройские монологи в жизни работают так же, как в фильмах? Ничего себе, Иери Сёко, кажется, обладает талантом к мотивационным речам, может, пора сменить ремесло… — Я подумаю над тем, что ты сказала, и попробую решить, Иери. Можешь идти. Кажется, когда дверь за ней закрывается, Сёко слышит ворчливую нецензурную брань и цоканье. Пожалуй, неплохо для первого раза. Трусость и сомнения как-то быстро смыло надеждой. Она даже не уверена, что у Гето действительно едет крыша. Вполне возможно, что крыша едет как раз у нее. Но почему-то Сёко абсолютно уверена в том, что нужно было что-то сделать, попробовать изменить то, чему она даже названия дать не может. Очередная героиня-нонконформистка, только старше двенадцати лет. Удивительно, что Масамичи даже не усомнился в том, что она сказала. Вот, что значит профессиональный авторитет врача! Сёко, пожалуй, впервые чувствует такой душевный подъём. И все же, почему она, подобно героине какого-то дешевого сёнена, рванула менять мир? Наверное, потому что в настоящий момент только она из их троицы способна изменить его к лучшему. Иери упрямо игнорирует мигающую мысль о том, что два этих мальчишки ей попросту дороги. Два дурака. С неё хватит. Надо покурить.