Гето Сугуру

Летний дождь рисует дорожки на поцарапанном окне электропоезда. Тяжёлая беловолосая макушка греет плечо. Масамичи отправил Гето и Годжо на миссию вдвоём впервые за долгое время, поэтому они уже третий час мёрзнут под кондиционером в вагоне среднего класса. Небо уже хоронит солнце: эта деревня у чёрта на куличках. Возмущённые люди обратились с жалобой на двух детей. Возмущённые люди. Двое детей?.. Оправдывать всякую жестокость страхом – в духе обезьян. Годжо как ни в чём не бывало посапывает на плече, раскинув длинные ноги. Кажется, бабуля спереди ворчит, что не может поставить сумку на пол из-за выглядывающих из-под сидения ботинок. Она, пожалуй, не знает, что возможно когда-нибудь этот непутёвый пассажир спасёт ей жизнь. Или уже спас. Дура. Гето переводит мрачный взгляд с оконного стекла на руки напарника, свисающие с подлокотников. Тонкие юношеские пальцы (Гето знает, что они щедро украшены мозолями от использования техник) периодически подрагивают, когда поезд особенно сильно трясёт на путях. Надо поправить пучок, но положение головы Годжо не позволяет лишний раз пошевелиться. Он ещё и слюни пускает. Слышится грохот: с верхней полки падает чей-то портфель. Он почти задевает бледные руки спящего придурка, но, к счастью, приземляется без потерь. Раздражает. Какой-то мужчина тут же подскакивает и разливается извинениями. Гето выдавливает из себя подобие вежливой улыбки, не отрывая взгляда от его подвижных усов. Подними уже свою котомку и проваливай, не мешай. Идиот. Сатору даже не морщится – продолжает громко сопеть на плече. Сердце коротко щипает нежность. Кондиционер свирепствует – Сатору подрагивает. Сугуру застёгивает воротник его форменной куртки и отворачивается обратно к окну. Ради чего Сатору рискует жизнью? Ради ворчащей бабки? Ради мужчины с тупыми усами? Ради кого? Почему они с Сатору заслуживают жизни меньше, чем какие-то слабые ни на что не годные люди? Незнакомые люди. Почему они вынуждены запоминать черты своих друзей, при каждой встрече выкалывать их в памяти, ибо эта встреча может стать последней, а эта бабулька сидит и возмущается из-за саторовских длинных ног? Почему она обнимет свою внучку через полчаса, а им каждый день приходится насильно отказываться от всякой привязанности, чтобы не погаснуть? Несправедливо. Он чуть не потерял Сатору в тот день, а они хлопали. Мир лишился одной яркой девчонки без собственной жизни, а они хлопали. Он сам чуть не умер, а они хлопали. Вспоминается отсутствующее выражение Иери, когда она его латала. Она тоже могла бы быть яркой девчонкой, а может даже была – Гето уже не помнит то время. А может, у них у всех теперь нет собственной жизни. Ради чего? Ради кого? Вспоминается вкус проглоченных проклятий – тряпка, которой протёрли рвоту. Гето кривится. К такому невозможно привыкнуть, но он уже привык. Что было бы, если люди только и делали бы, что жрали рвоту. Возможно, они все бы уже давно задумались о том, чтобы избавиться от самих себя. Что бы стало с блаженными лицами тех культистов, если бы они глотнули её пару раз. Что бы стало с их улыбками, умри они тогда? Сатору ведь тоже думал об этом. — Сугуру, — пустое лицо друга заливает белый свет, — может, мне… их всех убить? Скорее всего, нынешний я ничего не почувствую. Надо было согласиться. Нет. Надо было сделать это своими руками. Тогда он не знал, насколько был неправ. Его человечные убеждения и моральные принципы никому там не были нужны. Нет, не так. Нужду в чём-либо можно понять, только если имеешь об этом чём-либо хоть какие-то представления. А тем сектантам банально незнакомо понятие человечности. Что же тогда отличает их от обезьян? Но Сугуру ответил: — Нет. Это бессмысленно. Как я понимаю, здесь собрались простые верующие, а кукловоды, знающие о магах, наверняка уже сбежали. В отличие от награды за голову, от убийства сосуда им не откреститься. От культа и без того были проблемы. Скоро он развалится. — Бессмысленно? А смысл… точно нужен? — голос совершенно потухший. Сатору тогда выглядел точно так же, как Гето сейчас, пожалуй. — Без него никак. Особенно нам, магам. Гето до сих пор так думает. Смысл. Да, нужен. У того наёмника, наверное, тоже был смысл. Гето хочется в это верить. Гето хочется верить в то, что у тех культистов тоже был смысл. Иначе его жажду крови никак не потушить. Не перебрать количество раз, когда он размышлял о произошедшем. У них точно есть собственные мотивы. Может, они даже гораздо человечнее, чем Гето себе представляет. А может, они настолько глупы, что видят человечность в бесчеловечности. Это их вина? Все попытки оправдать их разбиваются о собственные чувства и выгоды: разве он должен оправдывать их? Он должен думать об их мотивах? Должен ли он принять их жестокость? У Сугуру получается думать только о тех, кого он любит. Или любил, пока они не погибли. У Сугуру не получается думать о том, что обезьяны, вероятно, тоже кого-то любят. Зачем ему самому придумывать им оправдания? Хайбара погиб, это всё, о чём Сугуру способен думать сейчас. Сатору закидывает на него руку во сне. Очки спустились по носу, из-под них выглядывают дрожащие белоснежные ресницы. Угловатое тело размеренно дышит сном. Первопричина… Может, та женщина была права… Скрипучий стон колес – поезд потихоньку останавливается. Гето поворачивается к белой макушке, которая вот-вот упадёт с плеча. Он буднично касается тонких пальцев на руке, свисающей с подлокотника. Сатору отрывает голову от его плеча и трёт глаза под очками. Тепло уходит. — Приехали? — зевок. Вот бы и Сугуру непринуждённость этого дурачка. Вместо ответа он молча кивает, вновь отворачиваясь к окну. Щеку колет пытливый взгляд. Гето не собирается на него отвечать. До места добираются молча. Точнее, Сатору пытается спросить что-то своими невозможными глазами, а Гето усиленно делает вид, что ничего не замечает. В итоге, прямо у входа в здание, где их ждут заказчики, сильнейший таки не выдерживает и нарушает тишину: — Ты точно похудел – спать неудобно было, — начал за здравие, а закончил как обычно – за упокой, — давай зайдём за пончиками на обратном пути? Сугуру вздыхает и кивает головой: спорить бесполезно. Да ему всё равно, в целом. Впереди несколько нервных часов разборок, а пончики хуже явно не сделают. Даже несмотря на то, что Сугуру не любит сладкое. Целый год со смерти Аманаи Рико. Она погибла буквально за секунду, а Гето уже целый год старается не хоронить себя и свое будущее. Они с Сатору меньше общаются – Гето сожалеет, но не имеет никаких сил, чтобы переживать. Сатору, конечно, ведёт себя как прежде. Гето не знает, пытается ли он сохранить себя в условиях, звенящих тревогой, или тихо намекает другу, что между ними ничего не изменилось, чтобы Сугуру мог и дальше тешить себя молчаливым доверием и постоянностью между ними. Чтобы как раньше. В любом случае это мило. Гето постукивает костяшками по входной двери. Он чувствует, как глаза Годжо липнут к его лицу, и мельтешит он как обычно, раскачиваясь с пяток на носки. Не зная, куда деть руки, Сатору вечно закидывает их за голову, а потом за спину, упирает в бока, иногда тыкает своими музыкальными пальцами Сугуру в живот или дёргает за выпавшие из пучка смольные пряди. Сейчас не так. Стоит молча и пялится. Но всё равно мельтешит. Гето не разбирает и половины гнусного шипения женщины, которая ведёт их в подвал. Что-то про внучку, и про зловещих отродий, и про кровавую самосудную расправу. Слушать этот бред – подкармливать свою ненависть. Гето этого не хочется. Но, когда они проходят в тусклое подвальное помещение, голова закипает. Сугуру видит двух совсем мелких девчонок за решёткой и плотно закрывает дверь – от зябкого сквозняка. Избиты. В помещении видно фигуру ещё одного мужчины, при виде магов тот начинает благодушно причитать. Складки на его подбородке мерзко съедают друг друга. Женщина продолжает скулить свою речь про детей, про несчастный случай, про смерть. Оба их голоса сливаются в один невыносимый жалобный верезг, кипятящий голову. Вся комната в свечах. Носоглотка давится пылью. Что за дешёвое отпевание. Не хватает только пары мёртвых тел. Ногти царапают ладонь. Вторая рука тянется, чтобы почесать лоб. Заткнитесь уже. — Что это такое? — Сугуру понимает, что слова принадлежат не ему. Годжо. Голос возмущённый, горячий, надрывный. Как виолончель. Сугуру сейчас стал бы органом. — В смысле что? Они ведь виноваты в несчастном случае, — сердце трещит, кипяток в голове не стынет. Какого чёрта. Гето продолжает молчать, периодически бросая на девочек взгляды. Ему бы не хотелось пугать их своей миной, поэтому он думает о том, как перестать хмуриться. Пока не вспоминает, что Годжо вряд ли изучал дело. Сугуру вмешивается: — Нет, не они, — спокойно и вежливо. Девочки жмутся друг к другу от страха. — У них явно что-то с головой. Они своей необычной силой напали на всю деревню, — Гето слышит, как Сатору поперхнулся воздухом. Нужно сохранять терпение. — Я уже выяснил причину несчастного случая, — голос не выдает того презрения, что Гето чувствует сейчас. Годы, проведённые в вежливости. — Мою внучку тоже убили эти двое! Я точно знаю! — неужто визгливая обезьяна проснулась. Гето не успевает найти ответ, как звук слышится со стороны двух хрупких девчачьих фигурок за решёткой. — Это все она сам… — Молчать, монстры! — перебивает. Как же хочется прибить эту крокодилицу. — Все в родителей пошли! Нужно было убить их ещё тогда – при рождении! — женщина продолжает кричать, но Гето уже ничего не слышит. Убить. Уничтожить. Всех. Маги защищают людей от проклятий. Проклятия порождают люди. Люди неблагодарные сволочи. Люди не похожи на людей. Люди – гнусные отродья того, что принято называть жизнью. Обезьяны. Отпечатки от ногтей на ладони уже начинают кровить. Гето не видит ничего, кроме двух девочек, запертых в клетке. Как в зоопарке. Вот только все животные снаружи. Воск лениво капает со свеч. Назойливый гул в голове. Та тварь всё ещё что-то визжит. Сжатого кулака касается что-то тёплое. Чужие пальцы небрежно обводят косточки, смазывают текущую по кисти кровь, крепко обхватывают ладонь сверху. Вокруг гомон. Сугуру концентрируется на том, как рука Сатору неуверенно отрывает его пальцы от ладони, криво скользит между фалангами, движется вверх по предплечью и останавливается на плече, надежно стискивая. Бешенство дерёт горло, скачет по венам. И не стряхнуть его никак. Он слышит скрип закрывшейся двери. Видимо, Сатору их вышвырнул. Без людей шум исчез, оставив за собой лишь ярость. Чужая рука вцепилась плечо. Он здесь. Стоит рядом, бесшумно дышит. Сугуру глотает слова, норовящие выпрыгнуть изо рта. Тоже дышит. Лицо совершенно пустеет. Пальцы на плече. Нет больше гнева. Одно бессилие. Сугуру не в состоянии бороться с собой: — Сатору, — едва слышно, как капающий со свеч воск, — может, мне… их всех убить? — Давай-ка мы тоже выйдем, Сугуру, — голос режет, как сквозь толщу воды. И они выходят. Гето слышит, как Сатору в своём духе бросает недоумённым заказчикам шутку про то, что им нужно отлучиться по дамским, как наказывает пока не заходить в подвал к девочкам. Он широко шагает по направлению к какому-то полю, всё ещё стискивает плечо. Сугуру остаётся только следовать за ним. Молча. Гето пытается поймать его эмоции, но это сложно – в голове всё еще гудит. По крайней мере, Сатору не злится. Кажется, понимает. Они останавливаются только тогда, когда голосов из деревни не слышно совсем. Поле. Летний дождь смочил землю – сплошная грязь. Колосья танцуют на ветру. Сатору развернулся к нему, уже без солнцезащитных очков. Смотрит в лицо. Сугуру на него не смотрит. Мысли разбегаются. Ботинки в грязи, сверху к ним мерзко липнет пыль. Думает, надо почистить. Саторовская рука в сугуровской крови: наверное, ещё и ткань его формы запачкал, пока цеплялся за плечо. Постирать. Светлые колосья испятнаны грязью. Их Сугуру отмыть никак не сможет. — Сугуру, — Гето поднимает взгляд и видит перед собой широко распахнутые глаза. Гораздо светлее вечернего неба. Пытается продолжить повисший ранее разговор, — в этом есть смысл? Ярость вспыхивает с новой силой. — Есть, — тёмные глаза судорожно ищут, за что ухватиться, — они хотят жестоко убить двух детей-магов, — Сугуру фокусирует взгляд на саторовских пальцах. — Это весь смысл? Больше походит на месть, — голос Годжо с виду спокойный, но периодически дрожит. Смотрит глазами удивлённого ребенка. — Нет, — голова трещит. — Как думаешь, сколько проклятий породит их ненависть. Сколько магов могут убить эти люди, — слишком утвердительно для вопросов. Они оба знают: порядочно. Сатору молчит, сжимая губы. Сугуру, наконец, отвлекается от пальцев и переводит взгляд на глаза. Как у хаски, ей богу. Гето продолжает, голос ломается: — Я больше не могу быть счастлив в мире, в котором маги спасают людей, а люди убивают магов, — ещё чуть-чуть и лопнет от напряжения. — Я хочу создать мир, который этого не допустит. Мир без проклятий. — Это смысл, который ты нашёл? Как-то глобально, не думаешь? — Сатору начинает терять самообладание. Хмурится, голос повышается на несколько децибел. — Да, — ни добавить, ни убавить. — Много на себя берешь! — кричит. — Не думаешь, что есть вещи гораздо важнее? Сугуру молчит. Он еще не успел ухватить мысль, которую Сатору хочет до него донести. Брови ломаются. Сатору продолжает, уже тише: — Ты говоришь про личное счастье… чёрт возьми, — у него опять сложности с формулированием предложений, как во время их споров – сердце Сугуру снова некстати кусает нежность. — Ты говоришь про личное счастье глобальными понятиями. Чем больше жажда, тем сложнее её утолить. — Что ты имеешь в виду? — Сугуру до сих пор не догоняет. — Я имею в виду… чёрт. Я говорю о том, что при таком раскладе ты никогда не будешь счастлив. И я. Тоже не буду счастлив. — Но есть вероятность, что хотя бы будешь жив, — тот самый обезьяний страх, который он долго прятал, всё-таки вылез на поверхность и вылился в эти слова. Это им он хочет оправдать жестокость? — Нет. Я буду жив, если… да блять. У меня гораздо больше шансов выжить, если ты рядом. И у тебя тоже, — Сугуру молчит. В сердце отдаёт болью. — У нас с тобой одна и та же цель, Сугуру. Мы хотим, чтобы наши друзья были живы. Для этого не нужно уничтожать все потенциальные угрозы. Это невозможно. Нужно просто быть рядом. Виснет тишина. Сугуру понимает, о чём он говорит. Верить не хочется: год идеологических терзаний стеной стоит между ними. Сугуру подаёт голос: — Это не невозможно. Ты бы смог. — Я бы не смог, — отвечает быстро. — Потому, что для меня важнее защитить то, что есть. Да и проще. Я всё-таки эгоист, ты сам знаешь, — на лице Сатору проскальзывает тень улыбки. — В конце концов, если не люди будут претворять в мир зло, то этим займутся маги. Ты пытаешься выбрать сторону в том, что, по сути, не имеет сторон. Какого чёрта ты берешь на себя бремя устранения всего мирового зла: оно неизбежно возникнет снова. А ещё счастье приносят вещи гораздо проще, чем грандиозная революция, — на этих словах Годжо смотрит на него почти щенячьими глазами. И как ему удаётся. Гето нечего ответить, его грызёт страх, и Сатору произносит следующие слова: — Мне жаль, если… Мне жаль, если за этот год ты забыл, что не одинок, — стыд? Сугуру не уверен, что хоть раз видел эту эмоцию на лице тщеславного дурака. Сатору намекает на то, что он ищет грандиозности от одиночества? Гето вспоминает их разговоры о прошлом, вспоминает напыщенного белоснежного мальчишку, когда они только встретились. Пожалуй, он знает, о чём говорит. Руки безвольно висят вдоль тела. Сугуру бессильно опускается на колени, напряжённо выдыхает и хватается за голову ладонями. Всё чешется от сомнений. Страшно, что он допустит уничтожения всего, что ему дорого. Земля мокрая. Сатору опускается перед ним на корточки. Его лицо, как у мелкого провинившегося мальчугана. Небесные глаза слепят: их-то в целом увидишь редко, а ту искренность, которой они сочатся сейчас, и подавно. Сугуру повезло. Сатору упрямым взглядом выпрашивает у него чего-то около минуты, потом сдаётся – неловко тыкается в его плечо макушкой. В конце концов неуклюже роняет голову на трапециевидную мышцу. Тишина. Слышно только шуршание ветра. Вдох. Шею щекочут чужие волосы. Сугуру убирает руки с головы и неуклюже хватается ими за складки чужой формы. Опускает лицо и вжимается в горячее саторовское ухо щекой. Выдох. Никто не считал, сколько они уже сидят в таком положении. Голова пуста. Сатору дышит. Летний ветер периодически забирается под форму. — Пойдём заберём их, а потом за пончиками и в колледж, — голос Сатору тихий, но звучит очень громко вблизи. — С девочками? — Конечно. Масамичи чё-нибудь придумает. Возможно, люди и правда ужасны. Гето, наверное, всё ещё так думает. Но он неторопливо следует за белогривой макушкой и понимает, что пока что это не его забота. У него есть дела поважнее.