Последний акт

Хестер сидела напротив зеркала, уже полностью готовая. Легкий макияж, аккуратные локоны, украшающие её тёмно-русые волосы, и платье из итальянского шелка, украшенное французским кружевом. Каждая деталь была безупречна. Она была готова, вот она — счастливая невеста. Но где-то в этой картине не хватало самого важного — счастья. На её лице не было ни радости, ни волнения. Только пустота. Пустота, которая давно заполнила её сердце, вытолкнув всё живое и оставив за собой лишь тяжёлое молчание. Она смотрела в зеркало, но не видела себя. Стеклянная поверхность отражала лишь фигуру, идеально подходящую под роль, но не душу, которая с каждым днём становилась всё более далёкой. Если бы у неё были ещё силы, она бы заплакала. Но уже давно не было ни сил, ни слёз. Она словно опустошённый сосуд, когда-то наполненный надеждами и мечтами, а теперь оставленный без смысла и содержания. Сквозь открытое окно доносились гомон гостей, их смех, поздравления, радость. Она нахмурилась, не в силах понять, как они могут веселиться, когда она вот-вот разрушится. Как они могут быть счастливы, если сама она стоит на краю пропасти? В её груди билось лишь одно чувство: отчаяние. Но разве это так ново? Разве не всегда было так, что чужая радость звучала как насмешка, когда твоя собственная жизнь рушится на глазах? Она прикрыла глаза, отметая мысли, это не важно, уже нет. Дверь скрипнула, и в комнату ворвался знакомый, но неприятный аромат духов матери. Он будто заполнил пространство, став напоминанием о холодных и отчужденных отношениях. — Почти все на месте, — радостно сказала Мирабель, проходя дальше в комнату. — Церемония начнется через час, — продолжала она, не замечая, что её слова не находят отклика. Хестер не ответила. Она даже не открыла глаз, не в силах встретиться взглядом с женщиной, которая принесла ей столько боли — её собственной матерью. — Хестер! — рявкнула она, не в силах скрыть раздражение от того, что дочь не обращала на неё внимания. Хестер лениво открыла глаза и скользнула взглядом по матери. В её глазах больше не было страха — лишь пустота. Она знала: мать не способна причинить ей большую боль, чем та, что уже живёт в её груди. — Ради всего святого, улыбнись! Сегодня твоя свадьба! — зашипела Мирабель, подойдя ближе, её лицо исказилось от ярости. — Разве она моя, мама? — холодно спросила Хестер, не отрывая взгляда от матери. — Не испытывай моё терпение, мерзавка, — сжала зубы Мирабель, поддавшись ближе, её голос стал резким и угрожающим. — Ты ведь знаешь, оно не железное. — И что же ты сделаешь? — хмыкнула Хестер, пытаясь скрыть горечь за сарказмом. — Запытаешь меня до смерти? Прямо в день свадьбы? — Она криво улыбнулась, наблюдая, как лицо матери краснеет от злости. — Еще слово… Но договорить Мирабель не успела — дверь в комнату снова открылась. На пороге стоял Марволо, его взгляд быстро обвёл комнату, а потом он раздражённо выдохнул. — Кто-нибудь видел Оминиса? Его нигде нет, отец уже нервничает, — он бросил взгляд на Мирабель, словно надеясь, что она знает, где его найти. — Нет, уверена, он где-то здесь, — ответила Мирабель, не отрывая взгляда от дочери. — Но нужно найти его, — она повернулась к Марволо, и на её лице вновь расцвела улыбка, скрывающая всю внутреннюю напряженность. — Я займусь этим. Ты иди, пообщайся с гостями. Марволо кивнул и поспешил удалиться, явно довольный тем, что его освободили от поисков брата. — Соберись, — рявкнула Мирабель, и её голос снова стал жестким, как сталь. — Так, чтобы до церемонии ты была с самой счастливой улыбкой на лице. У тебя час, поняла меня? Хестер всматривалась в лицо матери, пылающее злобой, и вдруг задумалась, любила ли она её когда-либо? Была ли в день её рождения в глазах Мирабель хотя бы тень счастья? Или же она уже тогда ненавидела её, и всё, что Хестер когда-либо делала, было лишь подтверждением этой ненависти? — Да, мама, поняла, — её голос стал тихим, почти невидимым, но в нём звучала холодная решимость. Она снова осталась одна в комнате, её глаза бессильно уставились в зеркало. Трясущимися руками она открыла тумбочку и достала из неё письмо. На её лице появилась грустная улыбка, но она была как тень, едва заметная, словно её душа уже давно покинула это тело. Она была готова, время пришло. Сильнее прижав письмо к груди, она медленно встала, и, сделав несколько шагов, вышла из комнаты. Как только дверь открылась, шум стал значительно громче, и Хестер поняла, что все действительно уже собрались на торжество. Но она не обратила на это ни малейшего внимания. Весёлый гомон, доносившийся с первого этажа, казался ей чем-то далёким и чуждым, как несущественный шум из другого мира. Она не хотела быть здесь, среди этих людей. Если бы только судьба была хоть немного добрее, сейчас она была бы с Оминисом, где-то далеко-далеко от этого места… Вместо того чтобы присоединиться к празднику, она сделала шаг вперёд, всё дальше уходя по коридору, как будто следуя невидимой тропой, ведущей её в пустоту, в место, где не было ни людей, ни ожиданий. Она не чувствовала боли, только пустоту, как если бы шла по краю пропасти, всё дальше от того, что уготовила ей жестокая судьба. Подойдя к самой дальней стене, она остановилась и опёрлась на неё, словно ища хоть какую-то поддержку. Стирающийся мир за её спиной казался едва реальным. Сжав руки в кулак, она шумно выдохнула. Ещё немного, Хестер, ещё чуть-чуть… — успокоила она себя. Затем она начала подниматься по лестнице, шаг за шагом, не спеша, словно каждый шаг был тяжёлым, как камень. В её голове оставались лишь обрывки мыслей, беспокойно кружившие, и чувство, что всё, что она делает, — правильно. Ступив на деревянный пол, она огляделась, и её взгляд сразу же наткнулся на Мортиса. Сова сидела в дальнем углу и, похоже, дремала. Хестер сделала несколько шагов вперёд, и её белые туфли с высоким каблуком тяжело цокали по полу, нарушая тишину, словно каждый шаг был тяжёлым и утомительным. Звуки её шагов казались громкими и чуждыми в этом тихом уголке. — Мортис, — позвала она тихо, но этого было достаточно. Сова лениво приоткрыла глаза, заметив хозяйку, расправила крылья, громко ухнула и подлетела к ней, приземлившись на жердинку рядом с девушкой. Хестер тепло улыбнулась и, глядя в желтые глаза совы, почувствовала, как её сердце сжимается от грусти. — У меня для тебя задание, — начала она, нежно поглаживая сову по перьям, — письмо. Нужно, чтобы ты отнес его Оминису. Я знаю, ты сможешь его найти, — её голос чуть дрогнул, но она продолжала, с каждым словом будто теряя силы. — Так ведь? Мортис ухнул, как бы подтверждая её слова, расправил крылья и уже направил клюв к письму. Но Хестер вдруг остановила его, отдёрнув письмо. Сова удивленно взглянула на девушку, не понимая, что происходит. — Это не всё, — тихо сказала Хестер, слегка качнув головой. — Когда отнесёшь письмо, ты должен… ты должен… — её голос срывался, и слеза медленно покатилась по лицу, как будто подтверждая тяжесть этих слов. — Мортис, ты должен остаться с ним, — наконец произнесла она, и в её голосе звучала такая тоска, что казалось, её душа уходит вместе с каждым словом. Сова сидела неподвижно, её глаза, казалось, пронизывали девушку насквозь, как если бы она пыталась понять, что на самом деле происходило. — Так будет лучше, — шепнула Хестер, и теперь уже поднесла письмо к клюву совы. Птица всё ещё не двигалась, сверля её глазами, от чего Хестер стало только больнее, как будто Мортис чувствовал всю тяжесть её решения. Это молчаливое сопротивление вызывало у девушки ощущение, что она теряет не только себя, но и свою последнюю связь с тем, что когда-то было для неё важным. — Прошу, Мортис, у меня мало времени. Возьми письмо и улетай, — она слабо тыкнула письмо в клюв птицы, но та, как в ответ, отвернулась, отказываясь. Девушка шумно выдохнула, собирая остатки сил, но её силы уже были на исходе. Она вновь уставилась на сову, её взгляд был полон отчаяния. — Возьми это чертово письмо и улетай, — крикнула она, не в силах сдержать прилив эмоций. Мортис расправил крылья, явно недовольный, и больно клюнул её в палец. Хестер вздрогнула от боли, но не отдернула руки, лишь посмотрела на рану, из которой тут же выступила кровь. — Заслужила, — тихо произнесла она, как будто сама себя упрекала за то, что позволила себе дойти до этого. Сова, словно приняв её слова, взяла письмо и подлетела к террасе, приземлившись на металлическую ограду. Её ярко-жёлтые глаза снова и снова смотрели на хозяйку с укоризной, как будто она всё знала, всё чувствовала, как будто она понимала, что Хестер собирается сделать. — Лети, Мортис, просто улетай, — проговорила Хестер, вытирая слёзы с лица, но не в силах остановить их поток. Сова задержалась ещё на пару секунд, словно пытаясь запомнить этот момент, последний момент, когда она ещё могла быть рядом с хозяйкой. Затем, с лёгким шумом крыльев, она вылетела в небо, унося письмо прочь, и оставила Хестер одну, стоящую на краю своей судьбы. Хестер подошла к ограде, её взгляд потерянно следил за тем, как Мортис, всё дальше и дальше, исчезает вдали. Вот и всё. Последний ход сделан. Сердце сжалось, и из груди вырвался всхлип, за ним последовал ещё один, как если бы сама душа пыталась вырваться наружу. Она прижала руку к губам, чтобы заглушить звук, и зажмурила глаза, пытаясь скрыться от реальности. Слёзы не могли помочь. Она это знала. Это была не просто рана, это было разрушение самой её сущности. Шумно выдохнув, она попыталась вернуть себе хоть каплю спокойствия, но даже этот простой жест был тяжелым, как будто весь воздух вокруг стал вязким и невозможным для дыхания. Собрав последние силы, Хестер медленно, словно во сне, перелезла через ограду. Её руки дрожали, пальцы едва цеплялись за холодный металл, а ноги казались ватными, словно уже не принадлежали ей. Казалось, тело сопротивлялось, но разум твердил одно: это должно закончиться. Каждое движение давалось с невероятным трудом, как будто сама жизнь цеплялась за неё, умоляя остановиться. Но Хестер знала, что дальше пути нет. Этот момент был неизбежен, и она смирилась. Её пальцы всё ещё держались за ограду, словно в последний раз пытаясь ощутить связь с этим миром. Холод металла обжигал кожу, но в её груди было ещё холоднее. Она закрыла глаза, позволяя воспоминаниям захлестнуть её. Лицо Оминиса всплыло перед ней: его мягкая улыбка, его тихий голос, его отчаянная попытка спасти её. Она прекрасно понимала, какую боль причинит ему своим решением. Это жгло её изнутри, будто тысячи ножей пронзали её сердце. Но когда-нибудь он поймёт. Должен понять. Может быть, прочитав письмо, он увидит, что у неё не было выбора. Или, возможно, он никогда не сможет простить её. Эта мысль была невыносимой, но она подавила её, ведь важнее всего было одно — его свобода. Он должен быть свободен. Свободен от этой тьмы, которая пожирала их обоих, которая не оставляла места для света. Она медленно разжала руки и развернулась спиной к пропасти. Ветер хлестнул её по лицу, словно умоляя остановиться, но она только подняла голову, глядя в небо. Губы дрожали, но она всё же выдавила: — Я люблю тебя, Оминис…  — голос сорвался, и она закрыла глаза, позволив слезам струиться по щекам. Она расставила руки, словно готовясь к полёту, готовясь обнять неизвестность. Её белое платье закружилось в порывах ветра, как последний символ её чистоты и боли. Казалось, сама природа затаила дыхание, наблюдая за её решением. — Прости меня, — шепнула она в последний раз. Она позволила себе упасть. В этот момент всё, что было до, казалось неважным — боль, страх, ненависть — всё это растворилось, как будто никогда и не существовало. Ветер, единственный спутник в этот момент, подхватил её, обвив тело холодными объятиями. Она почувствовала, как его сила качает её, как будто сам воздух сжал её в своих руках и с любовью увлекает вниз. Падение было не бездушным, а живым, полным отчаянной свободы. Она летела, оставляя за собой весь груз прошлого, и с каждым мгновением всё дальше удалялась от того, что держало её пленницей. В этот момент, когда земля стремительно приближалась, сердце её впервые за долгое время обрело покой. Покой, которого она так отчаянно искала, но который всегда ускользал. Теперь она была свободна.

***

Волны с грохотом разбивались о берег, разносили в воздухе прохладный запах соли и свежести, предвещая скорый дождь. Ветер становился всё сильнее, и приносил с собой холод. Оминис сидел на берегу, опустив руку в холодный песок. Его брови едва заметно нахмурились: погода с каждой минутой ухудшалась, и его это раздражало. Сегодня должна была приехать Хестер, и он так хотел, чтобы она застала это место тихим, спокойным, наполненным гармонией — таким, каким они мечтали его видеть. Себастьян нашёл этот дом на берегу моря, идеально подходящий для их новой жизни. Всё было так, как она хотела. Оминис уже не мог дождаться её приезда. Его сердце грела лишь мысль о ней: о её нежных губах, бархатистой коже, тёплом запахе, который он не мог забыть. Для него она пахла теплом, уютом, домом. Он скучал по ней больше, чем мог выразить словами. Но за этой тоской пряталась тревога. Он всё ещё не мог избавиться от ощущения, что оставлять её там — даже на несколько дней — было ошибкой. Они должны были бежать вместе. Всегда вместе. Оминис прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания, которые то согревали, то терзали его. Ещё несколько часов — и она будет рядом. Как долго он ждал этого момента! Как долго мечтал об этом дне! Это чувство стало частью его самого, настолько глубоко оно проникло в его душу. Он любил Хестер так давно, что уже не помнил себя без этой любви. Скорее всего, всё началось с их первой встречи, хотя детали давно стерлись из памяти. Но он прекрасно помнил все последующие моменты. Помнил, как звонко и искренне она смеялась. Как смело противостояла его брату, вызывая у него восхищение. Помнил, как на Рождество она влепила пощёчину Марволо и вернула ему игрушку, которую тот забрал. Тёплая улыбка тронула губы Оминиса, когда он вспомнил день, особый день. Они стояли вдвоём на очередном приёме, устроенный её родителями. И тогда, с какой-то дерзкой уверенностью в голосе, она сказала: — Сбегу отсюда, Оминис. Как только закончу школу. Оставлю всё и всех и отправлюсь куда-нибудь далеко. — Я бы тоже этого хотел, — тихо ответил он, почти боясь, что она услышит. Но Хестер услышала. Она повернулась к нему, взяла за руку, а её голос звучал с такой решительностью, что он поверил ей без остатка. — Тогда я возьму тебя с собой. Сбежим вместе. Ты и я. Далеко-далеко. Эти слова до сих пор звенели у него в ушах, как обещание, данное ему в тот момент, когда он больше всего нуждался в надежде. И теперь он был здесь, на берегу, в этом доме у моря, готовый начать новую жизнь с ней. Оставалось только дождаться её приезда. Этот момент уже много лет не давал ему покоя, как навязчивая идея, словно заклинание, которое он не мог снять. Сбежать вместе с ней, далеко-далеко, подальше от всего этого мрака. Эта мечта преследовала его с тех пор, как она впервые озвучила её. Он вспомнил школу. Вспомнил, как тяжело ему было в самом начале, как каждый шаг давался с трудом — запутанные коридоры, насмешки, сплетни. Но она была рядом. Хестер была единственной, кто поддерживал его. Единственной, кто нашёл нужные слова, чтобы успокоить, кто помогал разобраться с новыми предметами и научиться ориентироваться в бесконечных переходах замка. А потом всё изменилось. На третьем курсе родители Хестер договорились о её браке с его братом. И всё оборвалось. Хестер перестала говорить с ним. Она просто проходила мимо, оставляя после себя лёгкий аромат — её аромат, который он помнил до сих пор. Её голос больше не произносил его имени. Она стала чужой, как будто между ними выросла невидимая стена, и всё, что было раньше, ушло в прошлое. Оминис пытался набраться смелости. Хотел подойти к ней, сказать, что всё будет хорошо, что он найдёт способ помочь. Что они смогут сбежать, как мечтали тогда, когда мир казался проще. Но слова застревали в горле. Он не знал, нужно ли ей это вообще. Не знал, что она чувствует. По поводу брака. По поводу Марволо. По поводу их с ней детской мечты. Он просто убежал. Годы он прятался от этой боли, от её молчания, от собственной слабости. Скрывался у Себастьяна, избегал возвращений домой, делал всё, чтобы не сталкиваться с ней и с напоминанием о том, что он однажды не смог её защитить. И теперь, сидя на берегу, он ненавидел себя за это. Если бы он только подошёл тогда, если бы не оставил её одну… Он глубоко вдохнул, пытаясь прогнать эти мысли. Всё уже позади. Прошлого не изменить. Поздно думать о том, что он мог бы сделать, но не сделал. У него было сейчас. У него было будущее с Хестер. И через несколько часов начнётся их новая жизнь. Всё, что ему нужно было — дождаться её. Он расскажет ей всё. О своих чувствах. О том, как был влюблён в неё с самого начала. О том, как ненавидел себя за то, что оставил её. Он извинится. А потом… Потом они просто будут счастливы. Вместе. Он поднялся на ноги, стряхивая песок с одежды. Становилось всё холоднее, и парень поспешил в дом. Стоило ему переступить порог, как под ногами скрипнула старая деревянная доска, а тело тут же обдало теплом от потрескивающего в камине огня. — Вот и ты, — протянул Себастьян, зевая. — Замечательно, завари нам чаю. — Ты бы и сам мог это сделать, — бросил Оминис, но всё-таки двинулся к кухне, волоча ноги. — Эй, я и так уже многое сделал: дом нашёл, вас сюда притащил, — почти обиженно ответил Сэллоу. — Теперь ещё и чай должен заваривать? — Во-первых, ещё не нас, а только меня. Во-вторых… Спасибо, Себастьян. Ты ведь знаешь, что я очень тебе благодарен. — Ну всё, прекрати, — перебил его Сэллоу. — Иди делай чай, и мы в расчёте. Оминис улыбнулся. Он действительно был благодарен другу. Себастьян продумал план до мелочей: нашёл дом, наложил чары доверия, чтобы никто их не отыскал. Оминис даже не знал, как выразить свою благодарность. Впрочем, стоило ему начать, как Сэллоу тут же обрывал его, утверждая, что это пустяки, и добавляя, что рад видеть друга счастливым вдали от «его чокнутой семейки». Парень как раз доставал чашки, когда услышал лёгкий стук в окно из гостиной. Его рука дрогнула, и чашки слабо звякнули друг о друга. Он уже знал, что это сова. А значит, Хестер добралась до друзей Себастьяна. Оставалось только забрать её — этим и займётся Сэллоу. Он перенесётся к друзьям через портал и вернётся тем же путём. Оминис выдохнул. Осталось совсем чуть-чуть. — Это сова? — громко спросил он у Себастьяна. — Да, я возьму письмо, а ты делай чай, — донёсся ответ. Оминис кивнул и продолжил заниматься своим делом, но закончить ему было не суждено. Сначала он услышал скрип открывающегося окна, потом — глухой звук упавшего на пол письма, а за ним — протяжный крик. Оминис вылетел в гостиную, сбитый с толку. — Что…? Сова продолжала оглушительно кричать и носиться по комнате. Оминис почувствовал, как в сантиметре от его лица пронеслось крыло, едва не зацепив щеку. Он стоял в полной растерянности, не понимая, что происходит. — Это же сова Блэк? Чёрная такая? — закричал Себастьян, пытаясь перекричать птицу. — Она что, каждое письмо так приносит? — Мортис! — громко позвал Оминис, надеясь успокоить птицу. — Да заткнись ты, чёрт тебя дери, замолчи! — вновь крикнул Себастьян. На удивление, это сработало: сова ухнула и наконец села на спинку кресла, затихнув. Себастьян шумно выдохнул, наклонился и поднял письмо. — Оминису, — сказал он, протягивая конверт другу. — Держи, а я всё же пойду сделаю чай. Надо успокоиться перед отъездом, — добавил он и, буркнув что-то себе под нос, ушёл на кухню. Оминис осторожно взял письмо, чувствуя, как в груди нарастает странное напряжение. Его пальцы пробежались по запечатанному конверту, пока он не решился вскрыть его. Бумага шуршала в руках, а сердце, казалось, стучало громче потрескивания огня в камине. Сова, сидящая на спинке кресла, наблюдала за ним своими проницательными глазами, как будто понимала, что именно написано в письме. Конечно Оминис не видел как смотрел на него Мортис, возможно если бы он мог видеть, то понял бы все намного раньше, раньше чем прочитает те самые страшные строки. Его пальцы чуть подрагивали когда он развернул письмо, поднял палочку с красным огоньком и начал медленно водить по строкам. «Привет, мой дорогой, прошло всего несколько дней с нашей разлуки, а я уже чувствую, как сердце стонет от тоски. Как ты там? Я не могу перестать думать о тебе. Где ты сейчас? Какое это место? Может, оно у моря? Тихое, спокойное? Далеко ли от Лондона? Его губы дрогнули в слабой улыбке, когда он прочёл первые строки. Они вернули ему момент из прошлого: её голос, момент, когда она впервые назвала его «мой дорогой».  Хотя, знаешь… это всё неважно. Единственное, что имеет значение, — чтобы это место подарило тебе счастье. Это всё, что для меня сейчас важно. Я люблю тебя, Оминис. Так сильно, что ни одно слово, ни одна строка не смогут передать это. Я пыталась, пыталась подобрать подходящие слова, но они лишь слабы и бесполезны перед моей любовью. Поэтому я прошу тебя: просто поверь мне. Поверь, что каждое биение моего сердца принадлежит тебе. Слова заставили его сердце болезненно сжаться. Он почувствовал, как что-то незримое ломается внутри. Это были слова любви, но что-то в них звучало не так. Было ощущение… словно она прощалась. Его рука дрогнула, и огонёк палочки слегка угас. Он напрягся, пытаясь сосредоточиться на тексте, но её голос в голове звучал громче, чем слова на бумаге. Он слышал, как она шепчет это — будто в последний раз. Он глубоко вдохнул, но воздух показался тяжёлым, словно пропитанным её болью. Мне так жаль. Жаль, что у нас было так мало времени. Жаль, что я не поняла раньше, как сильно ты мне дорог. Жаль, что тьма вокруг меня поглотила всё, оставив лишь боль. И больше всего мне жаль, что я пишу это письмо, зная, что оно разобьёт твоё сердце. Оминис, я не могу сбежать с тобой. Никогда не могла. Дело не в страхе — я никогда не боялась покинуть это место. Всё куда сложнее. Как бы сильно я ни хотела сбежать, я не могу. На мне кровная метка. Уже пять долгих лет она висит надо мной, словно клеймо, лишающее меня свободы. И, клянусь, я пыталась найти выход. Все эти годы я перелистывала пыльные тома, перечитывала старинные книги, спрашивала всех, кого только могла, искала любые зацепки… но всё напрасно. Я хотела рассказать тебе. Хотела поделиться этим, но мне не хватило смелости. Как я могла? Когда? Когда ты обнимал меня, целовал, шептал, что любишь? Как я могла разрушить эти моменты? Каждый раз, когда я видела, как твоя надежда зажигала огонь в твоих глазах, как ты мечтал увезти меня подальше от этой тьмы, я просто не могла. Эта надежда давала тебе силы бороться, и я не могла, не хотела отнять её у тебя. Мне так жаль, мой милый. Прости меня. Пойми, если сможешь. Или хотя бы попытайся. Я солгала ради тебя. Потому что знала: если бы ты узнал правду, ты бы никогда не уехал. Ты бы не оставил меня здесь, ты бы остался — и продолжил бороться, даже когда битва уже окончена. Прости меня. Возможно, в эту самую минуту ты думаешь всё бросить и вернуться. Наплевав на свою свободу, наплевав на всё, лишь бы спасти меня. Я знаю тебя, мой Оминис. Наверное, именно так ты сейчас и думаешь. Кровная метка. Его пальцы с силой сжали письмо, оставляя вмятины на тонкой бумаге. Желание закричать захлестнуло его, волной прокатившись по телу. Как она могла скрыть это? Почему не сказала? Горло сжалось от злости и бессилия. Ему казалось, что воздух стал тяжелее, словно он застревал в лёгких. Он бы понял. Боролся бы за неё. Сделал бы всё, что в его силах. Оминис зажмурил глаза, стиснув зубы. Конечно, он вернётся. Конечно, будет бороться. Никогда больше он не оставит её. Никогда. Его мысли лихорадочно метались, превращаясь в одно-единственное решение: он заберёт её. Даже если придётся убить всех, кто встанет на его пути, он сделает это. Без колебаний, без сомнений. Он резко открыл глаза. Горячее решение пульсировало в его жилах. Сейчас он дочитает письмо… и сразу же отправится за ней. И именно поэтому я прошу у тебя прощения… За ещё одно. Мне жаль, мой милый. Очень жаль. Если бы я могла, клянусь, я бы никогда не сделала этого. Но у меня не было другого выхода. Я должна была сделать так, чтобы у тебя больше не осталось причин возвращаться. Чтобы ничто не удерживало тебя здесь, в этом месте, полном тьмы и боли. Когда ты читаешь эти строки… меня уже нет. — Нет, — шепнул он, словно хотел переубедить невидимого собеседника. — Нет, нет, нет… Хестер, прошу… — голос начал срываться, и слова задохнулись в горле. На глаза тут же навернулись слёзы, горячие и обжигающие, словно они хотели выжечь то, что разрывает его изнутри. Он почувствовал, как будто весь мир вмиг пошатнулся. Комната, казалось, закружилась вокруг него, и земля начала уходить с под ног. Только не это. Прошу, только не это, — звучало в его голове, как мольба, обращённая к пустоте. Ноги подкосились, и он схватился за край стола, стараясь удержаться, но пальцы дрожали так сильно, что хватка была бесполезной. Письмо в руке сжалось, бумага жалобно заскрипела, грозя разорваться на куски. Его пальцы вонзились в хрупкий материал, словно это могло притормозить реальность, разрушавшую его мир. — Вот и я, — радостно протянул Себастьян, входя в комнату. Его голос эхом отразился от стен, но тут же оборвался, когда он увидел друга. — Оминис, что… что случилось? — спросил он, полный тревоги и растерянности. Себастьян замер в дверях, его бодрая улыбка мгновенно исчезла. Оминис стоял посреди комнаты, сжимая письмо в дрожащей руке, а по его лицу струились слёзы, которых Себастьян никак не ожидал увидеть. Он застыл в полной беспомощности, не понимая, что могло так сломить того, кто казался ему всегда таким непоколебимым. — Оминис, — мягче позвал Себастьян, делая шаг вперёд. Но Оминис не ответил. Он разжал руки, и письмо, вместе с палочкой, с глухим стуком упало на пол. Его плечи дрогнули, словно от тяжести, которую он больше не мог нести, и он качнулся, будто находился в бреду. Не говоря ни слова, он направился к двери, ноги не слушались, но его воля гнала его вперёд. — Оминис! — позвал Себастьян, его голос наполнился отчаянием. Но Оминис не обернулся. Распахнув дверь с такой силой, что она ударилась о стену, он вышел из дома. Себастьян остался стоять, его взгляд метался между упавшим письмом и пустотой, оставленной за порогом. Он вдруг почувствовал, как холод пронзил его до костей. — Что же ты прочитал, Оминис? — прошептал он, медленно опускаясь на колени, чтобы поднять письмо. «Когда ты читаешь эти строки… меня уже нет.» — Твою мать… — Он прикрыл рот рукой, в ужасе уставившись на эти слова, чувствуя, как его сердце замирает. «Теперь тебе незачем возвращаться. Всё кончено. Я умоляю тебя, Оминис, живи. Живи свободно. И, пожалуйста, будь счастлив. Это единственное, о чём я прошу. Если хочешь, можешь ненавидеть меня за мой поступок — даже это лучше, чем если бы ты разрушил свою жизнь ради меня. Ненавидь меня, но живи. Я люблю тебя, Оминис. Сильнее всего на свете. Навеки твоя, Хестер.» Дочитав последние строки, он потрясённо опустился на стул, не в силах поверить в то, что только что прочитал. Шок сковал его, и сердце, казалось, замерло в груди. — Как же так, Хестер… — прошептал он, будто не мог осознать случившееся. Мысли хаотично роились в голове. Он вспомнил их разговор в пабе. Только сейчас он начал понимать, почему ей так нужно было, что бы Оминис бежал первым. Перед глазами всплыли её глаза — полные мольбы, когда она умоляюще смотрела на него, прося согласиться с её планом, и грустная улыбка, тронувшая её губы, когда он наконец уступил. Как? Почему он не разглядел всего этого раньше? Себастьян резко обернулся к дверям, через которые несколько минут назад вышел Оминис. Не раздумывая больше ни секунды, он ринулся за ним, будто ведомый безумным порывом. Выскочив на улицу, Себастьян лихорадочно огляделся. Его взгляд метался, пока он не заметил фигуру у самого края пляжа неподалёку. Оминис стоял на коленях, сгорбленный, как будто под тяжестью всего мира. Его руки безжизненно лежали на коленях, а голова была опущена. Себастьян почувствовал, как его собственное сердце болезненно сжалось. Он никогда ещё не видел друга таким — сломленным, лишённым привычной уверенности и внутренней силы. И вдруг он понял: Оминис потерял не просто кого-то, он потерял ту, кто была для него всем. Себастьян застыл в нескольких метрах от него, не зная, что делать, как быть рядом с тем, кто так безнадёжно утратил свою любовь. Казалось, что в этот момент никакие слова не смогут вернуть Оминиса, что все его надежды и мечты утонули в этой пустоте. Ничто уже не сможет его утешить. Оминис резко вздохнул, этот звук был полон боли, словно каждый его вдох был мучением. Следом за вздохом раздался всхлип, и Оминис закричал — так громко и так отчаянно, что казалось, весь мир, вся вселенная могла услышать его скорбь. Его крик был не просто звуком, это было выражение всей безнадёжности, всей его души, поглощённой горем. Он склонился и уткнулся лбом в землю, как будто пытаясь в ней раствориться, не в силах выдержать этот катастрофический удар. Тихие всхлипы продолжались, и каждый из них был как нож в сердце Себастьяна. Он мог только стоять и смотреть на своего друга, чувствуя, как его собственное сердце разрывается от этой боли, которая не была его, но была так близка. Себастьян не знал, что делать, как утешить того, кто переживал самое страшное из возможных страданий — потерю любви. Он медленно подошёл к Оминису, его рука, словно по инерции, легла на плечо друга, но слов не было. Какими бы они ни были, они были бы пустыми. Невозможно было найти слов, которые могли бы хоть как-то облегчить этот момент, который казался невыносимым. Вдруг, сквозь всхлипы, прорвалось: — Я убью их, — прорычал Оминис, и его голос звучал с такой яростью, что Себастьян почувствовал, как кровь стынет в жилах. — Клянусь, я оборву род Блэков и Мраксов. Хоть его слова были и пронизаны слезами, в них была такая твёрдость, что Себастьян не усомнился ни на мгновение, что Оминис сдержит своё обещание. В каждом слове была сила, которая могла бы разорвать всё на своём пути. — Я отомщу за неё, за нас… Эти слова не были адресованы Себастьяну, нет. Они были сказаны скорее себе, чтобы утвердить свою решимость, чтобы дать самому себе клятву, которую он не осмелится нарушить. Это было обещание, которое могло бы изменить всё вокруг. Он отомстит. И ничто в этом мире не остановит его.