Глава первая.

Гарри Поттер, главный аврор магической Британии, уснул в своём кабинете над горой отчётов и проснулся... в своей старой спальне в башне Гриффиндора. Сознание, затуманенное остатками сна, медленно прояснялось, как озеро в безветренное утро. Первым, что он увидел, был полог его старой кровати — тёмно-бордовый, с золотой каймой, такой знакомый и одновременно давно забытый, как старая фотография из детского альбома. Его тело ощущалось странно — слишком лёгким, будто кости стали полыми, как у птицы. Руки, когда он поднёс их к лицу, были меньше и чище — без шрамов от бесчисленных дуэлей и столкновений с тёмными магами. Только знаменитая надпись, оставленная пером Амбридж, белела на коже, свежая и воспалённая: "Я не должен лгать". Пятый курс. Время Амбридж и первых собраний Отряда Дамблдора. Время, когда Сириус был ещё жив. Сириус. Сердце сжалось в груди, как кулак. Двадцать лет прошло, а боль от его потери всё ещё жила где-то глубоко внутри, словно заноза, которую невозможно вытащить. И вот теперь... — Гарри? Ты проснулся? — голос Рона, юный и беззаботный, ворвался в его мысли подобно солнечному лучу сквозь грозовые тучи. — Опять кошмары? Гарри сел на кровать, его пальцы автоматически потянулись к прикроватной тумбочке, где в его времени всегда лежала палочка старшего аврора. Вместо неё рука нащупала знакомые очки и его первую палочку — одиннадцать дюймов, остролист и перо феникса. — Всё нормально, — собственный голос прозвучал непривычно высоко. — Просто... странный сон. Он огляделся по сторонам, впитывая детали, которые память за двадцать лет превратила в размытые пятна: разбросанные учебники Невилла, носки Симуса, развешанные на спинке кровати, плакаты с игроками в квиддич, которые сонно потягивались на своих мётлах. Всё было точно таким, как в то далёкое утро пятого курса, когда... Его взгляд упал на календарь на стене: 7 октября 1995 года. День первого собрания ОД в Выручай-комнате. — Хей, приятель, ты какой-то бледный, — Рон, пятнадцатилетний, с россыпью веснушек на носу и без того шрама на подбородке, который он получит через три года в битве за Хогвартс, смотрел на него с беспокойством. — Может, к мадам Помфри? Гарри покачал головой, пытаясь собраться с мыслями. Тридцатипятилетний аврор внутри него требовал немедленного анализа ситуации, составления плана действий, проверки возможной угрозы. Но тело... тело пятнадцатилетнего подростка отзывалось иначе: дрожащие руки, бешено колотящееся сердце, волна адреналина, от которой хотелось то ли бежать, то ли драться. — Всё в порядке, Рон, — он заставил себя улыбнуться, отмечая, как легко всплывают в памяти старые привычки: чуть ссутуленные плечи, взгляд искоса из-под чёлки, нервное прикосновение к шраму. — Просто плохо спал. Он встал, и его немного повело в сторону — тело казалось одновременно слишком лёгким и неуклюжим, как будто он пытался управлять маггловским радиоуправляемым самолётиком. Годы аврорских тренировок приучили его двигаться совсем иначе. В зеркале над умывальником отразилось лицо, которое он не видел два десятилетия: молодое, с яркими зелёными глазами за круглыми очками, без той седины на висках,, без той морщинки между бровей, что оставили годы работы в аврорате. Только шрам оставался неизменным — молния, прочертившая лоб, словно росчерк пера судьбы. Пока Рон копался в своём сундуке в поисках чистой мантии, Гарри быстро проверил содержимое своей тумбочки: Карта Мародёров (чистая, неактивированная), несколько сломанных перьев, учебники с загнутыми уголками страниц. Всё точно так, как должно быть в этот день. В кармане мантии нашёлся галеон Гермионы — тот самый, зачарованный для связи между членами ОД. — Идёшь завтракать? — Рон уже стоял у двери, поправляя криво повязанный галстук. — Да, сейчас, — Гарри машинально потянулся за палочкой, чтобы трансфигурировать пижаму в мантию, но вовремя остановился. В пятнадцать лет он ещё не умел делать такие сложные превращения. Спускаясь по винтовой лестнице в общую гостиную, он пытался собрать разбегающиеся мысли. Если это не сон (а острая боль от ущипнутой руки подсказывала, что нет), то он каким-то образом вернулся в прошлое. В день, когда всё только начиналось. В день, когда они впервые собрали Отряд Дамблдора. В день... В гостиной его ждала Гермиона — юная, с копной непослушных волос и стопкой книг в руках. Без того шрама от проклятия Долохова на шее, без обручального кольца на пальце. Его лучший друг, которая через двадцать лет станет главой Отдела магического правопорядка. — Гарри! — она просияла, но тут же нахмурилась, заметив его состояние. — Что-то случилось? У тебя такое странное выражение лица... — Всё хорошо, — он улыбнулся, чувствуя, как сжимается горло от накатившей нежности. — Просто... рад тебя видеть. Она моргнула, явно озадаченная его тоном, но не успела ничего сказать — в гостиную влетела Джинни, его Джинни, которая сейчас была всего лишь младшей сестрой его лучшего друга, тайно влюблённой в него девочкой, а не той сильной женщиной, матерью его детей, которую он оставил в будущем. И тут его накрыло осознание: его дети ещё не родились. Их просто нет. Как нет и той жизни, которую он построил после войны. Как нет могилы Фреда, как нет шрамов Билла от оборотня, как нет... — Гарри?" — голос Гермионы звучал встревоженно. — Ты точно в порядке? Он глубоко вдохнул, призывая на помощь всю свою аврорскую выдержку. Сейчас не время для паники. Если он действительно вернулся в прошлое, у него есть шанс всё изменить. Спасти Сириуса. Предотвратить смерть Дамблдора. Остановить Волдеморта раньше, чем погибнут десятки людей. Но первым делом нужно было понять, как он сюда попал и возможно ли вернуться обратно. А для этого ему нужна была помощь самой умной волшебницы своего поколения. — Гермиона, — он посмотрел ей прямо в глаза, — мне нужно с тобой поговорить. Наедине. Это важно. Она кивнула, и в её взгляде промелькнуло что-то — то самое понимание, которое всегда появлялось, когда начинались по-настоящему серьёзные проблемы. — Конечно, Гарри. После завтрака? — После завтрака, — подтвердил он, чувствуя, как внутри растёт решимость. У него был шанс всё исправить. И на этот раз он не допустит прежних ошибок. Впереди был длинный день, который он уже прожил однажды. Но теперь всё будет иначе.