2.

Запах роз душит; воздух становится тяжелым, а звуки – осязаемыми. У Маги меж пальцев скользит смех гостей, шёлком струится музыка... Он перекладывает ладонь со стола на колено, сжимает в пятерне ткань брюк и пытается угомонить себя размеренным дыханием. Но Мага забывает: в хиджабе не надышишься. Из-под никаба тебя не услышат. Никто не увидит, какой ты бледный, и как сквозь эту бледность, липкую от испарины, пятнами пробивается румянец. — Мне душно, — он обращается к пустоте, начиняющей расулову оболочку. — ...мне душно и плохо. Помоги мне. Мне нужна твоя помощь. Мне нужно снять эти ебаные тряпки, чтобы не потерять сознание прямо за столом. Перед глазами вспыхивает, и Мага, хватая край никаба, пытается рвануть его вместе с хиджабом, просто чтобы спастись. Чтобы вдохнуть полной грудью, выдохнуть и поднести к губам бокал с ледяной водой. Расул оборачивается на его судороги, пытается схватить за руку, но Мага, словив паническую атаку, выдирает себя из его пальцев и почти стаскивает с головы слои тряпок. Маге кажется, что всё. "Всё" началось в момент, когда родители объявили о его свадьбе, и сейчас это "всё" заканчивается. У Маги сердце бьётся через раз, а глотку свело тугим спазмом. Мага помнит, как нежно Расул играл с ним; как прятал под своей курточкой от дождя, как помогал взобраться по ступенькам... Помнит, как в детстве между ними не было никакой запретной разницы, и как существующая заключалась лишь в том, что Расул, будучи альфой, просто мог заботиться о нём, а Мага – эту наивную, но бесконечно трепетную заботу мог принимать. А мог отказываться от неё и делать всё сам. Мог падать, сбивать в кровать открытые миру колени, сам стряхивать с ветвей яблоки... Мог быть ребёнком, а не омегой.

***

Расул выдергивает его из-за стола, встряхивает и бьёт с такой силой, что Мага падает к ногам отца. Отец говорит зло, но тихо, и говорит не с Магой, а с Расулом, перед которым извиняется за своего сына. Мага закрывает глаза, понимая, что смотреть ими во мрак никаба смысла нет. Смысла нет в принципе, априори – ни в чём и ни в ком. Расул отнял у него свободу (которую Мага сам себе выдумал), отнял единственную любовь – к нему же самому, запомнившемуся по детству всем самым светлым и самым чувственным, всем самым беззаветным, что у Маги когда либо было. Мага жил этой любовью, не забывая её, а взращивая у себя в сердце, где не нашлось места ни родителям, ни Всевышнему – только Расулу. Мага взрослел, и любовь взрослела вместе с ним. А сейчас им обоим пришла пора умереть – от самых любимых, самых нужных Маге рук; под ломающими ребра кулаками, с лезвием в глотке, крепко придушенной платком.