Глава 15

      В кабинете капитана Джона Прайса привычно пахло бумагой, старым лаком и сигарами, которые он курил здесь уже не первый год, из-за чего не помогало уже никакой проветривание, из-за чего он не чувствовал никакой вины. В молодости он терпеть не мог всю эту бюрократическую волокиту, но с возрастом начал находить в этом свою прелесть и даже умиротворение. Методичные неспешные действия, тишина — что-то в этом и правда было. «Планирование вылетов», «Материальная ведомость», «Перемещения личного состава» — привычные заголовки, под которыми жили аккуратные графы, печати и подписи. Он давно научился пробегать глазами по этим строкам так, как егеря читают след в высокой траве, без труда замечая не слова, паузы между ними, ошибочные цифры, их наклон, неровность и нестыковки. Рутинная сортировки кадров: отметки о допуске, о прививках, о прохождении курсов — все это было расслабляющим процессом.       Джон лениво перелистнул первую страницу, вторую, привычно отметив в уме: «Гаррик — курс водителей тяжелой техники — принят», «Сандерсон — дозакупка средств связи — запрос», «МакТавиш — отпуск — согласовано». Краем глаза заметив, что на это лето Джонни выбил себе на неделю больше положенного, Прайс улыбнулся уголком губ, внутренне радуясь за своего гиперактивного мальчишку, который наконец-то начинал оживать и приходить в себя, налаживая отношения с семьей, даже созваниваясь с сестрами пару раз в месяц. В его руках оказалось следующее личное дело, которое обычно занимало меньше всего времени, но, пробежав взглядом по листу с общей информацией, так и замер, споткнувшись о слова, которых раньше не было:

      Саймон «Гоуст» Райли.

      Семейное положение: женат.

      Прайс моргнул, но буквы упрямо остались на своих местах. Сколько он помнил, в этой графе всегда было пусто, а вместо контакта ближайшего родственника был номер самого Джона. Всегда. Глухая пустота, как склад, заколоченный досками. У Саймона не было никого. Джон оторвал взгляд от строки, снова вернулся к ней, точно надеясь, что буквы переставятся и выстроятся иначе. Не выстроились.       Он остро ощутил холод дурацкого кондиционера в затылок. Это было просто смешно. Он столько раз стоял под вертолетным винтом в пургу, под глиной и под песком, мимо него проносилось столько пуль, но ничто не пробирало его до костей так, как этот безличный офисный ветер. Опустив личное дело, Джон открыл базу на компьютере и полез в электронную картотеку. Нажав на «уточнение», Прайс не был удивлен, когда перед ним высветилась надпись: «Сведения конфиденциальны». В горле запершило от хриплого смешка. Конфиденциальны, черт бы их побрал. Для него это была все равно что размашистая подпись! Уточнение и подтверждение, в которых на самом деле он и не нуждался, потому что за последние годы он не видел, чтобы Саймон смотрел хоть на кого-то кроме его сестры. Других женщин рядом с Гоустом просто не было.       А потом он вспомнил, как больше полугода назад Амелия вернулась с ним из увольнительной с новой маской. Маской, которая была словно продолжением той, которую носил Райли. Теперь все встало на свои места. И то, что им дали одну комнату без скандалов, хотя их отношения были на грани правил; и то, что Гоуст стал еще более защищающим, насколько это было возможно без контроля; и то, что они оба больше не отмахивались от шуток про «миссис Гоуст». Они были женаты. И увидеть имя Амелии в личном деле Саймона можно было только по особой причине или с высоким доступом, потому что она являлась «Ночным ангелом», и все сведения о ней были засекречены.       Ами. Его младшая сестра, которая была скорее дочерью, которую он воспитывал с малых лет. Его девочка, которую он учил водить, сажая к себе на колени, когда короткие ножки еще не доставали до педалей, а она со счастливой улыбкой крутила руль, хохоча так звонко, что разве что не закладывало уши. Его девчонка, которая пережила ад, через который, Джон был не уверен, что смог бы пройти сам. Его девчонка, которую он отпустил во тьму, потому что уважал ее выбор, и потому что иначе потерял бы ее навсегда. Его девочка, которая спустя столько лет, наконец начала возвращаться из того мрака, вновь становясь той счастливой собой, которая окружена любовью и заботой.       Он понимал, что то, что происходило между Ами и Саймоном, не временное увлечение. Это была связь куда глубже влюбленности, но он и не предполагал, что это двое могли… И уж тем более так скоро. Саймон скрывал свое лицо ото всех много лет, насколько Прайс знал, не заводя вообще никаких отношений, а Амелия даже с Уильямом Брукстоуном была в отношениях три года, и еще два помолвлена. Так как? Как это могло произойти? Почему они оба не рассказали ему? Не доверяли? Что?.. Джон приказал себе успокоиться и подняться на ноги. В этом мире было только два человека, кто мог дать ему ответы, которые, к счастью, оба были сейчас на базе.       Он нашел ее там, где и ожидал — неподалеку от Гоуста, который на пару с Соупом гонял молодняк по полосе препятствий. Закутанная в куртку лейтенанта, с маской с костями, висевшей на шее, Амелия сидела на ящике, грея пальцы о большой термос Саймона с чаем, тогда как в руке тлела сигарета, которой девушка изредка затягивалась, с ухмылкой наблюдая за тренировкой, явно получая удовольствие от того, как страдали от нагрузок неопытные ребята. Она всегда так делала. Боги, если бы не эта приписка в личном деле Райли, он бы никогда и не подумал о том, что между ними хоть что-то изменилось! Они просто… были. С той первой увольнительной, когда ОТГ-141 общим составом отправились на ранчо к Прайсом, они двое просто были. На орбите друг друга, неподалеку, рядом, вместе. Призрак и его маленькая тень. Так было даже до Мексики. — Нам нужно поговорить, — сказал Джон, сев на ящик рядом с сестрой.       Амелия скосила на него глаза, явно считывая напряжение, но не насторожилась, а просто хлюпнула чаем, вернув внимание к тренировке. Саймон обернулся в ее сторону, заметив еще одну фигуру, но, узнав в новой компании Джона, ничего не предпринял, вновь поторапливая новичков, держа руки скрещенными на груди. — Что бы тебе ни сказали, это не я, а все доказательства — ложь и профанация. — Правда?       Он открыл личное дело, которое заставило его сорваться с места и показал сестре, положив палец ровно под ту самую строчку. Амелия посмотрела и… замерла, словно снова была подростком, которого поймали за курением. Молчание между ними повисло тяжелым туманом. Джон видел, как в мимических мускулах ее лица замелькала целая гамма эмоций от удивления до нотки вины, после чего она отвернулась, делая долгую затяжку, чтобы хоть на что-то отвлечься. — Прости, — выдохнула она наконец слова вмести с сигаретным дымом. — Это случайно вышло.       Он криво усмехнулся себе в усы, покачав головой. — Случайно? — тихо переспросил он. — Случайно взяли и расписались? Случайно никому не рассказали? — Да, — кивнула она, нервно сбивая пепел с сигареты. — Он просто спросил, когда я готовила ужин. Я просто согласилась. — Почему не сказала? — спросил он наконец, прямо посмотрев на сестру, поймав чуть затуманенный воспоминаниями взгляд сестры. — Ладно остальные, но я… Ни тогда, ни через неделю, ни через… черт побери, Ами, с той увольнительной больше полугода прошло. — Это казалось неправильным — говорить кому-то, — ответила она и чуть улыбнулась, глядя на Саймона, который на собственном примере показывал, как верно пройти часть полосы препятствий. — Мы никогда не выносили наши отношения на всеобщее обозрение, а бумага ничего не меняла.       Старший Прайс проследил за взглядом Амелии и посмотрел на Гоуста с Соупом, которые смотрели на цыплят, которые старались дотянуть до стандарта, переговариваясь о чем-то, и МакТавиш широко ухмылялся, глядя на своего лейтенанта, который, видимо, выдал какую-то очередную очень злую и зубастую шутку. Они и правда жили так уже давно, и бумага ничего не изменила. Саймон присматривал за своей маленькой тенью, уберегая от любой угрозы, насколько мог и пока она была на базе, а Шэдоу заботилась о своем Гоусте так, как не мог никто, потому что подпускал он к себе именно ее. Они делили тишину, чай, углы, где тени сгущались, и действия, которые говорили громче слов. Возможно, они лишь начали делать это чуть более открыто после того, как заявились из увольнительной с парными масками, и то, по сравнению с другими людьми, это было все равно незаметно. — Я хотел бы быть там, — вздохнул наконец Джон, качнув головой. — Рядом с тобой. — Знаю, — шепнула она и вслепую нашла его ладонь, чуть сжав. — Ты имеешь право злиться. Если тебя это утешит, то мы просто поставили подписи перед тем, как пойти за продуктами.       Джон моргнул, переваривая полученные крупицы информации, а потом расхохотался, представляя себе эту картину. Эти двое, зашли в здание, как в магазин и вышли оттуда, как если бы это была мелочь. О, это и правда было в стиле Гоуста и его сестры! Принятие тяжелым одеялом легко на его плечи, принося за собой нотку облегчения, ведь все-таки эта тайна была не связана с недоверием к нему лично, о чем он и вовсе старался не думать.       Ему даже не нужно было спрашивать, насколько серьезно это и на какой срок. Навсегда. Если Ами кому-то настолько доверилась после всего, что пережила, если Саймон привязался настолько… эти двое никогда друг друга не отпустят. Даже если будет развод, они останутся семьей, до невозможности близкими людьми, которые прийдут, как только позовут, будут заботиться и присматривать. Больше его младшая сестра никогда не будет одна. Ни по жизни, ни даже в своих мыслях, как и Гоуст. Это было все равно что не просто спаять, а переплавить два металла в один. Больше не разделишь даже при большом желании и усердии. И, к собственному удивлению, Джон испытал от этого только удовлетворение. Что рядом с Ами будет кто-то, кому можно доверять и на кого можно положиться. Потому что Саймон был непоколебимой стеной во всех смыслах этого слова и готовый подхватить в любой момент. Не просто придержать, а взять на руки и понести на себе.       Еще какое-то время он цепким взглядом смотрел на тренировочную полосу, на Соупа и Гоуста, которые гоняли молодняк, словно мог там найти ответы на свои мысли, а потом сжал переплетенные с его пальцы Амелии и положил к себе на колени, этим заставив ее посмотреть на себя. — Слушай внимательно, — заговорил он, глядя сестре прямо в глаза. — Я могу ворчать и строить из себя страшного капитана, но в первую очередь для меня всегда было важно только твое состояние. Ты дышишь ровно и свободно? Спишь спокойно? Смеёшься не только из злости? Если да… — уголок его рта дрогнул, — значит, у меня претензий нет. Я всю жизнь хотел, чтобы у тебя все было хорошо. Если это так, благодаря ему, значит, так и надо.       Глаза Амелии дрогнули и подозрительно заблестели, но она упрямо втянула носом воздух, широко улыбнувшись и сжав руку брата до побеления кожи. — Есть, капитан, — шепнула она, чувствуя, как в горле встает ком. — Дышу. Сплю. Смеюсь. Чаще, чем раньше. — Вот и прекрасно, — кивнул Джон, а потом потянул сестру на себя, и та с радостью нырнула в его объятия.       Он обнимал ее так же, как когда она была еще совсем маленькой и возвращалась с разбитыми коленками: одной ладонью легко придерживал затылок, а второй обхватил за плечи, и Амелия не сопротивлялась, наоборот, куталась в него, как в одеяло. На мгновение мир сузился до запаха табака, шероховатости его куртки у щеки и тяжелого, спокойного сердца рядом, биение которого всегда успокаивало ее лучше, чем любой колыбельной. — Так выросла, а все еще маленькая, — пробормотал он ей в волосы, невесомо целуя. — Я нормальная. Это вы все слишком большие, — усмехнулась она в складки его куртки, чуть потеревшись щекой, от чего в груди мужчины разлилось тепло.       Еще какое-то время они еще просидели вместе вот так, обнявшись, пока наконец Джон не отпустил ее, на прощание поцеловав в макушку в последний раз, после чего, кинув взгляд на Гоуста и Соупа, которые бодро гоняли молодняк, не собираясь щадить, пошел прочь, чувствуя спокойствие за сестру. Даже если все вышло так сумбурно, главное, что она была в порядке и счастлива. А она была. Он видел это в ее глазах. И это было для него самым важным.       Амелия закуталась поплотнее в куртку Саймона, пусть ей и не было холодно, и обеими руками обхватила пальцами теплый термос. Когда был объявлен перерыв, Райли в ту же секунду двинулся к ней, заметив изменение настроения после разговора с братом. Привычно закрыв девушку от чужих взглядом собственным телом, он бережно коснулся ее подбородка, невесомо погладив нежную кожу, стянув с руки шершавую перчатку с нарисованными костями. И Прайс доверчиво прижалась к его ладони, прикрыв глаза, а потом и вовсе уперевшись лбом ему в грудь. — Он знает, — пробормотала она, чувствуя, как несмешно Гоуст начал перебирать тяжелые пряди ее волос. — Увидел в твоем личном деле новый семейный статус.       Саймон промычал себе что-то под нос, даже не вздрогнув, продолжая размеренно водить руками по ее волосам, шее и плечам, глядя куда-то в пустоту. — И как? — глухо спросил он, не отнимая ладоней, но чуть сместившись, словно укрывая ее, как крыльями. — Рычал? — Нет, — Амелия покачала лбом у его груди. — Был недоволен в начале, но в остальном просто Джон. Сказал, что главное для него — мое счастье. — На этой почве мы сходимся, — хрипло усмехнулся Гоуст, ненадолго плотнее вжав ее в свое тело, и Амелия негромко рассмеялась, в шуточном предупреждении шлепнув его ладонью по ребрам. Ни то что бы он это прямо-таки почувствовал. Маленькая могла бить куда сильнее. Он знал. Испытывал на себе. — Чай еще горячий? — Теплый.       Недоверчиво прищурившись, он отстранился, пусть и не разнимая объятия до конца, а потом, взяв собственный термос из ее рук и едва приподняв балаклаву, отпил немного. Чай был едва ли не комнатной температуры, что заставило его прищелкнуть языком и закатить глаза: — Врушка.       Не обращая внимание на ее капризное недовольство, он подцепил мальцами скомкавшуюся маску с костями на ее шее, и аккуратно развернул ткань, поправляя так, чтобы кромка не терла кожу под челюстью и закрывала всю зону от ключиц до подбородка. Очертив костяшками изгиб скулы, он подхватил кончик капюшона толстовки и натянул на ее голову, осторожно убрав волосы, чтобы те не лезли в лицо. — Сиди тут и никуда не уходи, — пробормотал Саймон, погладив ее по голове, словно ребенка.       В ответ Амелия только кивнула. Перерыв должен был продлиться еще около пяти минут. За это время Гоуст успел уйти, заварить для нее новый чай и вернуться, вложив термос в ее ладони… и оставив свои перчатки рядом с ее бедром. Без инструкций и советов, без фраз о том, что она заледенела и ей стоит заботиться о себе. Он просто давал ей все, что мог, а, если уж она заболеет… он просто будет точно так же носить ей суп и лекарства, кутая в одеяло.

***

      Чужая база дышала металлом и пылью, как ржавая печь. Воздух был сухим, будто его просеяли через сито, и обжигающим легкие с примесью керосина и старого масла. Площадка перед штабным ангаром была разлинована белыми полосами, по которым мельтешили чьи-то ботинки и тележки с ящиками. На самом деле, все как всегда. Чужие лица, чужая погода, чужой язык, чужая еда, чужие кровати. Жестко и неприятно.       Сгрудившись вокруг стола, они спорили о маршруте захода: Соуп жестикулировал маркером, Газ рисовал стрелку на спутниковом снимке, Роуч молча раскладывал распечатки по секторам, а Гоуст слушал, как слушают дальний гром, стоя на полшага позади от остальных, скрестив руки на груди и стараясь окинуть взглядом картину в целом. Он держал в голове карту, складывал чужие слова в узоры и уже знал, где они ошибутся, если Санчез снова опоздает с отвлекающим шумом на южном перекрестке, как это было позавчера. — Тогда смотри, — Кайл чиркнул линию, — мы заходим с теневой стороны, окна на востоке еще не успеют нагреться, тепловизоры слепнут, и у нас минут семь чистого хода. — Семь? — Джонни фыркнул, крутанул крышку от маркера на пальце. — Дай девять, а лучше десять. Я не спринтер, я художник. Мне нужно время, чтобы оценить пространство, — он расплылся в ухмылке, но уголки глаз оставались внимательными. — И, да, кто будет ругаться с лифтом, если он опять застрянет, как это было в Камбоджа? — Ты, — хором ответили Газ и Роуч.       Саймон едва заметно кивнул самому себе, принимая намеченный план. Он уже собирался сказать про запасную точку выхода через лестничный пролет у технического помещения, когда из глубины ангара вынырнул лейтенант местной службы дежурных. Он заметил их почти сразу, замедлил шаг и сменил траекторию, направляясь навстречу с тем навязчивым усердием, которое бывает у людей, которым поручили «срочно и важно» в первый раз. — Лейтенант Райли? — окликнул он с расстояния в пять метров, сложив руки за спиной. Саймон не ответил, лишь повел подбородком, давая понять, что слышит, и местному парнишке этого хватило. — С вами хотят поговорить, сэр. — Позже, — коротко бросил Гоуст, даже не меняя позы. — Сэр, — парень сглотнул, оглянулся, будто искал подмогу, а потом сделал шаг к их столу, — Немедленно. Просят пройти в комнату связи. Это связано… со статусом здоровья. — Чей статус? — оторвав глаза от карты, мгновенно насторожился Газ. — Жены лейтенанта Райли.       Маркер выпал у Джонни из пальцев и покатился под стол, глухо ударившись о бетонный пол. На секунду все звуки базы будто бы исчезли, как если бы кто-то резко крутанул ручку громкости. Роуч поднял глаза от бумаг, Кайл медленно выпрямился, с глупым непониманием глядя на парнишку. — Чего? — почти шепотом переспросил Соуп. — Жены, — повторил дежурный, даже не понимая, во что он сейчас влезает. — Лейтенанта Райли.       Трое перевели взгляд на Саймона, как будто у того выросла вторая голова, одними глазами требуя объяснить, ведь все они знали, что тот давно в отношениях с Амелией, но… Гоуст не шелохнулся. Он, казалось, даже не дышал, превратившись в каменное изваяние. Внутри у него что-то неприятно дрогнуло, а потом нервно задрожало. Маленькая отправилась на миссию за четыре дня до них. Они сами улетели две недели назад. Просто так никто не связывался во время миссий. Такого не делали, чтобы сказать «привет». Это было запрещено. Очевидно. Он не видел шока на лице Газа, не видел, как Соуп открывал и закрывал рот, как рыба, которой внезапно взялись объяснять алгебру. Он думал только об Амелии, а внутри медленно растекался холод ужаса и страха за нее. — Веди, — процедил он ледяным тоном и первым пошел прочь, зная, что парнишка догонит и укажет дорогу.       Он не понял в какой момент сорвался на бег. Сердце грохотало в его груди, а мысли в панике бились о внутреннюю сторону черепа. Против воли, Саймон задавался вопросом, так ли чувствовала себя Амелия, когда так бежала к ним по крышам, когда они случайно оказались в одном городе, и она знала, что без ее помощи они могут погибнуть? Он надеялся, что нет. Потому что сейчас… ему казалось, что он задыхался. Никогда не жаловался на проблемы с выносливостью, но эти несколько сотен метров были самой длинной дистанцией в его жизни.       Комната связи, в которую его привели, оказалась крошечной серой коробкой, в которой совсем не было свежего воздуха. Провода, примотанные к ножке стола изолентой, кружка с засохшим кофе, пластиковый контейнер с печеньем, забытый кем-то на подоконнике… В углу тихо трещал маленький кондиционер. Увидев на экране эмблему «Ночных ангелов», которую когда-то по памяти рисовал на клочке бумаги и с тех пор не мог забыть ни на день своей жизни, Саймон просто прирос к месту. Он просто остолбенел, глядя на череп с крыльями и тремя звездами над ним. — Лейтенант Райли, — раздался голос оператора связи, отфильтрованный и плоский, как будто его протащили через пару километров проводов, — подтвердите присутствие. — Здесь, — Гоуст едва узнал собственный шуршащий голос. — Поступил рапорт, — голос не дрогнул. — По вашей подтвержденной записи следующий пункт касается членов семьи личного состава. Лейтенант Райли, готовность принять?       Саймон подумал, что громче всего в комнате звучит не жужжание техники и не голос из динамика, а его собственное сердце, грохотавшее так громко, что, казалось, могла услышать вся база. Но еще громче была тишина между сокращениями этой глупой мышцы в его груди. Звенящая пустота между «еще» и «уже». — Докладывайте, — выдавил из себя он, уперевшись ладонями в стол, не уверенный в самом себе из-за головокружения, вызванного гипервентиляцией. — Три дня назад Амелия Прайс, позывной «Шэдоу», действуя по заданию, вошла в здание «А-12» в секторе «Омега». Во время операции произошел подрыв. Здание частично разрушено. В течение сорока восьми часов сектор оставался под контролем противника. По восстановлении контроля проведен поиск. Обнаружены ее порванная маска, кулон и жетон в крови. Идентификация ДНК показала, что кровь принадлежит «Шэдоу». По совокупности признаков… — на долю секунды голос споткнулся, — присвоен статус K.I.A.       Слова входили в уши, как холодные иглы, и не находили выхода. «Маска», «кулон», «жетон». Каждое — все равно что удар по одному и тому же месту ножом, который разрывал его в крочья. Треск. Треск. Треск. Саймон стоял ровно. Ему показалось, что он слышит, как по экрану перемещается курсор и щелкнула мышь, как если бы кто-то там, на другом конце, сейчас убирал со своего рабочего стола лишние бумажки. — Нет.       Он не понял, произнес ли слова вслух или только подумал. Во рту пересохло так, что язык прилип к небу. Саймон облизал пересохшие губы, не чувствуя вкуса, немигающим взглядом глядя на ненавистную эмблему. Он помнил, как чуть больше месяца назад Амелия пришивала эту дрянь к своей новой куртке, потому что старая на миссии была порвана в клочья. — Подтверждаем, — отозвался голос. — K.I.A. Документы будут направлены по команде. Ближайший кровный родственник, капитан Прайс был уведомлен. Сочувствуем вашей потере.       Слово «сочувствуем» было словно пощечина. В нем не было ничего. Там, за экраном, кто-то просто делал свою работу, стараясь поскорее закончить, краем сознания Саймон понимал это, но в его сознании была агония.       Удар пришел не в сердце. В живот. Тупой, плотный, с вытеснением воздуха. Он не смог сделать ни вдоха, диафрагма отказалась подчиняться. Секунда, две, три, и кислород кончился. Мир встал на ребро и покачнулся. Какая-то часть мозга четко, без эмоций, как выдрессированный компьютер, зафиксировала: «Слуховое восприятие искажено» — все звучало будто бы издалека — «периферийное зрение сужено» — картинка как в трубе — «моторика сохранилась». Хорошо. Значит, можно двигаться. Значит, можно уйти туда, где не будет этого голоса. Ему нужно было уйти. Ему нужно было двигаться. Ему нужно было найти ее. Ему нужно было найти Амелию, свою маленькую тень. Она не могла… Он даже в мыслях не мог этого сказать. — Связь завершена, — сказал оператор. — Подтверждение принято. Конец связи.       Экран мигнул, логотип сменился на пустой синий фон. Кто-то рядом пошевелился и позвал его, но он не отреагировал. Просто не мог. Он прирос к месту, в отчаянии глядя на проклятый экран напротив своего лица, но ничего не происходило. Он хотел, чтобы это была очень плохая шутка. Чтобы Амелия сейчас появилась и рассмеялась. Он бы простил. Простил что угодно, лишь бы… Ребра — слишком жесткие и совершенно чужие — впились в легкие, которые не хотели работать. Ему нужно было уйти. Ему нужно было найти Амелию. Ему нужно было… Он оттолкнулся от стола и сделал шаг назад. Его руки мелко дрожали, словно и не его вовсе. Он не дрожал уже много лет. Десятки. Это было не про него. Он…       Он хотел уйти, но нога не нашла пола с первого раза — как будто базу перекосило. Кто-то придержал его, не давая рухнуть на землю, словно мешок с зерном, но Саймон отшатнулся от прикосновения, словно обжегшись. Он вывалился в коридор, где пахло краской и мокрой тряпкой, повернул вправо, к служебной лестнице и дальше, к черному выходу. Он знал, где здесь тень. Любая база была одинаковой: бетон, железо, привычные углы. У каждой было место, куда можно дойти на автопилоте. Он и пошел, не оглядываясь, потому что не выдержал бы чужих глаз.       Рухнув на землю, он привалился спиной к разгоряченному бетону за спиной, схватившись за голову, сдавливая виски. Уперевшись локтями в колени, он заставил себя сосчитать до десяти. До двадцати. До пятидесяти. Внутри не было ни крика, ни слов. Только два изображения, которые не менялись, как застрявший кадр: ее порванная маска с костями нижней челюсти в пыли, перепачканная, может, треснувшая, и цепочка с монетой и жетоном, близнец которого сейчас висел на его груди. Металл в крови. Его подарок, который она не снимала никогда. Его.       Он дышал, казалось, целую вечность, пока в его сознании не появилось то же слово, то единственное слово, которое он сказал в той комнате, походившей на гроб: «Нет». Это было даже не упрямство, а простая констатация. Гоуст знал свою маленькую тень. Она была упрямее смерти. Всегда. Что бы ни происходило. Она всегда выходила. Она выходила из любого здания — на крышу, в вентиляционную шахту, через окно. У него в голове было слишком много дорожек для отступления, чтобы вернуться к нему. Этот раз не должен был… нет, не станет исключением. Они просто плохо искали. Она всегда ускользала. Ото всех. И от смерти тоже. Однажды она уже была в плену четыре месяца. Она вернулась. Она вернется и в этот раз. Она…       Если маска и правда могла лишь сорваться, то цепочка с кулоном и жетоном… Нет. Этого просто… Саймон с силой ударился затылком о стену, зажмурив глаза, приказывая себе не верить. Он сам отправиться туда и найдет ее. Возьмет увольнительную, уйдет к чертовой матери, но найдет ее. Словно какая-то злая шутка, в голове зазвучал голос Амелии: " Ты не бог, Саймон. Ты не можешь отменить чужую ошибку» — сказала она ему когда-то. Он не хотел верить, но…       Шум базы сначала отступил, как море на отливе, а потом вернулся тонкой вязкой пеной с отдельными звуками, не складывающимися в привычный гул. Щелкнула дверь, чья-то подошва скрипнула по бетону, кто-то из техников ругнулся, не попав гаечным ключом в нужную прорезь. И поверх всего — глухие шаги, которые Гоуст узнал бы в грохоте марша.       Ботинки Соуп появились первыми, Саймон увидел тень протянутой к нему ладони, но МакТавиш так и не рискнул прикоснуться. Какое-то время простояв рядом, он наконец решился и сел неподалеку в той же позе, прислушиваясь к тяжелым, словно сделанным через боль и кровь, вздохам Райли. — Нам рассказали, — сказал он негромко, почти без интонации. — Нас отстраняют. Всех.       Газ стоял, как часовой, на полшага за спиной, перекрыв спиной кусок солнца. Роуч оперся лопаткой о столб, выпрямившись до звонкости позвоночника. Рядом. Они были рядом. Не из-за приказа. Нашли его на всей этой базе, спустя черт знает сколько времени. Амелия столько раз повторяла, что все они близкие друзья, семья, а он каждый раз снисходительно улыбался и качал головой. А она была права. Его маленькая тень всегда была права. — Приказ пришел сразу после того как… Они сказали: «Группа — в резерв. Возврат на домашнюю. Немедленно».       «Немедленно». Слово прилипло к виску, как влажная марля. Саймон кивнул — движение вышло деревянным, как если бы кто-то дергал его голову за за невидимые нитки. Он поднялся. Ноги, которые ощущались чужими, все-таки послушались. Шум базы снова стал похож на шум. Все встало на прежние места: лебедка, тележки, голоса. Только он сам словно не вернулся в собственную кожу. Сознание отдельно — тело отдельно. Ему нужна была его маленькая тень, державшая его на земле. Он найдет ее. Обязательно найдет и вернет домой. Чего бы ему это ни стоило.       В самолете, взявшем курс домой, было пусто так, как бывает только в тех рейсах, где люди не знают, о чем говорить. Они сидели рассаженные, как обычно, тряска на взлете прошила фюзеляж длинной иглой; ремни рывком легли в грудь. Саймон прижался затылком к обшивке и закрыл глаза. Внутри не было ни одной картинки, кроме изорванной окровавленной маски и цепочки. Все остальное проваливалось, как в люк, оставляя после себя аккуратный, правильный круг пустоты. Соуп, Газ и Роуч тихо переговаривались между собой о чем-то, но Саймон не слушал. Все доносилось до него как из-под воды. Он считал вдохи, которые делал по той схеме «четыре, семь, восемь», которой его научила маленькая, и это занятие было простым. В нем не было места ошибке. На «четыре» сердце давало сбой, перескакивая, как поцарапанная пластинка; на «семь» где-то высоко дребезжал тонкий звук — то ли вентилятор, то ли остатки той комнаты, где ему сказали «K.I.A.». На «семь» глаза сами собой открылись, и он увидел, как пятно солнечного света на полу дернулось и поползло, потому что самолет повернул, выравнивая курс. Эта маленькая геометрия реальности вернула мир на место сильнее любого успокоительного. — На север, — сказал он, не открывая рта одними губами. Домой. Он надеялся, что тот старый компас еще был с ней, и укажет дорогу на их север.       На базе было слишком тихо, но буквально каждый смотрел на них. Люди шагали в сторону, уступая место, прятали глаза, словно стыдясь, поджимали губы. Даже не зайдя переодеться, они прошли через пустой коридор, где лампы светили ровно и тускло, лишь на мгновение задержавшись у приоткрытой двери кабинета Джона Прайса. Воздух был тяжелым, смолистым, а сигарами пахло даже там. Когда они вошли, старина сидел на краю своего кресла, повернувшись корпусом к окну, но не глядя на нее, эту серую полосу света. Руки сцеплены, локти на коленях, потухшая сигара лежала в пепельнице, от которой тянулся тонкий, едва видимый слепой дымок. Это был не Прайс, который ворчал на них, как отец, не тот, кто смеялся, даже не тот, кто молча принимал решения. Это был человек с выжженным взглядом. С пустотой в глубине глаз. Он повернул голову в их сторону с запозданием. Никаких приветствий. Никаких формальностей. Превратившись в разваливающегося старика за то время, что они его не видели, Джон с трудом поднялся на ноги, взял со стола прозрачный пакет, а потом положил перед Саймоном, глядя прямо в глаза.       Райли пришлось приложить усилие, чтобы опустить взгляд на вещь-доки. На то, что по мнению тех, кто искал Амелию, от нее осталась. В пластике лежали черные лоскуты ткани, на одном из которых еще угадывались линии, по которым он любил проводить пальцем, когда поправлял маленькой маску на шее. Поверх же нее — цепочка, скрученная тугой восьмеркой, с жетоном, залитом кровью, и кулоном монетой. Его монетой. Он сам рисовал то, что отпечатать на каждой стороне, и сейчас на Гоуста смотрел череп, словно насмехаясь над ними всеми. — Принесли сегодня утром, — сказал Джон. Голос скрипнул от першащей сухости в горле. — Подписал.       Саймон протянул руки, но так и не смог взять. Ладонь зависла над прозрачным пакетом. — Где? — спросил он. И лишь потом понял, что спрашивает не «где нашли?», а «где она?».       Прайс качнул головой, уперевшись ладонями в стол, и закрыл глаза. Джонни отдернул взгляд, не в силах смотреть. Ему было тошно. Казалось, Прайсу было тяжело даже держать свою голову, а не только говорить или смотреть на них. — Где она, Джон? — хрипло повторил свой вопрос Саймон, не сдвинувшись ни на миллиметр. — С разрешением или без, я поеду и найду ее.       Еще одна констатация факта, который и так витал в воздухе. Которого стоило ожидать. Он не верил. Даже видя то, что всегда было с Амелией, Райли отказывался признавать то, что младшей Прайс больше не было. И он был не один. Никто из них не собирался верить в то, что она мертва, пока не увидят тело. Даже если ее прийдется собирать по кусочкам. — Тебя не пустят, — спокойно произнес Джон, не поднимая головы, и эта интонация была страшнее крика. — Я говорю не о том, что у тебя нет доступа, а информация засекречена. Сейчас там патруль. Они возьмут пробы, снимут… — Прайс пошатнулся, а потом рухнул обратно в кресло, не в силах больше стоять, но поднял взгляд на Саймона. — Если хоть что-то укажет на то, что это не она, я дам тебе все, что будет нужно. Я продам свой дом, если понадобится. Но пока… — он постучал костяшками по столу, глухо, а новые слова так и не сорвались с его губ.       Саймон кивнул, принимая. Сев на край стола напротив Прайса, он аккуратно положил пакет с лоскутами и цепочкой рядом со своим бедром. Пальцы не скрытые перчатками сами собой легли на пластик поверх кулона-монеты. Его нужно было отмыть. Как и жетон. — Где она была, когда?.. — сипло спросил Роуч, уточняя, и Джон, глядя только на пластиковый пакет, сказал сектор, дом, этаж, который навсегда теперь остались в его памяти.       Саймон на мгновение опустил голову, чувствуя, как внутри начала с новой силой нарастать только одна эмоция. Не злость, не горе и даже не отчаяние, а чистая, как нож, концентрированная решимость. Та, которая поднимала человека, с простреленным коленом, та, которая вела в туман, где никого не было, та, которая всегда возвращала их друг к другу. Если в этот раз ему нужно было пройти больше обычного пути, он сделает это без сомнений. — В дальнем блоке пустая казарма, — механически сказал Прайс. — Делайте то, что считаете нужным. — Он сделал паузу, глядя на цепочку в пакете и, словно приняв тяжелое решение, потянулся, расстегнул молнию, достал монету и положил на стол, глядя куда-то на балаклаву Гоуста. — Возьми. Это твое.       Осторожно подобрав украшение, лейтенант не мог не отметить то, насколько непривычно холодным был металл. Сознание предательски подбросило последнее воспоминание о их ночи, когда Амелия сидела на его бедрах, уперев ладонь Саймону в грудь, а в свете луны сверкала только эта монета на цепочке, которую он цеплял пальцем и тянул на себя, рядом с жетоном. На ее губах была шальная улыбка, от которой Райли чувствовал себя пьяным, глаза искрились… На кончике языка он ощутил фантомный запах яблок с корицей. Он сжал кулон в ладони до белых костяшек, стиснув зубы с такой силой, что они скрипнули… И отпустил. Вернул на стол, положил поверх пакета с маской. — Пока что оставлю здесь, — сказал он, прижав пальцы к пластику, после чего встал ровно. — Позаботься о себе, старина, — попросил он, едва прикоснувшись к плечу капитана. — Маленькая меня не простит, если ты будешь не в порядке, когда я верну ее домой.       Они вышли из кабинета так же молча, как вошли. Коридор встретил их ровным светом ламп, и этот свет вдруг показался Саймону нестерпимо ярким, как будто они с базы перенеслись в больничный коридор. Они свернули в дальний блок. На кроватях лежали свежие простыни. Вокруг только пустота. В окнах темнел вечер, обламывающийся о край ангара. Соуп бросил на койку рюкзак и сел рядом с ним, как будто боялся, что, если отойдет, все развалится; Газ сбросил амуницию; Роуч вытянул из кейса большой жесткий блокнот, положил на стол. И все они повернулся к Саймону, который стоял в дверях: — Командуй, лейтенант, — кивнул ему Джонни, и это было лучше любых слов поддержки, которые они могли бы предложить. Они давали ему контроль. Хоть над чем-то.       Даже если другие бы просто приняли и страдали, даже если эта затея была почти обречена на провал. Их всегда отправляли в места, где все катилось в ад. Им было не привыкать. А теперь, когда дело касалось их малышки, они были готовы пройти все круги, чтобы вернуть ее домой. Пусть обычно вел их МакТавиш, этот раз был исключением. И Саймон был готов взять все в свои руки, даже если бы ему не предложили. — Соуп, сюда не должен войти никто, кроме нас и Прайса. Газ, мне все отчеты, срезы, снимки, записи трафика за последние трое суток в секторе «Омега» — все, что они «не могут дать» — пусть помечают, мы все равно достанем. Роуч, собери мне карту квартала. Микро. Все крыши, все шахты, все подвалы, которые там были десять лет назад и которых «уже нет». Мы проверим и перекопаем все, куда могла бы залезть даже кошка, а не только Амелия.       Они зашевелились, превращая беспомощность в работу. Соуп встал, будто забыв, что сидел. Газ уже звонил, и его тихий, спокойный, почти ленив голос, которым он ломал любые «нет» в «да» наполнил половину. Роуч сидел, наполовину в тени, и от руки, как любил, выводил квадратно-гнездовую прорисовку квартала, сверяясь со снимками с карт на компьютера, воспроизводя даже самые маленькие пристройки, как будто рисовал старый район детства.       Ночь была длинной и ломкой. В три Роуч вынес на стол первую карту. В четыре принесли первые фотографии сектора с дронов — зернистые, блеклые, но с видимыми горячими пятнами. В пять тридцать в окно упало раннее холодное небо, еще без солнца. К шести фотографии обновились — операторы наконец «нашли» подходящий ракурс. К семи Газ, не спрашивая, сунул Саймону в руку кружку с черным кофе, который тот ненавидел, но все равно выпил, не чувствуя горечи. В восемь к ним пришел Прайс вернулся с двумя свертками еды, которой оказались сытные бутерброды, которые они быстро съели, не глядя на хлеб и не чувствуя вкуса. В девять привезли вторую партию пакетов: чьи-то перчатки, в которых Роуч не узнал те, что подарил их малышке; обломок чужого ремня; грязный кусок стекла. Среди вещей не было ничего её. Это ничего не доказало, и в этом «ничего» было маленькое, нелепое облегчение, как если бы они подбросили монетку, и она бы упала ребром.       К полудню Саймон впервые с прилета вышел на воздух просто, чтобы не разорваться в четырех стенах и выкурить сигарету. Он стоял прищурившись, чувствуя, как кровь насыщается никотином, и не видел ни ангара, ни солдат, ни дальних машин. Он видел только прямую линию горизонта, где небо всегда одно и то же. И сказал себе еще раз, так тихо, что это едва ли было словом: — Нет.       В этом «нет» было все, что у него осталось: любовь, сделанная из железа, привычка идти, когда все внутри ломило о боли, умоляя остановиться, и знание о ней, которое нельзя забрать пакетами, печатями и чужими голосами. Он не знал, как именно он докажет миру, что тот ошибся, но он знал, что будет живым до тех пор, пока есть хотя бы один шанс. И это была единственная вера, в которой он нуждался. Вера в то, что он снова почувствует ее руки на себе и вдохнет запах яблока с корицей, что снова услышит ее голос и смех, увидит серые глаза цвета грозового неба и утонет в них с удовольствием, не моля о спасении, в котором не нуждался.       Он развернулся и пошел обратно туда, где его ждали карта, фотографии, люди и дверь, оставленная плотно закрытой.