Глава 2. Театр, сладкое и бар.

Частые капли утреннего дождя били в окна спальни Фурины, из-за чего она раздражённо разлепила глаза. Взяв телефон, она взглянула на раннее время и откинулась на подушки обратно. Девушка неспешно потянулась и некоторое время смотрела на потолок, вспоминая, с кем ей предстоит поехать на репетицию в театр. Новый охранник её немного… пугал. Вчерашнее знакомство хоть и не сулило ничего опасного, однако неприятные мурашки бегали по телу Фурины, вызывая страх и холод. Его почти безжизненное лицо, лишённое бликов в глазах, вызывало у неё чувство дискомфорта. Фурине не особо хотелось доверяться этому мужчине, но она не хотела огорчать мать, которая и так страдала каждый день по своей первой дочке. Фокалорс погибла неожиданно и больно. Резкий вскрик, удар, хлюпанье и тишина. На следующий же день — крик матери и слёзы Фурины от кровавой картины в комнате сестры. Кто-то слишком жестоко расправился с ней, не дав даже сопротивляться. Её тело, будто отчуждённое от всего происходящего, лежало в багровой луже. Хоть она и умерла быстро, однако осадок от её смерти поселился в сердцах матери и сестры навсегда. Они обе старались делать вид, что всё хорошо, однако это было совершенно не так. Расследование давно замяли по просьбе Эгерии. Она была полностью уверена, что это сделали их недруги, но посадить их у неё так и не получилось. Драконы прятались — и довольно тщательно. Фокалорс часто помогала матери с политическими делами. Эгерия видела в ней свою наследницу, планируя передать ей всю свою власть, будучи спокойной за будущее Фонтейна. Фокалорс отличалась особым спокойствием, рассудительностью и сострадательностью. Но Эгерия вмиг потеряла своё дитя, и эта рана глубоко засела в её сердце. После того случая сенатор Фонтейна стала ещё более рассеянной и закрытой. Глаза потеряли блеск, и, к сожалению, она совершенно забыла о своей второй дочери, забыв, что не только она потеряла близкого человека. В тот момент, после горя, у Эгерии была Фурина, а у Фурины — никого. Девушка справлялась с потерей сестры одна, но не смела на это жаловаться. — Лорс, надеюсь, ты гордишься мной, — прошептала Фурина, закрыв глаза. Но сразу же распахнула их и встала с кровати, чтобы успеть позавтракать. Она похлопала себя по щекам, останавливая слёзы. — Нет, не время плакать, — сказала Фурина, стоя над раковиной и глядя в зеркало. Любимая уходовая косметика мягко легла на кожу, будто выгоняя все невыплаканные слёзы. Лёгкий макияж получился с первого раза, а тёплые свитер, колготки и юбка приятно облегли холодное от беспокойного сна тело. Кровавая картина в комнате Фокалорс ещё мелькала в голове Фурины небольшими обрывками, но девушка старалась забыть об этом, напевая любимую мелодию сестры. Девушка взглянула на часы, показывающие ровно 9:00, и, открыв дверь, чуть не закричала, обнаружив за ней своего охранника. Он только собирался постучать, но сделал два шага назад, когда девушка открыла дверь. Проглотив крик, Фурина оглядела мужчину, который был одет почти так же, как и вчера: строго, лаконично, в тёмных тонах. И вновь тёмные перчатки скрывали его тонкие пальцы. — Доброе утро, Фурина, — произнёс Нёвиллет, внушая спокойствие её часто стучащему сердцу. — Ваша мать попросила меня разбудить вас на завтрак. — Доброе. Уже иду. Охранник кивнул и прошёл дальше, давая девушке возможность выйти из комнаты. Фурина медленно шагнула за порог, и мужчина пристроился позади, держа дистанцию в три шага. «Мама попросила его разбудить меня? Зачем?» — Доброе утро, дорогая, — послышался немного грустный голос матери, и Фурина быстро спустилась по лестнице, обняв её. — Доброго утра, мамочка. Как ваш сон? Помогает ли настой? — Да, милая, не переживай. Эгерия разорвала объятия быстро, как обычно. Фурина не всегда могла насладиться её теплом, но не принуждала мать к большему. «Ей и так больно. Каждый день», — подумала девушка. Охранник, стоявший всё это время неподалёку, уловил едва заметное разочарование в глазах Фурины. — Сегодня я не смогу присоединиться к тебе во время завтрака, извини. Я успела быстро перекусить, пока ты спала, — сказала Эгерия, поспешно засовывая в кожаную сумку свой смартфон. «Как обычно. Мы и ужинаем редко», — отметила про себя Фурина, но вслух лишь сказала: — Конечно, мама. Ничего страшного. Будущее Фонтейна в ваших надёжных, ласковых руках, — подняв кулачки, сказала она, даже постаравшись рассмеяться. Её слова вызвали улыбку на лице матери, из-за чего настроение девушки чуть улучшилось. Затем женщина покинула особняк, отправившись на очередную встречу в сенате. Вздохнув, Фурина поплелась в одинокую столовую. Охранник шёл следом. Солнце проникало в столовую беспощадными лучами, заставляя девушку чуть зажмуриться, ярко окрашивая длинный стол с тёмно-бирюзовой скатертью и стульями. Прислуга, завидев Фурину, сразу же улыбнулась ей, желая доброго утра. Нёвиллет отметил про себя, что перед Эгерией прислуга вела себя более зажато, сразу удаляясь после того, как хозяйка приступала к приёму пищи. С Фуриной же они были более открытыми и непринуждёнными. Аруэ со всей своей энергичностью продемонстрировал девушке её завтрак: каша с ягодами и чай с имбирём. Старший по дому спросил, не желает ли она чего-нибудь ещё, несмотря на разницу в возрасте, обращаясь к ней на «вы». Девушка успела сто раз всем улыбнуться, одаривая комплиментами каждого. «Любительница сладкого», — подумал Нёвиллет, рассматривая содержимое её тарелки. Девушка, прежде чем начать есть, взглянула на Нёвиллета, затем сразу опустила взгляд, нервно обхватывая чашку. Её движения выдавали напряжение от чужого присутствия, а глаза бегали с одного угла к другому. Быстро сообразив, Нёвиллет учтиво произнёс, чуть склоняя голову и держа руки за спиной: — Приятного аппетита. Буду ждать вас в машине. Фурина вздрогнула от мужского голоса, но кивнула. Нёвиллет ушёл, оставляя девушку наедине с её завтраком. Хрупкие плечи спокойно опустились, избавляясь от напряжения, а её тело выпустило встревоженный выдох. Уход телохранителя её чуть успокоил, и она была рада, что он позаботился о её чувствах, явно замечая её волнение. Нёвиллет её напрягал, не вызывал спокойного доверия. Девушка быстро справилась с завтраком, чтобы её телохранитель не ждал. Несмотря на то, что он ей не понравился, она не хотела усложнять его работу. Однако в голову Фурины подкрадывалась мысль, что телохранитель вряд ли это оценит. Фурина накинула на себя розовый тренч, не забыв захватить сумку, и быстрыми шагами направилась к машине, где её дожидался Нёвиллет. Он внимательно смотрел, пока она шла, и лишь мельком взглянул в верхнее зеркало машины, когда Фурина садилась. В её промелькнувшем взгляде он заметил смятение, грусть и глубокую усталость, но в следующую секунду Фурина постаралась улыбнуться телохранителю и мягко спросила: — Ты ведь знаешь адрес? — Знаю, госпожа, — коротко ответил он. Фурина сложила руки на груди в обидном жесте. Нёвиллет заметил это и, улыбнувшись про себя, решил заговорить: — Госпожа Эгерия сказала, что после театра вы едете на занятия по музыке, однако они начинаются в 17:00, а театр — в 15:00. Где вы проводите время до них? Девушка сразу оживилась, радуясь, что её телохранитель решил исправиться, и ответила: — В это время я либо помогаю в больнице, либо перекусываю. — В больнице? — Да. Я помогаю там медсёстрам носить больным еду, так как медицинского образования у меня нет и помочь по-другому я не могу. Фурине понравились глаза Нёвиллета, иногда устремлённые к ней, не отвлекаясь от дороги. Внимательно слушая, он не перебивал и впитывал её слова. — Иногда я развлекаю пациентов песнями, чтобы их деньки, чаще всего последние, — слова произнеслись с натяжкой, — проходили счастливее. Нёвиллет ничего не ответил на это, но он… не ожидал подобного. Его представление о Фурине было немного иным… Ехать они продолжили в тишине. Фурина подметила про себя, что Нёвиллет ездил спокойно, ни разу не заставляя её нервничать. Он знал дорогу, как свои пять пальцев, и вёл машину уверенно, не ошибаясь при поворотах. Она была рада, что и в дальнейшем они будут ездить подобным образом. Перед машиной открылось высокое здание театра. Нёвиллет остановился на парковке, и Фурина, как её и учили, не выходила из машины, ожидая, пока телохранитель откроет ей дверь. Что он и сделал, выпуская девушку из автомобиля. Она шла в сторону театра, и Нёвиллет пошёл за ней. Девушка обернулась в недоумении, спросив: — Ты зайдёшь в театр? Нёвиллет чуть склонил голову и сказал: — Госпожа Эгерия приказала охранять вас и в стенах театра. Фурина не одобрила мамину прихоть, но смиренно кивнула и повела мужчину за собой. По дороге к залу Нёвиллет не осматривал внутреннее убранство театра: ни богатую мебель, ни позолоченные люстры, свисающие с потолка. Он глядел прямо на спину Фурины, идя за ней, чтобы не отстать. Иногда он обращал внимание на людей, которые здоровались с девушкой, и понял, что она пользуется здесь особой популярностью. Хоть это и было неудивительно, так как она являлась дочерью сенатора, значащей фигурой, но улыбки приветствующих людей были искренними и доброжелательными, что показывало: Фурина заслужила подобное отношение. За весь путь Нёвиллет ловил на себе косые взгляды, но они не задерживались надолго. Наверняка это было из-за присутствия Фурины. Пройдя на второй этаж, девушка открыла дверь в зал, и все присутствующие восторженно её поприветствовали. Режиссёр, как понял Нёвиллет, скосил на него подозрительный взгляд: — Фурина, кто это с тобой? Девушка сразу уверенно ответила, представляющим жестом указывая на Нёвиллета: — Это мой телохранитель, и он будет присутствовать на репетициях. Заранее извиняюсь, если доставила вам неудобства. Она широко улыбнулась, и все сразу же отвели взгляды с Нёвиллета. А режиссёр будто бы через силу проглотил неприязнь к телохранителю своей актрисы и мило ей улыбнулся. — О, конечно, не доставишь. Ты очень значимая фигура, и тебе, как и другим детям сенаторов, необходима охрана. Мы не против, — заверил её режиссёр, указывая глазами на остальных актёров. — Благодарю, Ксавье. Я рада это слышать. Фурина впервые за всё время пребывания в театре обернулась на Нёвиллета и глазами указала ему, чтобы он сел неподалёку. Он послушно кивнул и молча устроился во втором ряду, ровно держа спину. — Так, давайте начнём! В этом году мы показываем новую постановку, и мы не должны друг друга подвести. Сегодня я распределяю вас по ролям, и у нас будет репетиция первого акта. Попрошу вас быть усерднее, — с этими словами режиссёр отправил актёров на сцену. Фурина тем временем вышла из раздевалки, облачившись в короткий топ с длинными свободными рукавами и широкие удобные штаны. Розовые банты на топе завязывались на груди, и телохранитель, рассмотрев новый облик Фурины, заметил, что некоторые актёры не стесняются смотреть прямо на её грудь. Она этого не замечала. Роли были распределены, и репетиция началась. Очевидным образом, Фурине досталась главная роль. Она должна была играть несчастную возлюбленную, которой пришлось расстаться с мужчиной из-за брака по расчёту. Сюжетный поворот с тем, что мужчина в итоге застрелился, сподвигал её тоже совершить самоубийство, перед этим положив лилии на его могилу — её любимые цветы, которые он всегда ей дарил. Репетиция проходила безмятежно, слаженно. Нёвиллет подмечал, что серьёзнее всех к репетиции относились режиссёр, что очевидно, и Фурина. Она позволяла уместные шутки, однако всегда останавливала переходящий границы дозволенного смех. Подсказывала, если актёр забывал свои реплики, тем самым блистая своей памятью. Телохранитель дочери сенатора Фонтейна внимательно смотрел именно на неё и не раз ловил её взгляд. Её брови хмурились, выражая недовольство, но Фурина заставляла себя улыбаться лишь ради вежливости. Её напрягало присутствие охранника, хоть она и не показывала этого ему, и, будучи хорошей актрисой, Нёвиллет не смог этого заметить. Нёвиллет взглянул на наручные часы, понимая, что репетиция подходит к концу. Фурина, не испытывая терпение своего охранника либо потому, что выработала в себе учтивую пунктуальность, поспешила в раздевалку, пока остальные актёры весело общались между собой. Актёры попрощались с ней, а Ксавье пожал ей руку, не забыв сделать комплимент её игре. Фурина, переодевшись в прежнюю одежду, прошла к дверям, за которыми её уже ждал Нёвиллет, и как они пришли в театр, так и ушли: Фурина впереди, Нёвиллет, отставая на три шага. По дороге Фурина попросила Нёвиллета остановиться возле небольшой кофейни и уже хотела выйти сама, как мужчина сказал: — Скажите, что вы будете, я возьму. — А, скажи, что ты от меня, и попроси как обычно. Долго ждать не придётся. Телохранитель покинул автомобиль и вскоре вернулся, протягивая девушке бумажный стакан с чаем и пакетик с печеньем. Фурина протянула ему одно, однако Нёвиллет отказался. — Не люблю сладкое, — объяснил он. — А что ты любишь? Вопрос был задан не из любопытства, а произнесён с каким-то упрёком. — Я вот на перекус беру всегда сладкое. В пятницу у меня эти печенья, а иногда драже, — не дождавшись ответа Нёвиллета, пояснила Фурина. — Эта кофейня знает все ваши предпочтения? — На протяжении всей недели, да. Я к ним очень давно хожу. Нёвиллет не стал заканчивать диалог. — Я не перекусываю, мне хватает стакана воды. — М-м, — безразлично протянула Фурина. Она сама не понимала, куда делась вся её вежливость и чем телохранитель вообще заслужил такое отношение. Сейчас она вела себя не самым подобающим образом, однако совершенно не чувствовала вины. И это её вводило в ступор. Нёвиллет казался тем, кому можно доверить жизнь, но не душу. Фурине с ним было неуютно. Всё же что-то в нём настораживало её, заставляя молчать в его присутствии. Дорога была небыстрой, так что Фурина, после того как выпила чай, сняла с себя обувь и уткнулась в телефон, надев наушники, лишь делая вид, что чем-то в нём увлечена. На самом деле это было лишь предлогом, чтобы больше не разговаривать с наводящим страх охранником.

***

— Ещё раз, Фурина, — добрым голосом попросил её Барбатос. — Не нервничай, не отвлекайся, отдавайся нотам. Очередное произведение Дворжака, который порядком надоел Фурине, пронеслось беспокойными нотами по стенам музыкального зала. В просторной комнате, где через высокие окна виднелось закатное солнце, приютились разного рода инструменты. Классическая гитара составляла компанию электрической, недалеко от барабанов лежал чехол от скрипки, а сама скрипка покоилась на мягкой софе, возле которой расположился смычок. Воздух здесь был необычным, с примесью цветов и дорогого алкоголя, так как Барбатос позволял себе им баловаться в своей студии, ища вдохновения. Когда Фурина закончила, Барбатос сдержанно ей похлопал, но вздохнул: — Недостаточно идеально, — заключил мужчина, вставая с белого пуфа. Барбатос медленными шагами прошёл к столику, на котором стояла стеклянная бутылка с оранжевой жидкостью. Налив себе немного, он подытожил: — Ты о чём-то переживаешь. Не можешь успокоиться. Неужели репетиция в театре не удалась? Фурина не удивилась проницательности своего наставника и только отрицательно мотнула головой. — Не в театре дело… Барбатос облокотился о стол и указал на свой стакан, однако Фурина вновь покачала головой, отказываясь от алкоголя. — Хм, если даже от бурбона отказываешься, значит, это что-то посерьёзнее. Девушка хмыкнула, однако улыбка вмиг испарилась. — Можешь рассказать мне, если хочешь? Отсюда не будет слышно. Фурина поняла намёк Барбатоса на её телохранителя, который был в соседней комнате, терпеливо дожидаясь окончания её музыкальных занятий. — Он меня напрягает, — призналась Фурина, закрывая крышку фортепиано. — Я даже не смогла уснуть в его присутствии, а вы ведь знаете, что меня всегда клонит в сон в машине. Не могу сосредоточиться, когда он смотрит на меня, а от его холодного голоса бросает в дрожь. — Понятно, — произнёс Барбатос и подошёл к Фурине, заглядывая в её усталые глаза. — Холодный голос, чувство напряжения… Такое ощущение, что ты о нём слишком много думаешь. Фурина вспыхнула. — Это действительно так, но не в том смысле, о котором вы подумали! Возмущение Фурины позабавило Барбатоса. — Откровенно говоря, я его боюсь, — сказала Фурина, отводя глаза. — Ты уверена, что боишься его, а? — насмешливо спросил мужчина, отходя обратно к бутылке и наливая себе ещё. — Или, может быть, он тебя привлёк? Фурина скрестила руки, надув губы, и гордо заявила: — Не буду говорить с вами об этом, пока вы не в трезвом состоянии. — Ни один алкоголь не сможет довести меня до беспамятства! После ещё одного выпитого стакана мужчина будто бы стал серьёзнее. — Подумай о своём состоянии, чувствах и, в очередной раз, о своём телохранителе. Девушка быстро встала со своего места. — Это не то, что я имела в виду! — Дочь сенатора и простой телохранитель… Всё это напоминает начало романа, вдохновлённый Шекспиром, — продолжая свой монолог, не унимался мужчина. — Ой, всё, — закатила глаза Фурина. — Я пойду. Подумайте над своим поведением, — напоследок сказала девушка и вышла под мягкий хохот своего наставника.

***

Нёвиллет довёз Фурину до особняка. В половине восьмого девушку ждал ужин, а после этого она ушла в свою комнату. Нёвиллет, став свидетелем полного распорядка дня своей госпожи, решил провести остаток дня за книгой. Эгерия разрешила ему пользоваться библиотекой, и он решил дождаться сенатора именно там. Она вернулась к полуночи, когда её дочь уже спала. Нёвиллет, не обращая внимания на усталость Эгерии, отчитался и, получив официальное разрешение уйти, покинул стены особняка.

Неделю спустя

В пустом баре внимание Нёвиллета привлекла перегоревшая лампочка, мигание которой начало его раздражать. Она неприятно трещала, хотя не только это вывело Нёвиллета из его привычного спокойного расположения духа. Запах дешёвого алкоголя, вперемешку с запахом сигарет, резко ударил в нос, заставляя его скривиться. Мужчина не особо любил это заведение, однако именно оно было упомянуто в сообщении. — Я так погляжу, ты уже сам без меня пьёшь? — послышалась лёгкая насмешка за спиной Нёвиллета. Он обернулся, встречаясь глазами со своим другом, который не изменял себе: кожаные свободные брюки, обтянутые чёрными ремнями, и серая водолазка. Мужчина поправил ворот и подсел к Нёвиллету. — Ты же знаешь, что я не пью, Ризли… — тяжело вздохнул Нёвиллет, вновь уткнувшись в свой стакан с водой, в котором утопал кусочек лимона. — Да ладно, моя компания самое то для выпивки. Однако, увидев друга не в духе, Ризли перестал подшучивать и серьёзным тоном спросил: — Ну что, как у тебя дела? — Всё идёт не очень хорошо. Не могу наладить контакт с дочерью сенатора. — Неудивительно. Ризли сделал заказ, пока Нёвиллет непонимающе смотрел на него, ожидая объяснения. — Да ты своё лицо видел? Как у мертвеца. Не будь я твоим другом и не зная, что ты желаешь мне всего наилучшего, подумал бы, что ты меня убить хочешь. — Неужели я такой страшный? В его голосе скользили капли грусти. — Не страшный. Устрашающий, я бы сказал. Понимая, что не успокоил приятеля, Ризли добавил: — Это ничего страшного. Необязательно быть обаятельным, чтобы выполнять свою работу. — Ты ведь помнишь, что в моей работе самое главное — это доверие? — Ясно, — уступил Ризли. — Уже подумал, что будешь с этим делать? — Не представляю. Я впервые практикую подобное. Ризли задумался, так как Нёвиллет редко думал о чувствах других. — Улыбаешься хоть? — спросил мужчина, усмехнувшись. Нёвиллет мотнул головой. — Улыбайся… Хотя… — Ризли внимательно оглядел его. — С такой улыбкой, как у тебя, лучше этого не делать. Ризли захохотал, водя пальцем по краю стакана, пока Нёвиллет выразительно смотрел на него, из-за чего Ризли перестал смеяться. — Побудь джентльменом, — положив голову на раскрытую ладонь, посоветовал Ризли. — Угости её чем-нибудь, например. Вот что ей нравится? За неделю узнал? — Да. Она… любит сладкое, цветы… М-м, петь. — Всё-всё. Говоришь, сладкое любит? Тогда угости её во время репетиций. Мужчина замолчал и вздохнул. — Не знал, что буду давать тебе подобные советы, друг. Нёвиллет переваривал услышанное, действительно серьёзно к этому относясь. Товарищи обменялись парой фраз о последних новостях. — Сенатор Натлана до сих пор находится в Ли Юэ. В новостях говорят, что охрана стала усиленнее, — сказал Ризли, отпивая из стакана холодный чай. Обычно после чёрного чая мужчину тянуло на крепкий алкоголь. — А что сам сенатор Ли Юэ? — Не может нанять новых рабочих, и вообще остальные работники банка объявили забастовку. Рассказ о недавних событиях не сопровождался яркими эмоциями со стороны Ризли, и Нёвиллет реагировал на них так же: ни капли эмоций. Его волновало только задание, касающееся дочери сенатора Фонтейна. После обмена новостями Нёвиллет засобирался домой. — Может, выпьешь? — предложил Ризли. — Нет, я пойду. Завтра нужно везти ласточку в театр. — Отчитывался? — Да, на прошлой неделе. — Ну вот, это самое главное. Хорошей тебе работы, — пожелал Ризли, откидываясь на спинку барного стула. — И тебе. Спокойной ночи, Ризли. И, попрощавшись, Нёвиллет покинул стены подвального бара.