Часть 5

Цирцея прикрыла глаза и расслабилась, притворяясь спящей. Сила океана, ощутимая даже без собственной магии, могла принадлежать лишь богу, а общаться с Посейдоном не было ни сил, ни желания. Жаль, не хватило времени закутаться: из-за жара Цирцея скинула одно одеяло на пол, на другое легла, а третье сбила так, что оно едва прикрывало бедра и талию. Посейдон оказался рядом неслышно, и Цирцея почти вздрогнула, когда его холодная рука коснулась лба. Но на этом бог не остановился: пальцы переместились на шею, словно проверяя пульс. Сердце бешено заколотилось, страх растекся по жилам, и Цирцея замерла, размышляя, как далеко зайдет Посейдон, если его не прервать... Да и помогут ли возражения? Она до сих пор не понимала, почему не просто жива, но ещё и цела. Тем временем Посейдон спустился руками ниже, провел по ключицам, и Цирцея уже хотела отстраниться, когда он с тихим смешком сказал: — Может, уже перестанешь притворяться? — но его пальцы так и застыли в неприятной близости от груди. Цирцея сконфузилась, открыла глаза и заодно подтянула одеяло у самому подбородку, отодвинувшись от бога, который сидел на краю кровати. Слишком близко, чтобы чувствовать себя в хотя бы относительной безопасности. Сейчас, без магии, Цирцея была совершенно беспомощна; она вспомнила мысли о том, что Посейдону даже божественная мощь не нужна, чтобы ее сломать, и как наяву услышала треск костей. — Вы меня разбудили, — голос звучал хрипло, будто и правда со сна, и, к счастью, не дрожал. — Добрый день, владыка Посейдон, — Цирцея не знала, какое сейчас время суток, лишь предположила по тому, что Фелия лишь однажды зашла предложить какую-то на редкость несъедобную кашу из водорослей "по рецепту господина Талассиона" и больше не возвращалась после отказа это есть. — Добрый, — бог осмотрел Цирцею с ног до головы, и она плотнее завернулась в одеяло, словно это детское действие способно помочь. — Как ты? Такой вопрос мог задать лекарь. Или служанка. Или кто-нибудь из семьи Цирцеи — те, кому не безразлично, или хотя бы те, кого положение обязывает изображать заинтересованность. Но зачем это Посейдону? Он вполне мог расспросить лекаря и не тревожить Цирцею... Разве что он решил, что она достаточно отдохнула? От этой мысли затрясло. Гордость требовала сказать, что все в порядке. Страх — что все отвратительно. Цирцея выбрала правду: — Лихорадка, слабость, все тело болит, магии не чувствую, — она не сводила напряженного взгляда с Посейдона, не зная, чего ожидать. Бог нахмурился: — Мне сказали, ты не хочешь лечиться. Почему? Цирцея поморщилась: вредный старик решил на нее пожаловаться. Мало ему было всего остального! — Я хочу лечиться. Однако достопочтенный господин Талассион, по-видимому, против. Его зелье в моей ситуации вредно, так как содержит слишком много женьшеня, а у меня и без того проблемы с аппетитом, после зелья я вообще не смогу есть, если меня не стошнит раньше, — глупость лекаря раздражала, и это раздражение прорывалось сквозь обычно спокойный тон. — Талассион уже двести лет работает, пациенты у него выздоравливают. Вряд ли он хочет пообщаться с тобой подольше. — Пациенты выздоравливают, видимо, не благодаря лечению, а вопреки, — возмущение Цирцеи было, по ее мнению, абсолютно законным. — Ну нельзя так издеваться над ингредиентами и больными и пытаться засунуть в одно несчастное зелье все и сразу, да еще и в таких диких количествах! Я уже молчу о том, что женьшень с ламинарией не сочетаются! Можно было бы взять в других пропорциях и добавить росу с олеандра для стабилизации, — она наклонила голову, всерьез задумавшись о том, как спасти "шедевр" лекаря. — Говоришь так, будто разбираешься в этом, — удивленный голос Посейдона отвлек от раздумий. — Конечно, разбираюсь, я же целительница, — Цирцея привычно вскинула голову, но уже без былого огонька: наспорилась за день, а бог все же вызывал опасения. — И я знаю, как приготовить зелье, которое мне поможет по-настоящему. Посейдон недоверчиво усмехнулся; его холодная ладонь вновь легла на лоб, и жар, мучивший Цирцею, от этого неохотно отступил. Она же прижалась к руке и замерла, стараясь не думать о том, насколько жалкой выглядела в момент, когда искала мимолетное избавление от боли в пленителе. — Ты вся горишь, — сказал бог, не спеша отстраняться. — Прости, но я не доверю больной в лихорадке готовить зелье, к тому же с ядами. Цирцея закатила глаза. Уверенность в собственной правоте перевешивала страх. — Лихорадка влияет на эмоции и физическое самочувствие, но память у меня в полном порядке. Я рецепты зелий учила так, что при смерти продиктовать могу, а сейчас даже не умираю. И я же не прошусь сама готовить, понимаю, что встать не могу, не то чтобы нож нормально держать... Но с рецептом-то многоуважаемый господин Талассион способен справиться? Или он в состоянии лишь переводить ценные ингредиенты и третировать пациентов неработающим лечением и несъедобной едой? — от пылкой речи Цирцея зашлась в приступе кашля. — Тише-тише, — Посейдон вздохнул и совершенно невозможным движением погладил ее по голове, как ребенка. — Ты всегда такая упрямая? — Всегда, когда уверена в своей правоте. Мне нужно мое лекарство, — определенно, стоило наконец гордо отодвинуться и хотя бы попытаться показать, что Цирцея не игрушка, но она так ужасно устала, а ладонь бога океана была такой восхитительно-прохладной и приносила облегчение, а не новую боль, что Цирцея просто не находила в себе сил. — Ладно, давай компромисс, — решил Посейдон и лег рядом, все еще не отнимая руки. — Продиктуй лекарю рецепты, не содержащие ядовитых компонентов, он сделает и посмотрим, помогут ли они. — Белянка не ядовитая, а условно-ядовитая, и уважаемому господину Талассиону следовало бы знать разницу, раз уж он "двести лет работает и отличный лекарь", — язвительно передразнила Цирцея самодовольный тон старика. — Условно-ядовитым не отравиться даже, только при очень большом желании. А температура приготовления разрушает токсины, — но Посейдон смотрел слишком насмешливо-непреклонно, и стало ясно, что он все для себя решил и никакие аргументы не помогут. — Исключение белянки из зелья снизит его эффективность на пятнадцать процентов, — сухо поджала губы Цирцея. — Всего-то? Думаю, пятнадцать процентов все переживут. Я позову лекаря, продиктуешь ему рецепт. Цирцея бросила на Посейдона возмущенный взгляд — в вопросах здоровья пятнадцать процентов имели вес! — однако спорить не стала, понимая, что на большие уступки никто не пойдет. Она длинно выдохнула, пытаясь успокоиться, поправила одеяло и легла чуть по диагонали, возвращая хотя бы иллюзию независимости — насколько это было возможно, учитывая, что голова так и осталась под холодной ладонью бога. — Тебе не жарко? — спросил он будто заботливо. — Хочешь, обниму, будет прохладнее? Цирцея похолодела мгновенно: все ради этого? Чтобы она сама подпустила его ближе, подписала себе приговор? Чтобы показала, насколько слаба, немощна и измучена лихорадкой? Сначала объятья, потом он позволит себе большее... Цирцея представила: унижение, боль и — насмешкой брошенное в лицо согласие... Хотя вопрос ли это? Насколько ей будет плохо вне зависимости от ответа? — Спасибо, не стоит, — осторожно ответила Цирцея, не желая сдаваться. — Мне одновременно и жарко, и холодно, так что лучше не трогать, — она съежилась, готовясь к чему-то неприятному, пальцы сжали край одеяла изнутри. — Как скажешь, — Посейдон не изменил положения и не попытался что-то сделать против ее воли. Он продолжал лежать, лениво разглядывая Цирцею, как мальчишки разглядывают яркую букашку, размышляя, сколько лапок ей оторвать. И все же. Все же. Цирцея еще могла свободно дышать. Он ее не тронул. Спустя несколько вдохов она поняла, что сейчас ничего страшного не произойдет, и облегчение отчего-то вылилось в кашле. — Может, всё-таки примешь лекарство Талассиона, пока твое не готово? — предложил Посейдон так спокойно, словно ничего не произошло. Цирцея непреклонно покачала головой. — Мне от его гадости только хуже станет. От такого кашля хорошо помогает теплое молоко с медом. Смягчает горло и успокаивает заодно. Посейдон хмыкнул, перебирая ее волосы. — Надо же, ты, оказывается, знаешь неядовитые средства. — Во-первых, использование условно-ядовитых и даже ядовитых компонентов не делает итоговое зелье ядовитым, — поучительно начала Цирцея, приподнялась, опираясь на локоть. — Во-вторых, эффективность простого молока с медом гораздо ниже, чем в сочетании с растениями, о которых я говорила господину Талассиону. Я же объясняла, высокая температура разрушает токсины, — и она пустилась в подробные описания свойств, периодически нелестно отзываясь о местном лекаре. Посейдона, казалось, забавляла ее досада. Он вел себя расслабленно — сытый хищник, уверенный, что жертва от него не ускользнет. Цирцея говорила, лишь бы не молчать, не побудить Посейдона к каким-нибудь неприятным действиям. Постучавшись, в комнату зашла Фелия, что оказалось весьма кстати: горло Цирцеи уже начало болеть от долгого разговора. — Господин Талассион отправился собирать ингредиенты, — при виде Посейдона в постели румянец вспыхнул на щеках Фелии, и она поспешно опустила взгляд в пол. — Обещал вернуться к вечеру. Я принесла молоко с медом для госпожи, как вы приказывали, — она протянула большую глиняную чашу, из которой доносился запах теплого молока. Цирцея поблагодарила Фелию и приняла напиток, по-новому рассматривая Посейдона. Значит, он повелел принести ей молока? Потому что она сказала, что это полезно? Зачем же он притворялся внимательным и заботливым? Зачем сидел здесь, с Цирцеей — и не делал ничего плохого? Какой реакции он ждал? В любом случае молоко ей не навредит, а гадать совершенно бесполезно, бог океана не вписывался в привычную картину мира. Фелия сбежала почти мгновенно, оставив Цирцею наедине с Посейдоном. Он со странным любопытством проследил за тем, как Цирцея осторожно, чтобы не обжечься, сделала несколько глотков и блаженно зажмурила глаза, откинув голову на спинку кровати. По горлу и животу прокатилась желанная волна тепла, медовая сладость растеклась на языке, успокаивая все тревоги, на плечи опустилась усталость, свойственная всем больным. Цирцея нервно вздохнула и позволила себе расслабиться. Жар продолжал ее мучить, но уже не так сильно. Цирцея отпила еще молока, сквозь ресницы посматривая на Посейдона. — Какое оно на вкус? — неожиданно спросил бог. Цирцея удивленно распахнула глаза. Это ведь просто молоко. Внезапная догадка пришла на ум: Посейдон раньше не пил молока. — Сладкое, — неуверенно ответила Цирцея. — Немного перегретое, но скоро остынет, будет идеально, — Посейдон все так же внимательно рассматривал ее. Предположение, дикое, абсурдное, не давало покоя. Возможно, если бы не температура, Цирцея никогда не решилась бы произнести следующие слова. — Хотите попробовать? "Какая глупость, — тут же обругала себя она. — Он же бог, какое ему дело до пищи, положенной смертным?" — Да, — Посейдон забрал протянутую в минутном порыве чашу и сделал маленький глоток. Цирцея не сдержала улыбки при виде того, как бог сосредоточенно анализирует ощущения. На его лице отражались совершенно человеческое любопытство и... наслаждение? Ему понравилось? — Вкусно, но непривычно, — определил Посейдон, возвращая молоко (а Цирцея уже успела попрощаться с питьем). — Не думал, что лекарства могут быть вкусными. — С таким-то лекарем неудивительно, — Цирцея смущенно спрятала взгляд в чаше. Все произошедшее казалась слишком личным, будто она влезла туда, куда не следовало, узнала о боге кое-что, непредназначенное для чужих ушей. Цирцею молоком отпаивала еще мама — так давно, что и не вспомнить. А у Посейдона, если верить легендам, детства не было совсем. "Не хватало его жалеть, — раздраженно оборвала себя Цирцея. — Он ведь бог. А мне, видимо, не хватает дочерей, чтобы о них заботиться". Молоко она допивала в молчании. Посейдон не спешил уходить. Стоило Цирцее отложить чашу и поудобнее устроиться на кровати, он вновь положил руку ей на лоб — не то чтобы это было неприятно, скорее, наоборот, но такое внимание вызывало опасения, плавно переходящие в страх. — Владыка Посейдон, мне очень неловко, если вы сейчас должны заниматься делами, а я вас отвлекаю, — с тщательно скрытой надеждой сказала Цирцея. — Это какими, например? — он небрежно пожал плечами. — Я бог, никому ничего не должен. — Ну, чем вы обычно занимаетесь? — Цирцея не чувствовала, что вправе задать этот вопрос, однако нервное любопытство брало верх. — Обычно я с утра выслушиваю доклады подданных, — голос Посейдона был удивительно глубокий и монотонный, как тихие волны, омывающие берег. Цирцея позволила себе закрыть глаза во время рассказа, пусть это и не слишком вежливо: навязывать свое общество больному человеку вообще-то тоже. Словно сквозь толщу воды до слуха доносились слова: "течения", "потоки", "управлять", "моря"... Смыслы растворялись в гудении голоса-прибоя, прохлада руки на лбу надежно охраняла от жара, и Цирцея незаметно уснула, убаюканная океаном.

***

Впервые за долгое время кошмары не терзали Цирцею. Ее сон был удивительно безмятежен. Вокруг раскинулось бесконечное, бескрайнее море. Берега нигде не видно, а под ногами простиралась вода — глубоко, до дна даже не доплыть. Цирцея стояла на волне, как на твердой земле, и не боялась ни капли — она знала, что тихое, спокойное море ей, дочери океаниды, не навредит. Ни одно облако не беспокоило невероятно голубое небо, и солнце щедро дарило тепло и свет. Яркие блики танцевали на волнах, слепя глаза, но и это не причиняло Цирцее ни малейших неудобств, наоборот, родной жар согревал и возвращал силы. Цирцея чувствовала себя умиротворенной. Все тревоги наконец оставили ее в покое, боль и вину смыли милосердные волны, и во всем мире не осталось ничего, кроме вечного неба и безграничной воды. Голову не сдавливал золотой венец, тело не сковывала церемониальная одежда — Цирцея обнаружила, что стоит она обнаженной, но ее это не смутило, ведь Цирцея была одна. И она была... свободна? Не нужно было никуда спешить, никого спасать, бороться, страдать — лишь покой и тихий плеск моря. Цирцея звездочкой легла на спину, погрузила голову в воду, и ласковые волны с готовностью подхватили ее тело, слегка покачивая. Усталые мышцы расслабились, перед закрытыми глазами вспыхнули разноцветные огоньки. Солнечное тепло смешивалось с морской прохладой, и лучшего ощущения и представить было невозможно. На мгновение Цирцея нахмурилась: слишком уж все было идеально, слишком спокойно, но аккуратные покачивания быстро успокоили встревоженное сердце. Цирцея плавно повела рукой: ей нравилось чувствовать воду вокруг, нравилось, как мягко и бережно волны обмывают желанную гостью, как на губах расцветает горьковато-соленый привкус. Цирцея от души улыбнулась, отдаваясь внезапному покою, надеясь, что он продлится как можно дольше.

* * *

Она просыпалась удивительно медленно, словно выплывала из сна, отголоски которого еще чудились вокруг запахом океана. Ничего не болело, душивший жар отступил, а блаженная расслабленность растекалась по телу. Цирцея обнаружила, что упирается лбом во что-то прохладное и твердое и прижалась к этому щекой. И лишь через несколько мгновений поняла, что "чем-то" была мужская грудь, а лежала Цирцея на руке. Не своей. Морская сила, окутавшая ее, оказалась не продолжением сна, а вполне настоящим свидетельством присутствия рядом бога. Цирцея подняла голову и столкнулась с яркими, насмешливыми глазами Посейдона; его свободная рука обнимала ее за спину. Он все это время находился здесь, с ней, в ее постели? Цирцея замерла. Одна часть ее рассудка требовала немедленно разорвать дистанцию, завернуться в одеяло, лучше — во все три, а другая — совершенно подлым образом желала остаться в объятьях Посейдона, куда более бережных, чем касания Гекаты. Рядом с ним лихорадка прошла, и хотелось хоть ненадолго продлить ощущение спокойствия и никуда не двигаться. — Как ты себя чувствуешь? — Посейдон уже каким-то привычным движением ощупал лоб Цирцеи. — Спасибо, мне лучше, — опасливо ответила она, все-таки попытавшись отодвинуться, но бог не позволил, наоборот, притянул к себе, почти заставив упереться ему в грудь. — В моих руках? — не зло усмехнулся он. — Это радует. Цирцея раскраснелась, не зная, что ей делать. Поведение Посейдона сбивало с толку, шло в разрез со всем, что она раньше слышала о богах. Почему-то даже казалось, что, прояви она большую настойчивость в попытках отодвинуться, Посейдон бы отпустил. Но Цирцея послушно осталась рядом, слегка теряясь в могучей, штормовой силе, невозможно аккуратно укрывшей их обоих. Так не должно было быть. Посейдон — жестокий бог. Цирцея убила его сына, еще и напала на него — а теперь он улыбался и обнимал ее, не спеша демонстрировать гнев: страшно представить, зачем Посейдон сдерживался и какую боль мог причинить. И самой Цирцее точно не стоило так доверчиво спать возле враждебного божества, не стоило верить в иллюзию безопасности и надеяться на лучшее. Чем выше взлетишь — тем больнее падать. Этот урок Цирцея писала своей кровью. Неужели теперь ей достаточно толики небрежной заботы, чтобы расслабиться? Геката тоже проявляла заботу, а потом решила отойти в сторону в самый нужный момент. И теперь Цирцея оторвана от дочерей, заперта далеко от дома, лишена магии — последнее, впрочем, по ее собственной вине, однако, возможно, болезнь отсрочила исполнение приговора. Цирцея понимала, что она в ловушке. Бежать некуда. Молить о снисхождении бесполезно. Понимала, что ее ждет расплата. Посейдон был ей никем, ему нет нужды, подобно Гекате, не калечить и не убивать Цирцею... "Хотя никто не заставлял его говорить, что он не собирается меня обижать, — подумала она. — Зачем, зачем эти странные игры?" Впрочем, Посейдон давал ей время на то, чтобы прийти в себя — значит, Цирцея могла успеть связаться с дочерями. Она о стольком не успела им рассказать! А теперь, наверное, не успеет, не вспомнит всех почти незаметных, но важных мелочей, из которых состоит жизнь владычицы острова, ведь лучше объяснять непосредственно во время каждого сезона... Интересно, Цирцея выживет год? Те, с кем Геката развлекалась, выдерживали самое большее месяц — если многоликая хотела продлить их агонию. Бессильная тоска сдавила грудь, подкатила горьким комком к глазам, и Цирцея с трудом удержала слезы — последнее время она совсем распустилась. — Хочешь поужинать со мной? — внезапно предложил Посейдон, не догадываясь о ее терзаниях. — Нет, спасибо, я с кровати не встану, — Цирцее даже не пришлось придумывать отговорку: слабость, действительно, не давала даже дойти до ванной, не то чтобы покинуть пределы комнаты. — Могу на руках донести, — хмыкнул он, прижимая ее чуть ближе. Цирцея напряглась всем телом, подозревая, что Посейдон на самом деле не спрашивал, а ставил перед фактом. И все же покидать уже знакомую и условно-безопасную комнату совершенно не хотелось. — Я не голодна, спасибо, — предприняла отчаянную попытку Цирцея, хотя желудок сводило от голода. — Ладно, — Посейдон неожиданно выпустил ее. Дышать сразу стало легче. — Но тебе все же стоит поесть. Хочешь что-то определенное? Тебе принесут сюда. Цирцея удивленно на него посмотрела: он ведь не серьезно? Боги не отступают от своих планов. Посейдон должен был забрать ее — или оставить без ужина в наказание за упрямство. К этому Цирцея была готова. Но не к тому, что бог, явно почуявший ложь, просто... позаботился о ней? После всего что она натворила. "Зачем, зачем, зачем?" — вертелось на языке, не находя ответа. — Рыбный суп, который с утра был, если можно, — робко попросила Цирцея, напряженно сжавшись в ожидании разоблачения. — Только немного, у меня аппетит снижен. — Все можно, просто скажи, — Посейдон пожал плечами, поднялся на ноги и усмехнулся. — Даже десерт не по рецепту нашего лекаря. Выздоравливай. Оставшись одна, Цирцея часто заморгала, сдерживая надоевшие слезы. Беспомощность душила и мучила. Быть чужой игрушкой, зависеть от капризов бога, каждое мгновение напряженно ожидать, что его настроение переменится, гнев обрушится штормовой волной, — такого Цирцея пожелала бы лишь заклятому врагу. Гекаты ей хватило сполна. Цирцея просто хотела домой, но не говорить же об этом тому, кто забрал ее от семьи? Как ни странно, Фелия, действительно, принесла ужин: теплый, нежный, тающий во рту суп и какое-то странно-зеленоватое блюдо, выложенное в форме морской звезды, на проверку оказавшееся вязким и кисло-сладким, и Цирцея, попробовшая это из любопытства, почти доела предложенный десерт, когда к ней зашел Талассион и своим недовольным видом испортил крохи аппетита. — Владыка Посейдон приказал мне изготовить зелье по вашему рецепту, если вы откажетесь от ядовитых компонентов, — усы лекаря сердито топорщились, а на шее явственно проступила чешуя. — Хотя я по-прежнему считаю, что это глупость и блажь, вызванная повышением температуры до критического предела. Фелия взглянула на Цирцею в немом восхищении: кажется, она не любила Талассиона и теперь наслаждалась его бешенством. Цирцея царственно выпрямила спину, не собираясь показавать слабость при лекаре. — Ваши тревоги напрасны, мой разум в полном порядке, — надменно отозвалась Цирцея. — Хорошо, что владыка Посейдон это понимает, — Посейдон, видимо, тоже не понимал, но остальные-то этого не знали. Лекарь скривился, словно проглотил склизкого моллюска вместе с раковиной: — По крайней мере он запретил вам яд, а от молока с травками не будет ни жарко, ни холодно, — фыркнул он, тряся шеей. — Возможно, вы убедитесь в собственной неправоте, перестанете зря упрямиться и начнете лечение, наконец, а то ведь так и будете неделю лежать пластом и отвлекать владыку пустыми жалобами. "Кто кого еще отвлекает", — мысленно возмутилась Цирцея. В голову пришла подленькая идея, но лекарь того заслужил. — Что же, по-вашему, я не встану завтра, если не выпью ваше лекарство? — ехидно спросила она. — Уважаемая, вы в любом случае завтра не встанете, — Талассион лучился самодовольной уверенностью. — А вот через день при должном лечении еще сможете подняться... Еще бы диету соблюдать, конечно. — Спорим, что, если я получу мое лекарство до середины ночи, завтра днем смогу пройти, — Цирцея задумалась на секунду; переоценивать себя опасно, — да хоть через всю комнату абсолютно без поддержки и ни разу не остановившись. — Вы потрясающе самонадеяны! — вскричал лекарь, выпучив рыбьи глаза. — Исключено! Это невозможно! — А все же, — хитро улыбнулась Цирцея. — Если вы правы, я больше не буду спорить и стану выполнять все ваши рекомендации, включая диету. Если я смогу встать, разрешите готовить любые зелья из тех трав, которые выберу я. Кроме высокотоксичных, раз уж вы так боитесь. — Вы слишком многого хотите! — Так вы же считаете, что мое лечение не сработает. Вы ничего не потеряете, наоборот, докажете мне, что я нахожусь в глубоком заблуждении. Или все-таки думаете, что "молоко с травками" поэффективнее ваших издевательств над растениями и здравым смыслом? — Хорошо! — лекарь заглотил наживку, и Цирцея подавила довольную усмешку. — Только потом не жалуйтесь повелителю, что вам что-то не нравится в лечении. — А вы не жалуйтесь, что я требую каких-то трав. — Вы все равно ничего не добьетесь этим глупым спором, — вздул жабры Талассион. — Но пусть будет так, если это заставит вас взяться за ум. — Вот и отлично. Запишите рецепт и поклянитесь исполнить его в точности, — и Цирцея повторила рецепт, добавив чуть больше рододендрона и голубого горноцвета, чтобы хоть немного уравновесить отсутствие белянки. Лекарь возмущенно забулькал что-то о своей честности и некоторых выскочках, но все же клятву дал. Цирцея усмехнулась, уже не скрываясь. Спор ее взбодрил, а уверенность в том, что уже завтра она сможет услышать голоса дочерей, грели душу. Что бы ни случилось, Цирцея оставалась собой: упрямой дочерью Гелиоса, лучшей целительницей... матерью. Сердце вновь тоскливо заныло, но Цирцея не позволила себе вновь предаваться унынию. Завтра она докажет этому зазнавшемуся ершу свою правоту, а пока следовало плыть по течению и побольше отдыхать, чтобы поскорее восстановить силы. Так что... — Фелия, согрей мне еще молока, пожалуйста, — попросила Цирцея.