Часть 6

Когда Цирцея проснулась, за окном все также плавали разноцветные рыбы. Светильники включались и выключались по воле хозяина комнаты, а солнце не ощущалось без магии и через толстый слой воды, и никакой возможности узнать время суток не было. Это раздражало и беспокоило привыкшую к строгому распорядку дня дочь Гелиоса. Цирцея привычным движением вытерла мокрое лицо — она всегда просыпалась то с криком, то в слезах — поняла, что постель вся влажная: хорошо, значит, температура спала, хотя лежать на мокром было неуютно. Фелия появилась по первому зову, украдкой позевывала в кулак, сонно моргала и в целом выглядела так, будто только что встала. — Разбудила, да? — виновато спросила Цирцея. — Извини. Режим, кажется, сбился, не различаю день и ночь без солнца. — Около дворца свет поддерживается магией, — улыбнулась Фелия, явно не обижаясь. — Но у нас тоже видно солнце, хотя, конечно, не так ярко, как на поверхности. И течения разнятся в разное время суток… Хотя вы, наверное, не чувствуете? — Увы, я собственной магии не чувствую, не говоря уже о течениях, — Цирцея отбросила одеяло и осторожно села. Не тошнило, голова не кружилась. — Наполни, пожалуйста, ванну, а пока я буду там, перестели постель, она вся мокрая. — Конечно, госпожа. Встать сама Цирцея пока не смогла, и пришлось вновь опираться на Фелию. — А вы уверены, что днём сможете ходить? — обеспокоенно уточнила она. — Так хотелось бы посмотреть на то, как господин Талассион садится в лужу! Ой, я этого не говорила, если что, — в глазах служанки танцевали смешинки, и Цирцея мягко рассмеялась. — Не беспокойся, дорогая, — обращение слетело с языка само собой и показалось единственно уместным, — мне уже гораздо лучше, и с каждым часом болезнь будет отступать, — сердце забилось чаще в преддверии разговора с дочерями. — Господин Талассион не знает, с кем связался, я ведь с детства изучаю целительство, — преувеличенно гордо и демонстративно задрала нос Цирцея. — Жаль, что о нашем споре знаешь только ты, можно было бы делать ставки. Фелия фыркнула, позабавленная идеей. — Я поставила бы на вас, госпожа. — Ну да, — неприкрытая лесть все равно была приятна. Цирцея сбросила хитон, погрузилась в теплую воду, жалея о том, что нет возможности полежать так подольше: Посейдон, несмотря на ранний час, мог зайти в любой момент. Хотя Цирцея бы предпочла его не видеть вообще никогда… Сможет ли она хоть когда-нибудь просто наслаждаться водой, не боясь пугающего внимания? — Скажи, Фелия, ты бывала на поверхности? — полюбопытствовала Цирцея, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, завернулась в мягкое и чистое полотенце. Она согласилась бы на клочок грубой ткани, лишь бы вновь увидеть дочерей. Служанка забавно сморщила нос и протянула руку, безмолвно предлагая опереться. — Пару раз. Мне там не нравится, слишком ярко, жарко, сухо, шумно и ветренно. Простите, если это суждение обидело вас, — спохватилась она. — О нет, все хорошо, — Цирцея улыбнулась непосредственности Фелии. Похожа, она не только выглядела юной, но и вправду была. — А до поверхности далеко? — не то чтобы Цирцее стало легче, находись ее комната прямо под водой: о побеге не могло быть и речи, не когда сама Цирцея и ее дочери жили на острове, однако близость солнца, привычной жизни и хоть чего-то знакомого немного утешила бы. — Далеко, госпожа. Ну, как по мне. Глубина большая, солнечный свет не проникает, только благодаря воле владыки Посейдона здесь так красочно, — задумалась она. — Рядом несколько островов мелких, но я не знаю их названий, да и не живёт там никто. — Ясно, — Цирцея изобразила что-то вроде усталой улыбки, добравшись вновь до постели. — Хотела узнать, это моя магия ещё слаба или воды слишком много и поэтому я не чувствую солнце, — заметив подозрительный взгляд служанки, добавила Цирцея. Фелия кивнула и ощутимо расслабилась. Стоило бы ее отпустить, но спать не хотелось, ходить пока не получалось, а в одиночестве и бездействии Цирцея грозила захлебнуться в чувстве вины и нескончаемых мыслях о доме. — Я мешаю тебе спать, да? — с незаметным вздохом уточнила Цирцея. — Можешь идти, если нужно. — Ну вообще слуг уже скоро поднимут, чтобы убирали… Но исполнение ваших приказов в приоритете, госпожа, — Фелия взглянула так, что стало понятно: уборка ей не интересна. — Что ж, — Цирцея склонила голову. — Тогда могу я приказать тебе побыть со мной еще и рассказать что-нибудь? Фелия просияла. — С удовольствием. Вас развлечь легендами или вы хотите узнать что-то конкретное? Цирцея задумчиво скользнула взглядом по похожим на медуз светильникам, по огромному окну, по обстановке комнаты… — Поведай мне о том, насколько дворец большой и как тут вообще все устроено? Я ничего не видела здесь, кроме этой комнаты… Ты можешь сесть или лечь, как тебе удобнее, — спохватилась Цирцея и подвинулась. — Тут места на десятерых хватит. Фелия осторожно опустилась на край кровати, провела рукой по простыне. — Спасибо. Она такая мягкая. Знаете, я всегда мечтала пожить в такой комнате. То есть у слуг тоже хорошие комнаты, вы не думайте, что нас обижают, просто… Хочется, — румянец у нее отливал в синеву, как у всех связанных с водой нимф. Цирцея улыбнулась, подложила Фелии подушку, а на душе скребли кошки. Лучше спать в кладовке в родном доме и работать не покладая рук, чем оказаться во власти немилосердного бога… Видимо, юной служанке Посейдон не казался опасным. Интересно, давно она работала здесь и многое ли видела? — Дворец большой, — мелодичный голос Фелии звенел ручьем, как ни в чем ни бывало. — Не такой большой, как главный, конечно, но зато не менее красивый, и комнат всем хватает. Здесь неподалеку шикарный подводный сад! Правда, чтобы туда попасть, нужно дышать под водой, но владыка Посейдон может помочь. Есть отдельная кухня и обеденный зал, разные места для отдыха… Башня еще, высокая, оттуда такой вид, — Фелия мечтательно зажмурила глаза. — Ах, госпожа, вам бы лучше самой посмотреть, так на словах и не расскажешь… Скорее бы вы ходить смогли, я вам все покажу! «Меня выпустят из комнаты?» — едва ли не в слух спросила Цирцея. Нет, Фелия не запирала дверь — но как-то не верилось, что можно будет свободно бродить по дворцу. «Хотя отсюда все равно не сбежать, — невесело добавила Цирцея. — Поэтому и выпустят, никуда ж не денусь. Красивая просторная тюрьма». Фелия же не считала это место тюрьмой, наоборот, в ее словах звучало искреннее восхищение дворцом и каждой мелочью в нем: от статуй до отделки. Светлые ресницы трепетали, на губах переливалась улыбка, и Цирцея даже захотела увидеть все глазами юной нереиды, которая была здесь по доброй воле и которую принуждали разве что убираться… — На кухне жарко, — жаловалась Фелия. — Я там подолгу не могу находиться, — она протяжно зевнула, украдкой покосившись на Цирцею: не отругает ли? Цирцея не собиралась отчитывать служанку. Она до боли, до замирающего сердца напоминала о дочерях, оставшихся там, далеко, что не дотянуться… Если Цирцея могла хоть немного позаботиться о Фелии, она это сделает. Остро хотелось обнять эту хрупкую на вид нимфу, как она обнимала своих девочек, погладить по темным волосам, спеть колыбельную и любоваться мирным, безмятежным сном, каким спали все невинные и нетронутые горем души. Но Фелия и без этого начала клевать носом, слова ее путались и становились тише, пока не превратились в невнятное бормотание и не затихли совсем. Ранний подъем дал о себе знать: Фелия уснула. Цирцея накрыла задремавшую служанку одеялом, осторожно, чтобы не разбудить, прикоснулась к кончикам волос, разметавшихся по подушке, словно веточки кораллов. Одинокая слеза прочертила мокрую дорожку по щеке: от тоски по дому, от неизвестности, от чужого враждебного места. Домой хотелось безумно: там бы никто не усомнился в ее рецептах, там лучи солнца щедро переливались через перила балкона и золотили теплый мрамор, там большие кошки придавливали всем весом к кровати и мурчали так громко, что закладывало уши, а их мягкая шерсть сама ложилась в пальцы, там не стихал девичий смех и разговоры длились вечно: утром то сонные, то бодрые, днем деловые, серьезные, а иногда проказливые, вечером сказочно-легендарные, с песнями и танцами, ночью — самые искренние и задушевные, тихие, как шелест листьев в почти безветренную погоду… Воспоминания жглись калёным железом и согревали мягким теплом. Цирцея переживала за оставленный остров, но ещё — за дочерей на корабле. Они, юные, не знавшие жизни, там окружены мужчинами, у которых могли быть не самые честные намерения, и надежда только на брата. На брата, которому и так приходилось нелегко. Насколько крепка его репутация? Насколько неоспоримы приказы? Сможет ли он встать стеной между нимфами и жестоким миром — и захочет ли? Цирцея спрятала лицо в ладони, потянулась к своей магии — лишь бы не бездействовать — однако в груди было пусто: ни согревающей солнечной силы, ни нити связи с Гекатой, прежде крепкой и нерушимой. Казалось, вся жизнь Цирцеи рассыпалась, разбилась на мелкие кусочки — не собрать, не починить. И только возможность вновь услышать голоса дочерей хоть как-то держала ее в сознании, не позволяла скатиться в позорную истерику с самобичеванием. Цирцея часто заморгала, не позволяя слезам пролиться. Хватит. Хватит себя жалеть. Она жива, она цела — а это уже немало в ее ситуации. «Что же все-таки сделает со мной Посейдон? — рассуждала Цирцея, рассматривая деловито сновавших туда-сюда рыб. — Он счел заключение вдали от семьи достаточным наказанием? Или пожалел? — она фыркнула: даже думать о таком нелепо, боги не способны на жалость. Особенно к тем, кто их так оскорбил. — Зачем он притворяется добрым, зачем лечит, зачем, — Цирцея вспомнила вчерашние объятия, ласковую силу, избавившую на время от кошмаров, — все это? Чего он от меня ждёт? — она перебирала возможные варианты, но все они казались бредом: богу проще приказать, чем убедить. — Единственное, чего не взять силой, — благодарность. Нужна ли ему благодарность от такой, как я? От пленницы?» Звучало абсурдно. Не менее абсурдно, чем пребывание здесь, а не в тесной и темной камере. Цирцея откинула голову на спинку кровати, с силой зажмурилась. Она не понимала, как себя вести, что делать, чтобы не усугубить положение. Она не знала, что разозлит Посейдона, а что успокоит — если его можно успокоить. Если быть ласковее, демонстрировать доверие и расслабленность — не решит ли он, что цель достигнута, не перейдет ли к более ужасному наказанию? Или дальнейшая непокорность разозлит его сильнее, чем капитуляция? У Цирцеи было слишком мало информации, чтобы делать какие-то выводы: Посейдон — бог, жестокий бог, неизвестно, что у него в голове. Оставалось только ждать и действовать по ситуации — все то, что Цирцея, предпочитавшая четкие планы, ненавидела. Геката была другой: ее ярость ядовитым жалом вонзалась в плоть, кислотой растекалась по венам, не оставляла и шанса на спасение. Геката не дала бы передышки, вбила бы послушание болью, кровью бы написала, как следует общаться с богиней. Цирцею она жалела, но ее уроки все равно бывали чудовищны. Геката могла бы усыпить бдительность, льстивой змеей обвиться вокруг шеи, перекрывая дыхание, рассыпать сладкую отраву нежных слов — но не с той, кто ее так оскорбил, не с той, кто дерзнул сопротивляться. Посейдон, по ее словам, был во много раз хуже — и ожидание кары ужасало, заставляло теряться в жутких догадках. Если бы не план связаться с дочерями, Цирцея выбрала бы Подземный мир, а не блуждание в неизвестности. Цирцея не знала, сколько времени провела, терзаясь мрачными предположениями, когда Фелия завозилась на кровати, потянулась и с испугом распахнула глаза. — Ой, госпожа, простите! Я нечаянно! — Ничего, я тоже заснула, — с улыбкой соврала Цирцея. — Выспалась? Как ты себя чувствуешь? — Это были мои вопросы, — Фелия села и смущённо заправила за ухо прядь волос. — Я выспалась, все хорошо. Благодарю за беспокойство. Вы не говорите владыке Посейдону о том, что случилось, пожалуйста. — Не скажу, не бойся. «Какая же она очаровательная! — думала Цирцея, разглядывая бирюзовые глаза и такие же чешуйки на белой шее, острые зубы, обнажившиеся, когда Фелия не сдержала зевка. — Девочка, как она похожа на моих дочерей!» Цирцея хотела поговорить с ней еще, расспросить обо всем на свете, узнать, что ей дорого, поделиться своими историями, но Фелия вдруг поспешно поднялась на ноги, оправила одежду и пригладила волосы. Цирцея ощутила раздражение, почти сразу перекрывшееся тревогой: сила Посейдона отчетливо разлилась по коридору, приближаясь к комнате с каждой секундой. Хотелось по-детски завернуться в одеяло и притвориться, что ее здесь нет. Посейдон появился на пороге комнаты, и не удостоил Фелию и взглядом: все его внимание мгновенно сосредоточилось на Цирцее, тяжёлый взор откровенно скользнул по телу, и ей с трудом удалось подавить желание съежиться, прикрыться хотя бы руками. Посейдон приблизился, положил большую и прохладную ладонь на лоб — да, он делал так раньше, но Цирцея напряжённо замерла, ожидая его дальнейших действий. Бог неожиданно легко улыбнулся: — Что, сработало твое хваленое лекарство? «Вас лекарь покусал?» — с недовольством думала Цирцея, опасливо смотря на Посейдона. Его хорошее настроение ничего не значило: возможно, он предвкушает развлечения в своем стиле, а развлечения богов приятны только им самим. — Сработало, — гордость не позволяла сказать иначе. — Но не до конца пока, я еще слаба, с кровати сама не встану. Если бы всё-таки добавили белянку, было бы гораздо лучше, головокружение уже точно прошло, да и силы возвращались быстрее, — не удержалась Цирцея. — Ну да, ну да, — его рука небрежно погладила волосы. — Завтракать-то будешь? Цирцея неуверенно кивнула: аппетита не было, однако телу стоило набраться сил для восстановления. И она уж точно не ожидала, что Посейдон подхватит ее на руки, словно она ничего не весит. Его ладони легли на колено и под грудью, а сердце Цирцеи рухнуло в пятки. Она съежилась, чуть не свалившись, прижала руки к себе, дыша через раз. Все тревожные мысли разом обрушились ей на плечи: значит, Посейдон решил перейти к действиям, значит, счел ее состояние удовлетворительным, значит, жалость закончилась. «У него нет ни одной причины, действительно, не причинять мне вред», — горько напомнила себе Цирцея, когда бог перешагнул порог комнаты, ступив в неизвестность. — Ты чего? — внезапно спросил Посейдон, будто хотел проверить степень ее ужаса. — Я же обещал, что не сделаю тебе больно. — Вы говорили, что не обидете. И это было два дня назад, — уточнила Цирцея, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Посейдон остановился и посмотрел на нее отчетливо удивленно. — Я вообще не собираюсь ни обижать тебя, ни причинять боль, успокойся уже, — он прижал Цирцею чуть ближе к себе. — Ты можешь держаться, я не кусаюсь. Если не попросят, — Посейдон усмехнулся, продемонстривовав острые, как у акулы, зубы. Цирцея глянула на него в немом изумлении: он это серьезно или издевается? В тоне бога сквозила снисходительная насмешка, но нес он осторожно. Не хотел сломать? Или все же не хотел сломать раньше времени? Зачем Посейдон пытался ее успокоить? Вспомнилась та мысль про благодарность: но не будет ли хуже, если Цирцея пойдет навстречу? «Кто и зачем может просить, чтобы его покусали?» — недоуменно мелькнуло в голове. Цирцея несмело обхватила руками его шею, сцепив ладони между собой, чтобы как можно меньше касаться его кожи и волос. Наверное, так ему было удобнее. Цирцея же почувствовала себя хоть немного увереннее благодаря какой-никакой опоре — оказаться целиком и полностью в чужой власти было неприятно и тревожно, а понимание, что Посейдон мог сделать все, и ничто не помешает ему, наполняло тоскливой горечью. Ее не часто носили на руках и никогда не носили так долго: Тиресий быстро уставал, братья вообще лишь коротко подхватывали в моменты особой радости и сразу отпускали, Главк тоже не баловал: мог сделать несколько шагов до их ложа, но не больше. Почему же тогда Посейдон вел себя так, словно Цирцея ему дорога, словно он, действительно, вообще не планировал вредить? Такого не могло быть. Не могло. — Ты опасаешься со мной даже разговаривать? — спросил Посейдон через какое-то время. — Неужели я настолько страшен? И не говори, что просто молчаливая, я помню, как ты умеешь спорить. — А о чем вы бы хотели поговорить? — вежливо отозвалась Цирцея, проигнорировав вопросы. Вряд ли Посейдон не знал, что вызывает тревогу, а Цирцея не понимала, безопаснее ли соврать или сказать правду. — Да о чем угодно, — он пожал плечами и, к счастью, не стал настаивать на ответе. — Просто я хотел показать тебе дворец, а ты даже вопросы мне задавать боишься. А может, тебе что-то интересно, — бог огляделся, будто сам не знал, о чем рассказать. — Ну, например, это не освещение такое, а правда мрамор с голубыми прожилками, на поверхности такого не бывает. Цирцея только сейчас заметила, что они вошли в широкий коридор, мерцающий таинственным светом, непохожим на тот, что был в комнате, более насыщенным и отдающим в синеву. В нишах стояли вазы, на стенах красовались барельефы с изображением морских чудовищ. Цирцея присмотрелась к мрамору, испещренному сияющими линиями — и впрямь, ни на что не похоже. — Любопытно, — искренне призналась Цирцея. — А чья это магия? Или он от природы такой? Прожилки только снаружи или, если разрезать, тоже будут светиться? Посейдон сделал несколько шагов к стене. — Это кровь Океана. У наших титанов тут были свои битвы, — сердце Цирцеи пропустило удар. Титаны? Ее отец — титан, почему Посейдон заговорил о них? Решил напомнить о величайшей победе богов и ничтожестве их противников? Намекнуть, что и Цирцею ждёт такая же судьба: истечь кровью защищая то, что дорого? — Чувствуешь силу? — продолжил Посейдон, как ни в чем не бывало. Цирцея, пряча смятение, задумчиво прищурилась и провела пальцем по барельефу с длинным, шипастым, похожим на змею монстром. Мрамор был холодным и гладким, а на месте прожилок чуть пульсировал, как отдаленное сердцебиение. — Очень слабо, только отзвуки, — призналась Цирцея. Сколько же крови должно пролиться, чтобы хватило на весь дворец! — Возможно, если бы у меня была моя магия, я бы почувствовала больше. Она пригляделась к монстрам: острая на вид чешуя, гибкое тело, шипы на манер гривы на шее и загнутые назад плавники. Несмотря на устрашающий облик, монстр казался интересным, и Цирцея бы узнала о нем поподробнее. Посейдон, видимо, не возражал против вопросов, хотя и не на все отвечал, да и про титанов не стал вновь вспоминать, так что она решила рискнуть: — А это что за создание? Выглядит милым. Большое? Посейдон улыбнулся чуть изумлённо. — Огромный. Но они и вправду милые, если не сочтут тебя своим обедом. Могу показать живьём, хочешь? — Я обычно хорошо лажу с животными. Буду рада их увидеть, — ловушка или нет, предложение оказалось слишком заманчиво. Цирцея не работала раньше с морскими животными, как-то руки не доходили, а тут появилась возможность познакомиться с по-настоящему необычным творением — в том, что животное создано кем-то, она не сомневалась. — Хм, строение челюсти такое, — Цирцея очертила контур и представила неведомого мастера. Если бы она была на его месте, то. — Ядовитые или нет? — Ядовитые, конечно, — кивнул Посейдон и посмотрел на нее уважительно. — Ты это по челюстям поняла? Впечатляет. Цирцея улыбнулась: ей нравилось, когда признавали ее знания и заслуги, а услышать похвалу от бога оказалось неожиданно приятно. — Я люблю животных и люблю химер. А эти уж очень похожи на обычных змей, часть которых ядовита. Для искусственно созданного, очевидно, для охраны или нападения животного логично быть скорее ядовитым, чем нет. К тому же очень удобно вот сюда, — она указала на почти незаметные уплотнения позади глаз, — ядовитые железы запрятать. Посейдон взглянул на нее с каким-то странным выражением. Цирцее плохо было видно из такой позиции, но, кажется, интереса в его глазах прибавилось. — Когда женщины говорят, что любят животных, обычно это что-то милое и пушистое, даже если химера. Как трехголовый щеночек Аида, — Цирцея сомневалась, что Цербера можно назвать милым, однако она и не видела его. Морской монстр все же выглядел посимпатичнее. — А уж разбираться в логике и принципах их создания… ты удивляешь меня все больше. Правда, хочешь посмотреть на них вживую? Как насчёт того, чтобы сходить сейчас? — он испытующе сощурился, словно ожидал, что ее согласие было простой вежливостью. Цирцея неуверенно улыбнулась. Внимание Посейдона вызывало опасения, но любопытство уже пустило коготки в сердце, нашептывало: «Ничего страшного не случится, просто познакомлюсь с тем созданием и все. Я ни о чем не просила, Посейдон сам предложил. Интересно, он решил меня напугать? Химерой? Это даже немного забавно». — Я бы с удовольствием посмотрела на них хоть сейчас, — твердо повторила Цирцея. — У меня есть некоторый опыт и в создании химер, хотя с морскими существами я раньше не имела дел. «Надеюсь, знакомиться с ними не придется под водой? Это стало бы проблемой. Впрочем, утопить он меня может и так, для этого не нужно заманивать меня монстрами». Посейдон хмыкнул что-то одобрительное и продолжил странную прогулку. Несмотря ни на что, стоило признать: дворец впечатлял. Больше, чем в Колхиде, больше, чем у самой Цирцеи, одетый в изящный мрамор, пропитанный запахом моря и хранящий древние знания и истории. Кровь титанов переливалась, не давая забыть о том, какой ценой воздвигалось это величие. О том, что бог, осторожный и обманчиво-безобидный сейчас, сокрушил существ гораздо мощнее и старше Цирцеи, а она сама лишь хрупкая бабочка в его руках. Он мог просто сжать ладони, которыми придерживал Цирцею. Ему бы хватило. Тем более удивляло, что вместо этого Посейдон показывал ей дворец, словно не нашел ту, кто побудет с ним по доброй воле. «Интересно, а был ли выбор у его многочисленных любовниц? — задалась Цирцея вопросом, который точно не следовало бы озвучивать. — Я ведь пленница, почему он в хорошем настроении со мной, а не с кем-то более подходящем? На пленниках боги обычно срывают гнев — и повезет, если первый раз закончится смертью, а не новыми мучениями». — Что такое, устала? — ее задумчивость не осталась незамеченной. — Нет, ничуть, — Цирцея слегка поежилась под пристальным взором светящихся ультрамариновых глаз. — Пытаюсь запомнить все, что вы говорите. — И как, получается? — мягкая усмешка легла на губы бога. — Вон на том барельефе гиппокампы. Они поднимаются к поверхности ближе к закату и любят резвиться в течениях… — Ты слово в слово запоминаешь? — удивился Посейдон. Цирцея пожала плечами, не видя в этом ничего странного. У нее была хорошая память. А еще Геката всегда диктовала рецепты только один раз — а малейшая ошибка в пропорциях могла стоить жизни, когда речь о балансе яда и противоядия. Со временем Цирцея научилась рассчитывать все сама, но в те далекие годы иногда приходилось сложно. — Думаю, хватит на сегодня барельефов, — решил бог и ступил на винтовую лестницу. Он шел быстро, и у Цирцеи немного закружилась голова от стремительного подъема, однако через несколько минут она и думать забыла о мимолетных неудобствах. Посейдон вынес ее на круглую площадку башни, полностью окруженную водой. Запах соли стал сильнее. Не было ни потолка, ни стен, лишь огромное водяное пространство, раскинувшееся, куда глаза глядят. Сквозь морскую толщу пробивались робкие лучи Гелиоса — и пусть вода сильно преломляла свет, пусть отец не помог бы Цирцее, даже стой она прямо перед ним, родственная сила откликнулась в душе, заставила запрокинуть голову в попытках уловить хотя бы отблеск тепла — бесполезно. Цирцея оглянулась, рассматривая все вокруг, заметила далекие силуэты каких-то животных — и вдруг поняла, что вода сдерживалась лишь силой, без всяких опор. Посейдон подошел вплотную к грани, разделявшей воздух и море, так что Цирцея смогла протянуть руку — и почувствовала непривычно тяжелую и вязкую воду. Барьер ее пропустил. Мурашки пробежали по коже от соприкосновения с мощной стихией, от понимания, насколько весь этот дворец удивителен: ведь здесь должна властвовать вода, но благодаря чарам она бессильно бушует снаружи, не нарушая незримую преграду. Цирцея вынула руку: та была сухая. — Красивая магия, — искренне выдохнула Цирцея, вновь и вновь пытаясь различить отдельные плетения, позволившие создать такое чудо посреди моря. Сила моря давила на плечи, но отнюдь не грозно и неумолимо, а приветливо, как будто давно ждала этой встречи. Соль на губах почти не горчила, наоборот, дарила легкость и обещала поддержку и спокойствие. Гармонию. Голова кружилась уже от ощущения того, что столь близкие ее натуре силы оказались на расстоянии вытянутой руки. Цирцея вновь коснулась мягкой водяной стены и улыбнулась. — Спасибо. Только будь осторожна, здесь глубоко и высокое давление, — предупредил бог, а Цирцея перевела на него удивленный взгляд. Это магия Посейдона лишила ее дара речи, заворожила изяществом и силой. Это его воля не позволяла морю затопить дворец. Такое открытие отозвалось в Цирцее непонятным волнением без примеси страха. — Я позвал змея, он скоро приплывет, — в голосе бога слышался интерес, будто он ставил какой-то опыт. Вдруг слабый свет померк, заслоненный гигантской тенью, и прямо перед ними возникла длинная морда с шестью горящими глазами-точками. Гибкое чёрно-голубое тело обернулось вокруг башни, не пересекая грань с воздухом, а раздвоенный язык одним движением скользнул по предплечью Цирцеи. В реальности морской змей оказался еще более поразительным, чем на барельефе. — Он так здоровается, — объяснил Посейдон. — Не бойся. Цирцея и не думала одергивать руку даже при виде клыков толщиной с два ее пальца. Змей, очевидно, счел знакомство состоявшимся и подставил чешуйчатую морду. На ощупь он был жестким, а края чешуек чуть цеплялись за пальцы. — Хороший мальчик, — ласково сказала Цирцея и почесала змея под подбородком. Там кожа оказалась мягкой и бархатистой, змей подался вперёд, его хвост дернулся, а поверхность пошла рябью от низкого вибрирующего звука. — Он урчит? — восхищению Цирцеи не было предела. — Похоже, ты ему понравилась, — с долей удивления констатировал Посейдон. — Он мне тоже, — Цирцея продолжила нежно поглаживать змея. Он подставлял то шею, то живот, то вновь морду, а в какой-то момент резко взмыл вверх, махнув по руке похожей на хвоинки гривой, сделал несколько петель в воде и вновь очутился перед Цирцеей, но уже с перевернутой мордой. — Он хочет поиграть? — Цирцея забрала ладонь: разыгравшееся животное могло начать кусаться. — Да. — А как с ним играть? — Обычно в догонялки, ты его разве что погладить можешь. — Вот как? — с лёгким разочарованием вздохнула Цирцея. — Мячики не приносит? И, — она исподтишка покосилась на улыбавшегося Посейдона, и странное предположение проникло в мысли, — вы с ним сами играете? — Мячики? — мягкий рокочущий смешок прокатился по площадке башни. — Это какого же размера должны быть мячики, чтобы ему было удобно? Надо подумать, — бог взглянул в ответ открыто. — Я иногда играю, да. Кажется, Посейдон вознамерился совсем разрушить представления Цирцеи о богах: фантазия отказывалась представлять сурового и жестокого владыку морей, плавающего в догонялки со змеем. От удивления Цирцея вновь протянула руку — и ее даже не укусили. Гигантская морда послушно легла в ладонь. — Ты замечательный, — пробормотала Цирцея змею, пряча внезапное смущение. Цирцея чувствовала волнами расходившееся от бога довольство. Это странное ощущение: будто тело погрузили в теплую воду и ласково покачивают, держат на плаву, и можно полностью расслабиться, довериться могучей стихии. Внутри поднималась радость: как дочь океаниды Цирцея должна быть счастлива от того, что вызвала улыбку Посейдона. Цирцея даже на секунду захотела склонить голову на его плечо и просто покориться. Пусть делает, что угодно, раз рядом с ним царят покой и умиротворение. Ужас накрыл Цирцею: это не ее мысли и желания! Какая покорность, какое стремление угодить? Неужели ей достаточно пары ласковых фраз, аккуратности в движениях и простых слов о непричинении боли, чтобы расслабиться в руках бога? Не обычного бога — Посейдона, хуже которого, по словам Гекаты, только Зевс. Змей почувствовал беспокойство Цирцеи и нервно мотнул хвостом, вызвав россыпь брызг, которые тотчас исчезли. — Извини, дорогой, я задумалась, — она вернула внимание змею, успокаивающе погладила шипастую шею. — И почему мне кажется, что тебя не змей сейчас напугал? — испытующе прищурился Посейдон, прижав Цирцею чуть ближе к своей груди. — Я не испугалась, я просто задумалась, — упрямо повторила Цирцея. Остатки гордости не позволяли произнести признание, которого так ждал бог. — Разумеется. Посейдон опять отступил, не стал ни на чем настаивать, а Цирцея почувствовала себя маленькой птичкой в когтях сытого, но по-прежнему грозного и внимательного хищника. Он играл с ней, зная, что сильнее, что внушает ужас, что может перечеркнуть ее жизнь одним небрежным жестом. Цирцея лишь на несколько секунд зажмурилась, скользя ладанью по чешуе. Она жалела о том, что не имела возможности обнять змея за шею, прижаться к его боку, чтобы не чувствовать себя такой одинокой и потеряной в бесконечно красивом и поразительном, но чужом дворце. Какое-то время Цирцея молча гладила змея, потом, видимо, ему надоело висеть в воде почти без движения, он лизнул на прощание ее руку и скрылся в глубине. — Спасибо, — Цирцея заглянула в глаза Посейдона, — что позволили мне увидеть его. Он великолепный. И вновь удовлетворение бога растеклось вокруг ласковым прибоем, подтачивая волю. — Я не думал, что ты, правда, отважишься. Но, похоже, тебе нравится меня удивлять, — он улыбнулся. Цирцея смешалась. Она совершенно точно не хотела разжигать интерес Посейдона к себе — в чем бы тот ни заключался. Кажется, ей стоило придержать язык и не давать богу поводов лишний раз заострять на ней внимание. С другой стороны, прогулка, скорее, была приятной, Посейдон рассказывал увлекательно, а знакомство с морским змеем и вовсе вызвало тихую радость — впервые с тех пор, как погибли дочери Цирцеи. Вся ситуация рождала растерянность, а вместе с ней — беспомощность. Цирцея хотела забиться куда-нибудь подальше в угол и думать-думать-думать, пока все части головоломки не сойдутся. Посейдон дал ей время: нес куда-то молча, хотя Цирцея по-прежнему ощущала его тяжёлое любопытство. Что ему, властителю океанов, дочь Гелиоса? Они зашли в большой высокий круглый зал, опоясанный журчавшим ручьем. Посередине стояли столы с разнообразными яствами: Цирцея не назвала бы и половины. Вокруг красовались изящные клисмосы и клинии, а перед центральным столом возвышался мраморный трон с изображением трезубца на спинке. Из скульптур дельфинов возле стен струилась вода — Цирцея с наслаждением поняла, что та не соленая, а чистая, питьевая. Значит, магия по каплям возвращалась, а с ней по каплям возвращалась и уверенность в себе. «Уже скоро я смогу услышать моих дочек», — с предвкушением улыбнулась Цирцея, когда Посейдон укладывал ее на клинию. Видимо, бог принял ее радость на свой счет, потому что его лицо озарила ответная улыбка, а взгляд вспыхнул чуть ярче. Цирцее даже стало немного неловко от такой реакции, хотя она и сомневалась в искренности бога: не мог же он желать, чтобы она была счастлива. Тем не менее морить голодом Посейдон точно не собирался: столы ломились от разных блюд: помимо знакомых уже супа и желе, а также обычной земной пищи там красовалась различная рыба, и запеченная, и жареная, и отварная, и, кажется, даже сырая, водоросли с рыбой и без, в виде салатов, супов и отваров и совсем уж непонятные беловатые кружочки, напоминающие маленькие, полупрозрачные жемчужины. Услужливые нереиды были готовы подать, что угодно, и пояснить, что они подали. Аппетит так и не появился, однако извечное любопытство подняло голову и потребовало попробовать всего понемногу, ведь это интересно и совсем не сложно. — Что это такое? — спросила Цирцея, указав на кружочки. — Яйца осьминогов, госпожа, — ответила нереида, поднося тарелку поближе. Яйца осьминогов лежали на темно-бордовых листьях водорослей и источали легкий солоноватый аромат. Скользкий дрожащий шарик лопнул во рту и растекся по языку неожиданно сливочным и нежным вкусом, в то же время сохранившим морской дух. Цирцея задумчиво провела языком по зубам, а затем потянулась за еще одним яйцом под веселым и одобрительным взглядом Посейдона. — Салат с икрой морских ежей, — ей уже поднесли другое блюдо с россыпью ярко-оранжевых маленьких бисеринок. — Очень помогает для восстановления сил, — нереида странно захихикала, бросив быстрый взгляд на бога. Прилива сил Цирцея не заметила, однако салат ей понравился. Затем следовала рыба: тунец, форель, палтус, минтай, треска, лосось, скумбрия… Вареная, жареная, запеченая, с гарниром и без, теплая и холодная, жесткая и тающая во рту, соленая, острая и нет. Цирцея давно так не наслаждалась едой, давно не пробовала ничего нового. «Надо бы узнать рецепты», — подумала она, на мгновение забыв о том, что пленница, что здесь недобровольно, что ей больше некому готовить. Посейдон смотрел на нее все так же довольно — и, пожалуй, Цирцее стоило бы начать опасаться, что он откармливал ее, чтобы потом съесть, как ту рыбу на его тарелке. Впрочем, даже для богов подобное было бы чересчур, и Посейдон выглядел в этот момент слишком мирно и безобидно, что, казалось, его цель совсем в другом. — Что тебе больше всего понравилось? — спросил бог, когда слуги унесли блюда, чтобы вернуться с десертами. Цирцея задумалась, перебирая длинную череду блюд. — Филе мерлузы и яйца осьминогов, пожалуй. Хотя салаты тоже. Гребешки с водорослями и земляникой были хороши. А, — она неуверенно взглянула на Посейдона и поинтересовалась не только из вежливости, но и из любопытства, — что вы любите? — Простую кухню, например, рыбу на вертеле или походную уху, — настроение бога едва уловимо изменилось, тень мимолетно прошла по лицу. — Но редко такое ем, все-таки не по статусу. Цирцее показалось, что она случайно увидела больше, чем следовало. Но Посейдон ведь не стал бы доверять ей что-то слишком личное для него? Его лицо, мужественное, суровое, словно высеченное из мрамора, не могло демонстрировать ей истинные эмоции? Тем более почти незаметную, тут же испарившуюся грусть? Уже в следующую секунду Посейдон вновь острозубо улыбался, пока слуги расставляли вазочки с чем-то сладким и подливали ему вино, а Цирцее отвар. Она оглядела десерты почти с ужасом: в животе уже разливалась ленивая сытость и больше ничего не хотелось, однако не попробовать Цирцея не могла, раз представилась возможность. К счастью, вариантов было не так много: уже знакомое зеленоватое желе, желтые дрожащие комочки, в которых Цирцея опознала медуз, и морские фрукты, как оказалось, кисло-сладкие. — Приказать принести следующую порцию? — когда Цирцея все перепробовала, осведомился Посейдон. — Я уже наелась, спасибо, — чуть встревоженно отозвалась она, не желая вновь договариваться с любопытством. Казалось, больше в нее просто не влезет. Посейдон рассмеялся, встал со своего места и взял Цирцею на руки. — Я шучу, не переживай так. Если ты чего-то захочешь, прикажи Фелии, она передаст на кухню. Цирцея кивнула, обвивая руками каменную шею. Она не спросила, куда он ее нес на этот раз, но понадеялась, что в комнату. По ощущениям, скоро должен был зайти лекарь, и Цирцея не хотела давать ему поводов позубоскалить и лишить ее доступа к травам. — Я удивлен, что до сих пор ни один бог или герой не требует от меня ответа за твое похищение, — вдруг заговорил Посейдон с легкой иронией, — лишь твой брат молит о милости. Где же твой муж? Цирцея испуганно замерла. Перс? «Зачем он лезет, мы же обо всем договорились! — раздражение смешивалось с беспокойством. — Глупый, глупый, ну зачем?» — Простите, владыка Посейдон, — поспешила извиниться Цирцея. — Надеюсь, мой брат вам не сильно докучает? Прошу, не сердитесь на него, он всего лишь… — Я не злюсь, мне молятся каждый день, твой брат — один из многих. Но мне интересно, почему только его волнует твоя судьба? «Геката ничего не делала, — поняла Цирцея. — Она, действительно, оставила меня. С другой стороны, а что она может сказать Посейдону? Чем может помочь? Она не вмешалась раньше. Не сказала, чем закончится встреча с циклопом. Ей неважно, что со мной и где я. Считает ли она меня мертвой? Думает, что меня пытают? Или даже не смотрела на меня, не знает, настиг ли нас Посейдон?» Безразличие наставницы ранило. Ранило почти так же, как смерть дочерей, ведь у Цирцеи и оставались-то дочери, два брата и Геката. И лишь на Гекату можно было опереться. — Я не нужна никому, — голос не дрожал, руки на чужой шее не напряглись. — Только дочерям и братьям, но они не будут вас беспокоить. Мужа у меня нет, — добавила Цирцея, вспомнив изначальный вопрос. — Но есть дочери? — Названые дочери, нимфы моего острова, — тоскливо сжалось сердце: самые родные и любимые девочки были бесконечно далеко. — Ты же не давала клятву хранить девственность, верно? Иначе носила бы одеяние жрицы? — продолжал допрос Посейдон. Цирцея была жрицей Гекаты. Долгие годы верно служила ей. Геката не лишала жриц «мирских удовольствий», а от Цирцеи не требовала и соблюдения формальных традиций — лишь преданности и беспрекословно исполнения приказов. Цирцея вспомнила нежные касания, маскировавшие жестокость и жажду контролировать. Вспомнила единственную любовь, обернувшуюся кошмаром, оставившую выжженную пустыню на месте души. Липкие взгляды и многозначительные ухмылки, тянувшиеся следом, куда бы она ни попала. Пусть Цирцея и была дочерью Гелиоса, она оставалась женщиной. Слабой, как все думали. — Я очень сожалею, что не принесла этой клятвы. Посейдон нахмурился и замедлил шаг. — Почему? Те, кто поклялся оставаться девственницами, многое теряют в своей жизни. Моя племянница, например, всегда с таким кислым лицом, что даже странно, что ее растение это олива а не лимон, — усмехнулся он под конец, явно подразумевая Афину. — Я не люблю мужчин, — мрачно ответила Цирцея. — Они жестоки. Она могла бы многое добавить о ненасытности, жадности, жажде власти, о том, что мужчины опасны, а боги опасны вдвойне, однако прикусила язык. Судя по сведенным бровям Посейдону уже не нравились ее речи. — Неужели кто-то обидел столь прекрасный цветок? — Цирцея изумлённо поперхнулась. Это он ее так назвал? — К тому же у тебя ведь тоже есть коготки, — Посейдон чуть сжал руки. — Поэтому и есть, — поджала губы Цирцея, не желая развивать тему. Цирцея была жестока. Так говорили на Крите и, кажется, небеспричинно. Впрочем, Цирцея не раскаивалась. Она жила какое-то время при дворе критского царя, Миноса, приходившегося мужем ее сестре, Пасифае. Минос экономил на всем, в дворцовые лекари нанял зеленого мальчишку, которому можно было почти не платить — да что там, он был готов работать за еду, при этом из лечения умел делать кровопускание и какие-то неработающие притирки. Минос знал, что Цирцея хороша в лечении, и с помощью Пасифаи уговорил ее помогать, чуть ли не слезно молил не оставлять без поддержки его войска — ведь они воевали ради того, чтобы у ее сестры была безбедная и счастливая жизнь. Цирцея очень хотела верить в их любовь, хотела, чтобы сестра была счастлива за них обеих, ведь сама Цирцея отказалась от стремления создать семью. Она учила того мальчика — он оказался не то чтобы талантливым, но усердным — и всегда исцеляла критских солдат. Пока однажды они не явились ко Цирцее, тяжело израненные. Пока она бегала за зельями и помогала особо пострадавшим, они говорили между собой, и Цирцея поняла: они атаковали сдавшихся людей. Тех, кто сложил оружие и согласился на мир на любых условиях. Но солдатам хотелось развлечься, и они напали, не ожидая сопротивления. Те люди отбивались отчаянно, храбро, они из последних сил защищали жен и детей… Стратег приказал не щадить никого. Они оставили за собой выжженную землю, хотя могли договориться… Цирцея велела им убираться прочь. С ней пытались спорить, пытались презрительно указывать: «Делай свою работу, женщина, и молчи». Цирцее пришлось применить магию. Позже Минос требовал вылечить его лучших солдат, угрожал, что не даст видеться с сестрой — и Цирцея уступила. Она их вылечила. Получились абсолютно здоровые свиньи. С тех пор Цирцея окончательно уверилась в том, что мужчинам доверять нельзя. — Здесь тебе никто не угрожает, — Посейдон опять прижал ее к себе, вернув из неприятных воспоминаний в неприглядную реальность. — Зато много интересного. Цирцея бы поспорила: главная угроза несла ее на руках, но Посейдон не понимал или, скорее, делал вид, что не понимает, насколько он опасен. Цирцея ни на мгновение не верила, что он забыл ее проступок и ее последующую дерзость. Он угрожал потопить корабль ее брата — а теперь гордо демонстрировал свои владения, вел светские беседы, кормил завтраком и уверял в своей безопасности. Что же будет дальше? Какой станет его месть? Впереди замаячила дверь комнаты, и Цирцея обрадовалась. Она надеялась, что бог наконец оставит ее в покое, однако Посейдон уложил ее на кровать, а сам сел рядом. — Я хотел увидеть твои первые реакции, — улыбнулся он, поглаживая Цирцею по плечам. — Мне нужно уехать на какое-то время. Ты можешь ходить, где хочешь в пределах воздушной части, если что-то нужно, обратись к Фелии, она поможет. Новость была чудесной. Цирцея получила время. Сколько бы ни отсутствовал Посейдон, Цирцея могла спокойно общаться с дочерями, не боясь, что ее состояние не позволит. Лучше бы, конечно, он совсем забыл про нее: возможно, так и случится? Должно же Цирцее хоть раз повести? «Пусть найдет развлечение поинтереснее, пусть его дела затянутся», — мечтательно пожелала она. — Извините, а нет ли здесь библиотеки? — вслух смущённо спросила Цирцея. Если ей придется надолго остаться в этом дворце, пожалуй, стоило озаботиться тем, чтобы не сойти с ума от безделья. — Конечно, есть. Я распоряжусь, чтобы тебя пускали, — руки Посейдона скользнули по бокам, заставив Цирцею вжаться в кровать. «Он же уходил!» — Спасибо, — с трудом выдавила Цирцея. Посейдон хмыкнул. Наклонился. Цирцея малодушно зажмурилась, думая, напомнить ли о своем плохом самочувствии. Холодные губы коснулись лба в лёгком поцелуе. Цирцея удивлённо распахнула глаза, встречаясь взглядом с посмеивающимся богом. — Не скучай, — он погладил ее по голове и наконец вышел из комнаты.