Письмо 3. 13 апреля 1861 года. Около форта Самтер.

От твоей милой Флоренс

      Моя дорогая Берта, конечно же и я, и весь наш легион жив. Я понимаю, что тебе страшно, но ведь ты не хуже меня знаешь, что пятую когорту так просто не взять; у меня нет предположений, как греки делают это, но я уверена, что эти глупые мысли — их проделка. А потому не волнуйся: я, конечно же, вернусь в город.       Жаль, не могу передать тебе такие же хорошие вести о нашей битве. Смертные... Что с них взять. Они слишком боятся, что их жизнь прервется, как будто не окажутся все на полях Асфоделей, но сдать город так бездарно… Я пишу тебе, моя милая подруга, а перо дрожит в руке от гнева: Лупа бы не разорвала на части командира смертных, только потому что не захотела бы марать клыки о такую слабость.       Наш дорогой авгур говорит, что я излишне строга к смертному офицеру, но это он отказывался общаться со мной, лишь потому что я дама. А ведь мы пытались, мы говорили с ним, жаль лишь, что никто из нас не обладает такими же чудесными благословениями, как Моисей. Офицер оказался ещё большим кремнем, чем Эрнест.       Я никогда в жизни не сожалела, что моя матушка – Аврора, но как же мне грустно, что мне не досталось ничего, кроме полученных от Лупы знаний. Думается иногда, насколько бы проще строилось общение со смертными, если бы я могла чем-то неопровержимо доказать, что они обязаны меня слушать, чтобы не пострадать.       Знаешь, все время до битвы я снова вспоминала об Артуре. Сейчас бы нам очень помогли и его чудесный голос, и способности к управлению Туманом, даже если бы я оказалась в ссоре с близким другом. Греки знали, в кого стрелять. Варвары, настоящие варвары, не ценящие чужую жизнь: как могут люди, вечно говорящие нам о человеколюбии, так безжалостно убивать? Хотя и моя вина тоже есть, зачем я только позволила Артуру выйти тогда за пределы города?       А ведь греки снова свирепствуют. Будь здесь Артур, он бы смог разогнать смертных, но без него нам пришлось сражаться не в полную силу. Греков это не остановило. Они словно бахвалятся, пытаясь вынудить весь легион сражаться с ними, но они не сильно преуспели в своей цели: легион отступает из-за действий смертных, а не по своей воле, мы не понесли ни единой потери, и даже настроение легионеров не упало ни на градус.       Наши словно проснулись от долгой спячки — всё-таки нельзя держать римлян далеко от войны — и все шутят да веселятся. И мне хорошо смотреть на них: радостно, что не предстоит мне, как в предыдущую стычку, зализывать раны всему легиону, пытаясь их подбодрить. Да и действительно, чего страдать, когда этот порт не поможет нам, как помогали отвага и ум наших легионеров, а последние в полном здравии.       Мы отходим, но завтра должны достичь [здесь и далее прим. составительницы: текст зачеркнут, вероятно, Флоренс имела в виду Колумбию]. После битвы у меня на сердце спокойнее: греки не стали ни на каплю сильнее или продуманнее, они взяли порт, но за нами все ещё пол-Америки. И это греет мне сердце так сильно, что уже не хочется ничего: только бы увидеть тебя.       Надеюсь, что там, куда мы идем, будет хотя бы парочка пирожных, если не таких вкусных, как в пекарне Квилла, так хоть сколько-нибудь съедобных, и я смогу вообразить, что покупаю их нам, чтобы перекусить после учений легиона. И, пожалуй, накормить нашего дорогого авгура, который единственный все ещё излишне беспокоится из-за битвы.       Безмерно скучаю по тебе, моя любимая подруга.