2. Давай подождем

      — Тише! — растерянно шикает Джинн, вертя головой из стороны в сторону. — Если кто-нибудь услышит…       — Что в этом такого? — спрашивает Дилюк с улыбкой, и его голос прямо-таки сочится самодовольством. — Пригласить свою девушку на ужин — это не преступление.       Джинн снова шикает на него, а ее щеки наливаются предательским румянцем. «Свою девушку»… они встречаются уже больше двух месяцев, но ей по-прежнему непривычно это слышать.       В конце концов, Дилюк — звезда Ордо Фавониус, самый молодой рыцарь, возведенный в офицеры, а Джинн пока всего-навсего сквайр. Если об их отношениях станет известно, разве окружающие не решат, что она цепляется за него ради службы? Одно дело — друзья детства, а другое…       — Ты себя слишком накручиваешь, — вздыхает Дилюк, точно прочитав ее мысли, — но ладно. Настаивать не буду.       — Прости. Я приду, — обещает Джинн, награждая его виноватой улыбкой, и недовольное выражение тотчас исчезает. — Кэйа тоже будет?       — У него наряд вне очереди. Наверное, кто-то из старших офицеров опять застукал его в таверне после отбоя, — он тихонько посмеивается, и Джинн хочется возмутиться, что он несправедлив к своему брату — но ее губы предательски вытягиваются в улыбке, — так что будем только мы и отец.       Дилюк вдруг отводит глаза, смутившись.       — Что-то не так? — Джинн удивленно вскидывает брови. Неужто они с мастером Крепусом поругались?       — Тебе это не понравится, — честно предупреждает Дилюк и прежде, чем девушка успевает отреагировать на такую странную фразу, добавляет, — но отец, кажется, обо всем догадался.       Сложно ли сложить два и два, когда сын, столько лет вздыхавший по своей подруге детства, вдруг начинает ходить с таким загадочным и довольным лицом, точно выиграл в лотерею?       — И… как он отреагировал? — краска отхлынула от лица Джинн, но ее голос неожиданно спокоен и даже тверд. Весь орден в шутку зовет Джинн Рыцарем-Одуванчиком, но Дилюк знает, что она куда крепче, чем кажется на первый взгляд.       — Обижен, что я ничего ему не говорю, — парень тянется к ее лицу, чтобы погладить девушку по щеке, но в последний момент все-таки осекается. К сожалению, они все еще посреди штабного коридора, — но все равно рад.       Собственно, потому и донимал сына две недели кряду, чтобы тот пригласил Джинн поужинать на винокурне — «как в старые добрые времена». Конечно, они выросли вместе, и Крепусу нравилась подруга его сыновей, но он никогда прежде так не усердствовал.       Джинн хмурится — между ее бровей пролегает складка, — и Дилюк решается мягко коснуться ее плеча.       — Весь Мондштадт знает, что для тебя служба на первом месте, — он произносит это, чтобы подбодрить девушку, но на дне его алых глаз тлеют угольки искренней обиды.       Для Джинн служба стоит выше всех и каждого — и он, к сожалению, не исключение.       Сам виноват, что влюбился в нее такую.

***

      Джинн постепенно расцветает, и окружающие не могут этого не замечать. Но никаких обвинений в ее адрес, конечно, не звучит — все твердо убеждены, что девушку так преобразило долгожданное и заслуженное посвящение в рыцари.       Так считает даже сам Дилюк, как бы горько ни было это признавать — а потому очень удивляется, когда во время одного из совместных патрулей Джинн вдруг целует его в щеку.       Да, они при исполнении, и да, для Джинн ее долг перед Мондштадтом по-прежнему на первом месте — но это самое первое место он теперь делит с молодым офицером, что смотрит на Джинн ошалевшими от счастья глазами.       Его взгляд обжигает девушку сильнее, чем пиро-маг бездны, с которым они сражались всего пару минут назад.       — Ты же уже знаешь, — произносит Дилюк, стараясь казаться спокойным (получается у него из рук вон плохо), — что я люблю тебя?       — Только если ты знаешь, что я тебя — тоже.       Когда Дилюку дали звание младшего офицера, он решил переехать с винокурни и снял себе небольшую квартиру в городе. Кэйа к тому времени уже год как жил в штабе Ордо Фавониус и, хотя регулярно попадал на дополнительные дежурства из-за комендантского часа, даже не заглядывался на гостевую спальню.       Джинн, знавшую, как сильно Кэйа ценит собственный комфорт, это всегда удивляло. Как-то за чаем она поделилась этим забавным наблюдением с новой библиотекаршей Лизой, и та не только не удивилась, но даже посмеялась над недогадливостью самой Джинн:       — Очевидно же, что эта комната предназначена не для него.       «Что в этом очевидного?» — спросила тогда Джинн, но Лиза только улыбнулась и вдруг предложила на выходных съездить в Ли Юэ, чтобы вместе походить по магазинам.       Какое-то время спустя, сидя утром на кухне в той самой квартире, Джинн любовалась спиной Дилюка, разливающего по чашкам свежий кофе, и вопрос отпал сам собой.              Ее повседневные вещи как-то незаметно перекочевали из особняка матери в шкаф в спальне Дилюка, а ее служебные бумаги — на стол во второй комнате.       Все действительно было очевидно.       Все было очевидно, когда они вместе уходили с работы и вместе приходили, когда вместе ходили за покупками и готовили. Все было очевидно, когда после очередного совместного ужина Дилюк привычно предложил ей остаться, и она согласилась.       Спать в его рубашке было не так привычно, как в его постели, но это уже мелочи.       Со временем Дилюк даже перестал просить, чтобы она осталась — это и так было очевидно.       — Наверное, мне проще переехать к тебе насовсем, — пробормотала она, когда Дилюк поставил перед ней чашку кофе и опустился на стул напротив.       — А? — он поднял на нее удивленный взгляд. — Я думал, ты уже здесь живешь.       В груди у Джинн разлилось приятное тепло, а щеки покрылись легким румянцем.       — Я не плачу за аренду, — проворчала она, чтобы скрыть смущение, — так что не считается.       — Моего жалования вполне хватает, — пожал плечами дилюк и прежде, чем Джинн успела возразить, добавил, — тем более ты всегда говорила, что лучше будешь тратить деньги на благотворительность, чем на себя.       Вместо ответа Джинн перегнулась из стол и поцеловала его.       На примере своих родителей Джинн видела брак, который, несмотря на общие цели, оказался огромной ошибкой. Но они с Дилюком были совсем другими — они по-настоящему друг друга понимали.              А раз так, могло ли что-либо их разлучить?

***

      Мастер Крепус умер неожиданно. Конечно, ведь это несчастный случай, а не болезнь. Почти мгновенная смерть вместо угасания.       Джинн знает, что эти слова вряд ли послужат Дилюку утешением — но в любом случае даже не успевает их высказать.              — Его убили, — произносит он, с силой сжимая плечи Джинн. Его сотрясает мелкая дрожь, а взгляд горит болью со всполохами безумия. — Это не случайность, это убийство!       Его голос срывается на крик, но Джинн не пугается и не вздрагивает — вместо этого она крепко обнимает Дилюка и прижимает к себе. Они обязательно со всем справятся, они должны будут справиться, они…       Они не справляются — это становится понятно через два дня после похорон мастера Крепуса, когда в кабинет Джинн вдруг влетает Кэйа:       — Почему ты мне не сказала?!       — Не сказала о чем? — Джинн поднимает от бумаг красные от усталости и от слез глаза. Дома она вынуждена держаться, чтобы не бередить раны Дилюка, но на работе, разбирая бумаги, так или иначе имеющие отношение к смерти его отца, сдержаться у нее не выходит.       — Что Дилюк уезжает!              — Он… что?       Джинн отпрашивается с работы пораньше и спешит домой. Пока она дрожащей рукой ищет ключи в карманах рыцарской накидки, Дилюк сам открывает ей дверь. Лицо у него мрачное — он совсем не похож на того юношу, который фехтовал с ней на винокурне и варил ей кофе. Не тот юноша, которому она каждое утро собирала волосы в высокий хвост, и не тот, кого она целовала каждую ночь.              Перед ней не младший офицер Дилюк — перед ней мастер Рагнвиндр, незнакомец без рыцарских эполетов и глаза бога.       И его собственные глаза — они тоже больше не его. Они потухли, выгорели дотла две ночи назад.       Джинн, утопающая в заботах о Мондштадте, опять поставила на первое место город, а не его. Потом, когда он уедет, и ее друзья будут его в этом винить — она скажет, что сама во всем виновата. Что не справилась.       Но это будет потом, а сейчас…       — Ты уже знаешь, — произносит Дилюк, как будто это вопрос, но они оба уже знают ответ.       — Я надеялась узнать это от тебя, — произносит Джинн беспомощно и виновато.       — Я тоже, — соглашается он, по привычке помогая ей снять рыцарское пальто, но на его лице вдруг мелькает тень отвращения, когда он касается ткани, — надеялся, что ты узнаешь от меня.       Он все для себя решил еще до похорон — обдумал и взвесил, и даже успел подготовить бумаги, чтобы оставить винокурню на управляющего. Он только не придумал, как предложить Джинн уехать вместе с ним — но это и не нужно.       Она не поедет, и очевидность этого ранит их обоих.       Дилюку уезжать рано утром — им обоим не помешало бы выспаться, но вместо этого они лежат на кровати, переплетясь конечностями, и говорят о прошлом. О черепашках, которых держали в детстве, о том, как играли в прятки на винокурне, о том, как недавно Джинн поймала букет на свадьбе сестры Джиллианы. В этих воспоминаниях бродят призраки Крепуса и Кэйи, но на несколько часов до рассвета можно притвориться, что это не ранит.       Они не произносят слова «прощание», но это оно и есть.       Дилюк не посмел попросить Джинн уехать вместе с ним, а она не посмела попросить его к ней вернуться.

***

      Через месяц после отъезда Дилюка, когда приходит время платить за квартиру, Джинн с удивлением узнает, что все счета по-прежнему выписывают на его имя. Это вселяет в нее хрупкую надежду, что уехал он ненадолго.       Лиза и Кэйа в это не верят, но Джинн их не слушает — она с новыми силами погружается в работу, которую ей постоянно подкидывает новый магистр ордена Варка. Смерть мастера Крепуса стала спусковым крючком для настоящей лавины расследований, скандалов и кадровых чисток, и, пока все рыцари пребывают в ужасе от сверхурочных, Джинн радуется, что желание Дилюка, пусть и с опозданием, начинает сбываться.       Через три месяца после отъезда Дилюка Джинн получает официальное звание старшего офицера и неофициальное — заместителя магистра.       Через пять месяцев после отъезда от него приходит письмо.       — Не верится, что у тебя находится время, чтобы скучать по Дилюку, — Кэйа устало растянулся на скамейке, вполглаза следя за маленькой белокурой девочкой, играющей у бортика фонтана. Недавно Алиса назначила их с Джинн опекунами своей драгоценной дочурки, и с того дня он забыл, что такое отдых.       — Твой брат не вернется, если не будет знать, что его кто-то ждет, — произнесла Джинн, погладив лежащий у нее на коленях томик «Меланхолии Веры». Вместо закладки в книгу было вложено письмо, — к тому же после отъезда магистра Варки бумажной работы стало гораздо меньше.       Кэйа только насмешливо прищелкнул языком и снова переключился на Кли — она перегнулась за бортик фонтана, и теперь мыла ладошки в воде. Все еще ничего криминального, но его интуиция уже била тревогу.       — Поэтому Алиса доверила нам опеку над Кли — чтобы обеспечить работой «в полях», — хмыкнул он и медленно поднялся на ноги. — Если бы Дилюк не уехал…       Если бы Дилюк не уехал, вторым опекуном наверняка был бы он. Да что там опекуном — не исключено, что у них с Джинн появились бы свои дети.       Кэйа не произносит этого, но лицо Джинн все равно мрачнеет — она понимает, о чем он молчит.       — Давай… не будем об этом, ладно? — она натянуто улыбается, а пальцы, сжимающие книгу, белеют. — Давай подождем.       Два года спустя он по-прежнему пишет ей письма. Эти письма не о любви, эти письма почти ни о чем — она не знает, где он, как он и когда вернется; она не знает, когда придет очередное письмо и придет ли вообще — но она знает, что может жить, а не только выживать от письма до письма. Она все еще живет в квартире, которую он снял — или упорно делает вид, ведь она теперь действующий магистр и нередко ночует на работе.       По утрам она пьет чай с Лизой, по вечерам сидит с Кли иногда вместе с Кэйей, иногда вместо него. У нее налажен быт, связи с людьми и работа — в ней больше нет зияющей дыры, что Дилюк оставил после себя, когда так внезапно уехал на другой конец Тейвата.       Она заканчивает очередное письмо для него, в котором вместо адреса получателя проставлен шифр из предыдущего его письма, но не спешит его отправлять.       Она устала ждать, когда он вернется, устала ждать, когда она его поймет. Всем вокруг очевидно, что Дилюк уже не вернется в Мондштадт.       Джинн ни разу не очевидно, но она устала.       Дилюк возвращается в Мондштадт три года спустя — когда она перестает его ждать.