11. Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю

На меня небо падает, не на что опираться, Наши крылья вырастут, да, но не оперятся. *** июнь 1998 года, Нора — Миона, ты просто обязана помочь нам с гномами! — голос Джинни доносится из коридора. Гермиона уже не уверена, так ли хорошо, что она делит комнату с ней. Хотя с кем ещё? С Роном, который до абсурдного часто неуклюже намекает ей на переезд в его спальню? Ну уж нет, Гермиону передёргивает от одной только вероятности такого соседства. Настолько, что она намеренно не занимает и одну из свободных спален Норы: старую комнату Перси, к примеру. Нет, с подругой рядом как-то спокойнее. Не зайдёт ни один незваный гость… Если не считать самой Джинни. — Я хотела немного побыть одна, — неуверенно признаётся Гермиона, еле отрывая голову от подушки. Слова вязнут в горле — как густой сироп. И почему она испытывает неловкость? Почему стыдится своих самых обыденных потребностей в личном пространстве и отдыхе? У неё нет сил даже подняться, так откуда взяться энергии на общение и уж тем более на работу в саду? Дьявол, да если бы на неё сейчас падал небесный свод, Гермиона не нашла бы сил поднять руки, чтобы удержать его. Нет, она бы, наоборот, расслабилась, чтобы утонуть в лёгких пушистых облаках. Интересно, откуда у неё эта уверенность, что облака мягкие? Откуда предчувствие, что они не раздавят её своей массой? — Да сколько можно валяться? Святая Моргана, я тебя не узнаю! — Джинни наконец заходит в комнату, и её голос раздаётся ещё ближе и громче, режет как нож по стеклу, отчего Гермиона невольно морщится. — Клянусь, тебе давно пора взбодриться, ты постоянно вялая! Иначе не заметишь, как лето пролетит! Вообще-то Гермиона мечтает, чтобы лето скорее закончилось. С приходом осени школа станет для неё возможностью нового старта. Наверное. Ну, или как минимум знакомым пространством, в котором работают свои давно заученные правила. Им так просто следовать — механически, как робот. Делаешь уроки, получаешь баллы, ставишь перед собой крошечные цели и, самое главное, не чувствуешь себя бесполезной. Мало кто знает, но осознание собственной ничтожности разъедает изнутри. Гермиона знает. — Я лучше помогу Молли с обедом, ладно? — с этими словами она всё же поднимается с кровати. Нет уж, Гермиона совершенно точно не станет тратить свою ослабевающую магию на разборки с садовыми гномами. Бытовые чары, впрочем, тоже не стоят у неё на повестке дня. Но ведь всегда можно устроиться за столом и помочь руками, а Молли спишет это на старые маггловские привычки. Никаких рисков быть раскрытой, удобно. — На улице такое солнце, а ты собираешься торчать на кухне? — Я устала, Джинни. — С каких пор ты превратилась в одну из тех, кому лишь бы лежать на шезлонге? Честно говоря, Гермиона ни разу не лежала на шезлонге: они с родителями предпочитали активный городской отдых, а то и вовсе катались со склонов в горах. Но если бы она выбирала между гномами и пляжем… Может, зря она не ответила Виктору на его недавнее письмо? Он определённо намеревался пригласить её в Болгарию на всё лето. Звучало бы сказочно, если бы к слову «лето» не нужно было добавлять мерзкую приписку — «послевоенное». Послевоенное лето, послевоенное счастье, послевоенная любовь. У Гермионы есть только послевоенное существование. Да и с ним она справляется неважно. Когда они с Гарри и Роном прятались в лесу посреди зимы и едва могли найти что-то для пропитания, Гермиона и подумать не могла, что всё сложится так. Что ей будет сложнее в мире без Волдеморта, в уютном доме в окружении близких людей. На последнем сеансе целитель разума предположил, что причина её ментального недуга в нехватке адреналина. Если ты привык быть на волоске от смерти каждый день — спокойное существование не для тебя, а оттого и бессонница, и проблемы с аппетитом. Как будто и весь мир вокруг, и мир как противоположность войне — ловушка. С одной стороны, Гермиона боится, что силы вернутся к ней только с риском умереть. С другой — уверена, что целитель ошибается. Нет, она ни за что больше не поставит свою жизнь на кон, не станет брать на себя ответственность за решение нерешаемых задач. Она точно не планирует бегать по лесу и незаконно проникать в Министерство. Но, если честно, лежать на шезлонге она тоже не хочет. Она мечтает иметь силы и желание с него встать. *** сентябрь 1998 года, Лондон, Сохо Гермиона лежит у бассейна, глядя на выходящего из воды Теодора. Он всё такой же загорелый, как в тот день в поезде, а она всё такая же нездорово бледная. И лучше бы она не обращала внимание на то, как его подтянутая фигура привлекает взгляды холёных женщин в брендовых купальниках. Хотя чего она ожидала от подобного места в Сохо? Эти женщины здесь — закономерность. А Гермиона — случайность. Впрочем, Теодор спланировал всё идеально: для Гермионы провели персональную тренировку по пилатесу, он за это время десятки раз пересёк бассейн, а потом для них организовали парный сеанс массажа. И вот — она просто отдыхает у бассейна, вытянувшись на шезлонге. В руках что-то вроде клубничного смузи, и это по-настоящему вкусно. — Вечеринка начнётся в семь, — напоминает она, когда Теодор подходит, капая на неё водой. — Хочешь сказать, мы планируем прибыть минута в минуту, как на трансфигурацию? — Это называется пунктуальность, Теодор. Пунктуальность — это то, за что она в состоянии ухватиться даже в самое сложное время. Знакомое и понятное. — Тебе здесь не нравится? Конечно, он сразу замечает её лёгкую нервозность, которую вряд ли уловил бы другой, кто угодно. И Гермиона не находится с ответом. Сегодня вместо того, чтобы раскладывать эмоции по полочкам, она позволяет им поглотить себя. Окунается в них так же, так Теодор в прохладную воду. И… И что, ей признаться, что она сравнивает себя с другими женщинами и чувствует себя недостойной, неподходящей для такого места? — Всё прекрасно, — в целом она не обманывает. Почти. — Наверное, массаж слишком меня разморил. — Разморил? И поэтому ты так напряжена? Сжимаешь стакан, словно хочешь разбить, — он садится на соседний шезлонг, набрасывая на плечи полотенце. — Расскажи мне, принцесса. — Они все на тебя пялятся, — шепчет она. — Ты ходишь тут как чёртов греческий бог. — Раз уж ты позволяешь себе быть Афродитой, почему я не могу? — он отшучивается, как всегда. — Я не... — Гермиона запинается. — Ты привлекаешь внимание, Теодор. Слишком привлекательный, — она надеется, что игра слов чуть смягчит её реплику. Так глупо, что она постоянно ревнует, и каждый раз совершенно без повода: то к девушкам, с которыми Теодор был до неё, а то и вовсе к случайным магглам. Самой себе Гермиона напоминает карикатурного тирана-мужа, который запрещает супруге оголяться на людях. Это могло бы быть смешно, но в реальности совсем не веселит. — Мне сбегать быстренько побриться налысо или наколдовать себе фурункулы? — Теодор даже не понимает, что речь не столько о причёске и лице, сколько обо всём остальном. — Нет! — Гермиона возражает резко, словно он всерьёз. — Я вообще-то тоже любуюсь. — Тогда наколдовать фурункулы, которые будут видны всем, кроме тебя? — он находит выход так быстро, что Гермиона теряется. Теодор так уверенно предлагает решения, словно жизнь — это не испытание, а пустяковая головоломка, которую можно разгадать за три секунды. — Боже, а бывает ли такое, что ты не можешь подобрать слов? — Иногда молчание выгоднее, но редко, — он пожимает плечами, явно не намереваясь развивать тему. — Схожу за напитками? — Только не снимай полотенце! — шутит она, глядя на то, как он удаляется в сторону бара. В моменты, когда они с Теодором остаются один на один, Гермиона чувствует себя невероятно красивой. Всегда. То, как он смотрит на неё своими глазами цвета хвойного леса, как улыбается только ей, показывая одновременно и резцы, и ямочки на щеках. Всё это — как подтверждение её исключительности. А она ведь никогда не считала себя избранной. Не врала и не приуменьшала, когда скромно называла себя лишь свитой. И теперь, стоит Теодору отойти от шезлонга, Гермиона сразу переключает внимание на тех длинноногих девушек, что устроились напротив, по другую сторону бассейна. И плевать, что за всё время Теодор на них даже мельком не взглянул. — Я ведь обещал угостить тебя шотами. Помнишь? — Он возвращается быстро, с парой наполненных стопок и трубочками. — Здесь, в спа? — Гермиона смотрит на него со скепсисом. — Бассейн напомнил мне об Эквадоре. Я много плавал там. И ещё больше пил. Не то чтобы там было много дел поинтереснее, поэтому... — В Хогвартсе не помешал бы бассейн. Чёрное озеро неплохо, но разве что для купания в декабре, верно? — Абсолютно. И разве что при наличии огневиски. — Кстати, как дела у Забини? — интересуется Гермиона, не сводя глаз со стопок. Она прекрасно помнит ту историю об их споре и о том, кто именно проиграл. — Блейз в Италии, у него там свой виноградник. В письмах в основном занят хвастовством, — Теодор усмехается. — Впрочем, я плачу ему тем же. — И чем же он хвастается? — Возомнил себя великим сомелье. Хотя он всего лишь скупает редкие бутылки на деньги своей матери. Вернее, на деньги бывших мужей своей матери. — А чем хвастаешься ты? — В основном... тобой. Я превратился в того самого друга, который только и делает, что болтает о своей девушке, жуть, — Тео наконец садится, протягивая ей шот. — Так как? Я даже взял эту маггловскую штуку, — он показывает ей зажигалку. — Ты ведь не против добавить огонька? — Я не люблю терять контроль, — Гермиона комментирует не столько момент с поджиганием коктейля, сколько собственно сам алкоголь посреди дня. — Ты можешь его потерять, ведь я с тобой. Клянусь, я не стану к тебе приставать. — Тогда я могу начать приставать к тебе, — она улыбается. — Ты ведь учитываешь эти риски? — В таком случае тебе тем более стоит выпить, принцесса, — и он разом поджигает оба коктейля, после чего они почти синхронно опускают трубочки в огонь и быстро опустошают стопки. Прохладный кофейно-сливочный вкус мешается с горячим цитрусовым, и губы Гермионы невольно расплываются в улыбке. А Теодор тянется к ней с почти невинным поцелуем. — А обещал, что не будешь приставать. — Это я ещё сдерживаюсь, — он лишь усмехается, отстраняясь. — Ты вся мокрая, — он смотрит, как влага с его тела осела каплями на её коже. Но Гермиону это ничуть не беспокоит, хоть она и не планировала плавать. — Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — она отвечает дерзко, чтобы спрятать смущение. — Чего не знаешь? Ну, ты пахнешь дороже, чем весь этот спа. — Это всё масла. — Нет, это всё ты, — Теодор улыбается. — Но я мог бы пройти курсы массажа и втирать в тебя эти масла хоть каждый день, если позволишь. — Разве тебе нужен дополнительный повод, чтобы касаться меня? — Гермиона глупо хихикает: громче, чем следовало бы. И явственно ощущает, как на неё подействовал один лишь шот. Некстати интересуется: — Что ты думаешь об алкоголе на вечеринке сегодня? — А что я должен об этом думать? — Гермиона отчётливо слышит в вопросе любопытство и желание подстроиться. Кто-то увидел бы в этом слабость, но она замечает лишь обратное — силу. — Судя по твоему тону, ты не чувствуешь себя достаточно уверенно среди гриффиндорцев, чтобы опрокинуть пару порций огневиски. И если я прав, то выскажусь однозначно против алкоголя сегодня вечером. Кто вообще пьёт на вечеринках? Только около полудня и только около бассейна. Очень безопасно, правда? У нас даже не было шансов устроить пожар, принцесса. Хотя с тобой так легко, что я бы и потушил его без усилий. — Я думала, с тобой легко всем, — шепчет Гермиона, сжимая край шезлонга. — Это не значит, что мне легко со всеми, принцесса. — Это удивительно: рядом с тобой я чувствую себя комфортнее, чем когда одна. Даже не верится, что когда ты в тот раз зашёл ко мне в купе... Знаешь, я была по-настоящему раздосадована. Ну, секунд тридцать, не больше. — Я надеюсь, в Эквадоре ты поймёшь, каково это — быть со мной действительно непрерывно, — Теодор хмыкает. — Осталось чуть больше месяца, готовься. — Приглашаешь меня в Эквадор? — удивляется Гермиона. — Ты упоминал лишь знакомство с твоим отцом. Я полагала, он в Британии. — Я был уверен, что говорил... — Редкий случай — Теодор выглядит слегка растерянным. — Так, давай немного резюмируем наши планы, принцесса? Сегодня вечером ты представишь меня своей толпе гриффиндорцев, это раз. После Хэллоуина я представлю тебя своей… Ну, не такой уж огромной семье, это два. И если ты выстоишь после встречи с моим стариком, то зимой нам придётся погостить в моём поместье в Уилтшире — так вышло, что его у нас не изъяли. Это три. И если ты выстоишь после визита в Нотт-мэнор, то мы уже будем вынуждены обручиться, ты ведь понимаешь? — М-м, то есть свадьба у нас будет весной, а первенца планируем к сентябрю? — она подыгрывает ему, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Не так быстро, принцесса. Сама же читала мне лекцию о важности контрацепции. Да и свадьба не раньше июля, иначе как ты собираешься готовиться к ЖАБА и планировать пышное торжество одновременно? Гермионе приходится балансировать на грани серьёзных тем и полушуток. В этом весь Теодор Нотт. И она знала, кого пускала к себе в купе. — Ты невозможен, знаешь об этом? — А ты невероятна. Теодор играет словами так, как мог бы играть и чувствами. И славно, что он выбрал первое. *** сентябрь 1998 года, Хогвартс — До начала ещё десять минут, — вездесущая Джинни преграждает им проход в гостиную, едва они успевают переступить порог. — Это называется пунктуальность, Уизли, — Теодор использует фразу Гермиону, оборачивая её против её подруги, отчего становится не по себе. — Ты слишком много о себе возомнил, Нотт. Несмотря на то, что они пришли раньше назначенного времени, все уже в сборе. Свободных мест нет, но Теодор без колебаний устраивается на мягком ковре у дивана, утягивая за собой и Гермиону. Он по-хозяйски тянется к напиткам, игнорируя и алкоголь, и её нелюбимый тыквенный сок, наливает им обоим что-то с виду ягодное. Гермиона делает глоток и старается расслабиться. Приятный эффект от шота и массажа давно выветрился, а предстоящий вечер только нагоняет стресс. Гермиона чувствует его кожей — неодобрение в адрес Теодора. Каждый второй здесь смотрит на него так, будто он принёс в гостиную труп гиппогрифа. В каком времени они застряли? Они — подростки, пережившие войну. Дети, хоронившие друзей ещё до того, как научились бриться. Они видели, как кровь стирает границы между факультетами, как опасность не спрашивает про цвета галстуков. И что теперь? Теперь они снова уютно устроились в своих условных гетто: гриффиндорцы здесь, слизеринцы там. Но мир куда сложнее, чем удобные чёрно-белые схемы. — Тебе не помешало бы расслабиться, — шепчет Теодор, не поворачивая головы. — Точно не хочешь виски? — Я полностью расслаблена, — врёт она, и тут же противоречит себе: допивает сок одним глотком и ставит бокал на пол с таким звоном, что сидящий рядом Невилл вздрагивает. — Дыши, принцесса, — Теодор накрывает её руку своей большой ладонью. А в чём, собственно, разница между ней и Теодором? Сейчас кажется, что сходств даже больше. После выпуска они оба поступят на стажировку в Мунго, а потом просто будут работать и развиваться. Гермиона смеет надеяться, что вместе. — Ты бы ещё Малфоя привела, — мысль прерывает голос Маклаггена. И вроде бы он раздражён не меньше неё. — Вообще-то Драко мой... друг, — говорит, хотя сама в это не верит. Несмотря на то, что они продолжают вместе тренироваться в небе, несмотря на то, что пару раз Малфой даже соизволил подсесть к ним в библиотеке и они втроём размышляли над заданием по древним рунам... Чёрт, несмотря на всё это, сколько бы вечеров они ни провели у камина за разговорами, он совершенно точно не хочет быть её другом. А Гермиона не привыкла навязываться. — Я не пригласила его не потому, что это не понравилось бы кому-то из вас. А лишь потому, что он отказался бы. Отказался бы, потому что мы с ним никакие не друзья. — По крайней мере, он лучший друг Теодора, — добавляет Гермиона для убедительности абсолютную правду, ту, в которую верит сама. И смотрит в зелень глаз того, что сидит рядом, аккуратно приобняв её за талию: в успокаивающем жесте, никак не в собственническом. — И я бы предпочла, чтобы вы не высказывались о нём в таком тоне. — Если твой парень дружит с Пожирателями смерти, это его выбор. Не наш, — не унимается Кормак. — Мы с Драко лучшие друзья с детства, — Теодор ловко включается в разговор. — Как думаешь, он получил метку в три года или в четыре? — Неважно, когда это произошло. Он Пожиратель. — А ты — идиот, — Теодор отвечает без агрессии, скорее задумчиво. — Мы ведь просто озвучиваем случайные факты, я правильно понял концепцию сегодняшнего вечера? — О, Годрик, ты всегда был таким клоуном? — Маклагген фыркает. — Нет, но я развиваюсь в этом направлении. Возможно, ты не в курсе, что такое развитие. Мне пояснить? — А нормально общаться ты вообще в состоянии? — Зависит от собеседника. Я привык разговаривать на равных, но прямо сейчас не готов опуститься до твоего уровня, прости, Маклагген. Низковато. — Теодор... — шепчет Гермиона, обхватывая его ладонь — так же, как сделал это он несколькими минутами ранее. — Я не собираюсь ни с кем драться, принцесса, не волнуйся, — раздаётся столь же тихое, но в этот раз совершенно не успокаивающее. До этой реплики она и не полагала, что он может думать о драке здесь. Но теперь тревожится и об этом. Дьявол. И почему всё так? Гермиона хотела бы провести Теодору экскурсию, показать ему свою комнату, по-настоящему красивый вид из окна — пусть и без всяких водных жителей. В их с Джинни спальне всегда много света. Но Гермиона даже не представляет, как встать и направиться в сторону женского общежития с Теодором под руку, не вызвав очередного потока недовольства. — Мы можем уйти, — говорит она ему на ухо. — Тебе тоже кажется, что здесь всё слишком красное? — шепчет он в ответ. — Согласен, сложно это выносить. — Мы действительно можем уйти. — Но хотим ли мы этого? Гермиона снова слышит в его интонации готовность подстроиться под её желания. И произносит уже громче, для всех: — Вам не кажется странным, что никто не прогоняет меня ни из гостиной Слизерина, ни из-за их стола в Большом зале? — Потому что тебя не за что выгонять, — очевидно, Кормак сегодня выбрал для себя роль ведущего. — А за что выгонять меня? — Теодор тоже не намерен молчать. — Полагаю, каждый тут готов предоставить перечень причин. Позвольте услышать хотя бы парочку? — Ты сын Пожирателя, — теперь голос подаёт Симус, отчего ситуация становится только хуже. — Тут не повезло, согласен, но с кем ни бывает? — Теодор лишь пожимает плечами на это. — Когда вы все выбирали родителей, я отвлёкся на что-то более увлекательное. — Ты трусливо сбежал из страны, — снова Симус. — О, так я должен был предать семью и перейти на сторону света в этой битве? Или нет: следовало получить метку, чтобы впоследствии стать шпионом? Конечно, я обязан был рисковать своей головой, чтобы иметь право сидеть на этом блядском красном диване, — Теодор уже даже не переводит конфликт в шутку. А Гермиона не останавливает его, не перебивает, лишь тянется рукой вдоль его поясницы. — Нормальные мирные люди эвакуируются во время военных действий, — говорит она, когда повисает молчание. — Не все должны быть солдатами. Особенно те, у кого есть родные не на той стороне. — Нет, Миона, послушай… — Симус, кажется, вошёл во вкус. — Он вообще недостойный... — Её зовут Гермиона, — Теодор перебивает так умело, словно практиковался в этом годами. — И я полагаю, что могу думать о себе как о достойном человеке, ведь перед тобой сидит моя девушка. Это не достижение — встречаться с ней, нет, конечно, нет. Это привилегия. У кого-то есть образование, у кого-то деньги, а у кого-то она. Согласилась быть со мной, можете себе представить? — Говоришь так, словно образования и денег у тебя нет, — тянет Кормак. — Есть. Но я говорю кое о чём поважнее. Кое о ком. Вроде бы мы собрались здесь в её честь? Или всё-таки в мою? — Лицемерно говорить так, когда у тебя полные хранилища золота, — продолжает Маклагген тему финансов. И переводит взгляд на Гермиону со словами: — Удобно, что ты по чистой случайности выбрала самого богатого парня в школе. — Это не твоё дело, Кормак, но Теодор определённо не самый богатый. Я не отрицаю его наследие, семейное поместье и... Но если говорить о галлеонах, вряд ли их осталось так уж много после судов. Впрочем, я не расстроюсь, если у меня и моего партнёра будет возможность жить в доме, где мы сумеем разместить лабораторию для зельеварения и, возможно, организовать отдельную библиотеку. — Неужели настолько низкие запросы? — усмехается Маклагген. — Делаешь вид, что не читаешь «Пророк»? Мило, Грейнджер, но неубедительно. Вместо того, чтобы обратиться к Теодору, Гермиона невольно перебрасывается взглядами с Джинни и Невиллом. Ищет в друзьях поддержку. — Гермиона никогда не читает «Пророк», — сообщает Невилл тут же. — И я тоже считаю, что не стоит верить всему, что там пишут. — Раз уж вы не доверяете прессе, могу сказать, что мой отец лично занимался ревизией сейфов Пожирателей. И я не голословно говорю о состоянии Ноттов, — сообщает Кормак тоном победителя. — Прелестно, что ты делаешь служебную информацию своего отца предметом сплетен, — вклинивается Теодор. — Каюсь: я действительно ужасно богат. Надеюсь, принцесса, ты не станешь обвинять меня в этом, как кое в чём другом недавно. — Ты мог бы сказать, — тихо говорит Гермиона. А думает о другом: всё же не так уж они с Теодором и похожи. Они буквально из разных миров, и даже воспитанная в обеспеченной семье дантистов Гермиона вряд ли сможет понять этот мир: с семейными целителями, с частными библиотеками в несколько этажей, с набитыми драгоценностями хранилищами Гринготтса. Запоздало Гермиона думает о серьгах, которые не снимала со вчерашнего дня. Может, их всё-таки стоит спрятать? Боже. — Не знал, что ты не слышала о состоянии Ноттов, — шепчет Теодор в ответ. — Может, тебе ещё намекнуть, что Малфои блондины, а Уизли рыжие? — Самый богатый, Теодор. Это можно было упомянуть. Хотя бы вскользь. — Мы правда будем обсуждать это здесь? — Нет, — в ответ — едва различимый шепот. Это то, что они обсудят, спрятавшись за балдахином, вероятно. То, от чего он сумеет отвлечь её, в очередной раз продемонстрировав свою тягу ко всему непристойному. Гермиона добавляет ещё тише, уже улыбаясь: — А я ведь только успела смириться кое с чем другим. — О, так ты смирилась? — дыхание щекочет её ухо. — Рад слышать. — Я даже согласна поместить его в Международное бюро мер и весов. Вернее, его копию. Оригинал мне и самой пригодится. — Будет служить верой и правдой. Но... Мы правда будем обсуждать это здесь? Гермиона уверена: ещё немного — и её щёки сравняются по цвету с красным интерьером гостиной. А бордовый ковёр, на котором они устроились, всё больше напоминает раскалённые угли — так ей жарко. — Нам вообще не стоило приходить, — произносит она громко. — Здесь… Не так, как было раньше. — Только не пытайся обвинить в этом нас, Миона. Проблема в нём, — Маклагген никак не умолкнет. — Здесь никто не планировал ни с кем конфликтовать до его появления. — Может, хватит строить из себя ангелочков? — не выдерживает Теодор. — Отчего-то я не вижу тут ни одного белого пёрышка от ваших крылышек. — Зато твоими стараниями здесь вонь от змеиной чешуи, Нотт. — Он ведь не сделал ничего плохого, — снова замечает Невилл. Его голос звучит твёрдо, и Гермионе невероятно хочется поблагодарить друга за поддержку. — Почему вы относитесь к нему так, словно он ваш враг? Гермиона пригласила его, значит, он свой, разве нет? — С чего ты решил, что она достаточно избирательна? — Кормак спорит даже с Невиллом, чёрт бы его побрал. А Теодор замечает её возмущённый взгляд, и в его глазах читается: «Хочешь, я заткну его?» Она не хочет. И он, словно читая её мысли, отвечает лишь словами: — Помнится, она ходила на приём нашего славного декана с тобой. Так что да, случались и объективные промахи. Но с тех пор принцесса стала куда более разборчивой, — Теодор смотрит на неё с хитро-нежной улыбкой. — Хватит уже! — Джинни вскакивает с дивана. — Слушайте, если Гермиона выбрала Нотта, значит, в нём есть что-то, чего вы не видите. Или не хотите видеть. Гермиона знает, что этого «чего-то» не видит и сама Джинни, но разумно молчит, выжидая. Ловит взгляд подруги — в нём читается бескомпромиссное: мы ещё поговорим. А Теодор лишь поднимает брови: он явно не ожидал, что защита подоспеет с этой стороны. — Только не зазнавайся, Нотт. Это разовая акция, — Джинни словно читает их мысли. — Зафиксируем, — он делает вид, что записывает на ладони. — «Младшая Уизли одобрила. Двадцатое сентября. Подпись, печать». — Затем он смахивает с лица привычную широкую улыбку, буднично интересуясь у Гермионы: — Пойдём? И они встают. Никому ничего не поясняют, не делают громких заявлений, а просто мирно уходят. Даже дверью хлопнуть не вышло. — Словно побывал в пасти льва, — Теодор выдыхает. — Ты худшая жертва в истории, — замечает она. — Выглядишь чрезмерно довольным. — Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, принцесса. И Гермиона не может злиться. Пусть на неё никто и не нападал, она тоже чувствует, как груз упал с плеч. Идти по пустому коридору, держа Теодора за руку, кажется гораздо более медитативным занятием, чем вечеринка в родной гостиной. И ей нестерпимо хочется поскорее закрыться в спальне. Нет, тут нет никаких неприличных мыслей. Зато есть потребность попасть в знакомое безопасное место — такая, казалось бы, мелочь. Укутаться в огромную белую футболку, закрыться балдахином, любоваться мерцающими светлячками. Неужели теперь это её привычный быт? И зачем тогда она вообще согласилась прийти на вечеринку? Сегодня ведь даже не её день рождения, и она не собиралась тратить вечер на разговоры о грехах Пожирателей и их детей. Где-то в уголке сознания Гермиона понимает: она пришла ради нескольких мгновений. Чтобы услышать, как Невилл говорит «он свой». Чтобы увидеть, как Джинни вскидывает подбородок, произнося слова в защиту Теодора. Ради странного осознания, что её мир больше не делится на своих и чужих. Теодор — не гриффиндорец. Но он и не шаблонный слизеринец. Он — что-то третье. Как и она теперь. Её место — между. Между башней и подземельями, между прошлым и будущим, между чем-то безопасно-знакомым и неизвестно-рискованным. Это их лимб, их пространство. И отсюда, из этой странной точки между, видно гораздо больше. — Прости, что вынудила тебя пойти со мной и испортила день, — Гермиона нарушает тишину коридора. — Разве испортила? Мне показалось, это был чудесный вечер в кругу друзей. Не подскажешь пофамильно, кто из тех двоих безнадёжно в тебя влюблён, а кто просто неисправимый придурок? — Никто в меня не влюблён, Теодор. — Так уж и никто? — Помимо тебя, и я имею в виду, — ей странно произносить это, словно делая признание за него. — Может, кто-то из них и вовсе влюблён в тебя и просто ревнует. Кормак определённо к тебе неровно дышит, тебе так не показалось? — Можешь передать Маклаггену, что моё сердце занято. — Ты хотел сказать украдено? — И это тоже, — он усмехается. Гермиона смотрит на него и не знает, что её коробит больше: что окружающие не уважают её выбор или что не видят, насколько Теодор хорош? Он ведь, дьявол, по-настоящему достойный человек, даже если смотреть исключительно с позиции моральных устоев. У него, не учитывая дурацкой татуировки, нет Тёмной метки, его отец оправдан судом. А сам он заботлив и умён. И ни разу — исключая глупые шутки — не попытался использовать её высокое положение. Ну и, будь её воля, Гермиона обязательно добавила бы в перечень достоинств Теодора Нотта его мягкие кудри и завораживающие зелёные глаза. Они и правда затягивают, как болото. Запоздало Гермиона приходит к выводу, что и финансовое благосостояние — тоже один из плюсов, если мыслить рационально. И как так вышло, что в живом обсуждении это стало пороком? Да и вообще... Тут Гермиона вспоминает странный вопрос, что Теодор задавал им с Малфоем, когда они ели мороженое в «Фортескью». Он спрашивал тогда, что бы они делали без семейных сбережений. — Отец собирается лишить тебя денег? — спрашивает она внезапно, чувствуя, как его тело напрягается под её пальцами. Но не убирает ладонь с его талии. — Он так сказал, — Теодор отвечает обтекаемо. — Ты не упоминал об этом. — И всё же ты знаешь, — на его лице — расслабленная улыбка. — Старик не лишит меня денег, но он хотел бы, чтобы ты так думала. Не понимает, что для тебя гора золота — это скорее изъян. Его бы пригласить на эту вашу вечеринку — была бы умора, ну честно. — Богатство — это не изъян, — возражает Гермиона слишком живо. Не хочет, чтобы Теодор искал в себе минусы. — Но и не плюс. — Тут она умолкает, задумавшись. — Не может же твой отец думать, что я с тобой из-за денег? — Так уж и не может? — он усмехается. — Ладно, в этом случае ты права, мой старик умён. Скорее уж он проверяет не тебя, а меня. Достаточно ли я уверен, что хочу быть с тобой, готов ли я ради этого переехать в какое-нибудь маггловское здание, где живёт ещё десяток семей, друг под другом. — Это называется «многоквартирный дом». — Да, — Теодор кивает. — Отец не понимает, что эти квартиры куда лучше наших комнат здесь, в школе. Он учился слишком давно, чтобы помнить, насколько размывается понятие о комфорте после жизни в общих спальнях. Или после жизни в палатке где-то в лесах в течение полугода. А то и ещё хуже — в доме Уизли. — В Норе не хуже, — Гермиона возражает. — И твой отец... — Боится потерять последнее, что у него есть, — голос Теодора становится серьёзным в который раз за вечер. — После войны, после суда... Я что-то вроде его достояния. Старик будет носиться со мной, это данность. — Это прекрасно, что он заботится. В этом вы похожи. По взгляду Теодора Гермиона понимает, что в Эквадоре её ждёт по-настоящему увлекательное знакомство. Знать бы ещё, почему там, а не в Уилтшире? Южная Америка — как промежуточное звено между нейтральной школой и семейным гнездом? Или как часть чего-то его личного? А может, Теодор и правда хочет лишь, чтобы она погрелась на солнце и увидела океан. *** — Вас долго не было, — Малфой просто констатирует факт, хоть и прячет за фразой вопрос. Он сидит на кровати, но не скрыт балдахином, словно ждал их. Словно… волновался? Нет, с чего бы, они ведь не планировали возвращаться до завтрашнего утра. Но почему тогда… — В Большом зале обсуждали вечеринку, я случайно услышал, — отвечает на её незаданный вопрос. — Гриффиндорцы бывают очень громкими. Малфой определённо чересчур внимателен. И Гермиона смеет надеяться, что он случайно подслушивает лишь разговоры других гриффиндорцев, а не её, и уж тем более не их с Теодором вечернюю болтовню. — Всё прошло отвратительно, — честно признаётся она, хоть её никто и не спрашивает. — Да, никаких драк, никакого дебоша, вся мебель осталась целой, — соглашается Теодор. — Даже торт не подали. Гермиона вспоминает, как вчера вместе с ужином в номер им принесли крошечный тортик со свечкой, задув которую, она загадала желание — прямо как в детстве. И ей приходится несколько раз быстро моргнуть, чтобы не расчувствоваться. — Заварим чай, как в старые добрые? — Теодор говорит буднично, словно они проводят так каждый вечер. И Гермиона совершенно не понимает, о чём он. Видимо, она не застала эти старые добрые. Она не уверена в своей уместности, но всё же по примеру Малфоя сбрасывает кеды и садится с ногами на кровать — на их с Теодором кровать, разумеется, не на кровать Драко. И наблюдает за тем, как её бойфренд возится с чайником и чашками. Вроде бы это тот самый сервиз, который он брал на пикник пару недель назад. Который, возможно, тоже является какой-нибудь древней несусветной ценностью. — Как насчёт ройбуша? — его тон всё так же лёгок, а движения точные, выверенные. — Впрочем, я уже завариваю. Без кофеина. Чтобы не мешал спать. — Как будто ты когда-нибудь ложишься вовремя, — беззлобно фыркает Малфой. — Он ложится, — не может промолчать Гермиона. — Укладывает тебя. Это другое. И Гермиона окунается в смущение, которое ощущается как что-то родное. Благо через несколько минут она уже сидит, скрестив ноги, осторожно поглядывает на устроившегося рядом Теодора и отпивает свежезаваренный чай. Прижимает ладони к фарфору, и тепло просачивается в пальцы, но не дальше. В подземельях часто бывает прохладно, даже в гостиной, когда камин потрескивает в углу. — Так выглядит вечеринка по-слизерински? — спрашивает она, стараясь звучать непринуждённо. — Блейз чаю предпочитал виски, но в целом — да, — реагирует Малфой. Он держит свою чашку двумя пальцами, будто боясь обжечься. И в этот момент ей почему-то кажется, что здесь, в этих каменных стенах, под высокими сводами, тишина — не пустота, а покров. Укутывает как пуховое одеяло. А подводная тьма за окном — не пугает, а дарит умиротворение. — Тут так спокойно, — Гермиона говорит это вслух, хоть и не чувствует потребности в словах. — Может, полетаем? Тео, а ты на пробежку? — Малфой отставляет чашку. За окном вечер, но до глубокой ночи далеко. — Там темно, — говорит она. И удивляется: как же быстро мгла потеряла своё очарование. — Я ни разу не летала в темноте. Звучит как что-то неоправданно рискованное. — Поэтому ты, разумеется, не откажешься, — Малфой усмехается, и эта усмешка до чёртиков напоминает самую обычную человеческую улыбку. Гермиона не отказывается.