12. Первый и последний дракон

Жизнь — это клетка, и клетка, и клетка. А небо — цемент, и, как ни крути, везде всё равно клетка, Различен лишь цвет. *** март 1998 года, подземелья Малфой-мэнора Давно пора бы привыкнуть к подземельям, к их заурядной сырости и обыденному мраку. Но нет. Никак не выходит. Оказывается, дело не в том, что это замкнутое пространство, размещённое глубоко под землёй. А в том, что здесь, Мерлин, каждую неделю появляются новые пленники. А если они пропадают — это вовсе не сигнал об их освобождении. Сродниться с таким соседством никак не выходит, хоть этот грёбаный Лорд и оккупирует их фамильное поместье уже несколько долгих месяцев. Драко сказал бы бесконечных, но всё же надеется рано или поздно увидеть точку. Ну же, Поттер, шевелись. Ты же, блядь, был избран для того, чтобы всё исправить. Драко думает об этом каждый грёбаный день. И о том, что сон — это роскошь для тех счастливчиков, у кого в подвале не пахнет кровью. Спускаясь в подземелья дома, в котором вырос, Драко не чувствует родства с этими стенами, с этой тьмой, с которой борется лишь слабый огонёк Lumos. Мрак здесь не рассеивается никогда, а лишь отступает на пару шагов, словно насмехаясь. Но сам Драко — ещё незаметней тусклого дрожащего света, что исходит от его палочки. Менее полезный. Менее эффективный. Но он всё равно спускается вниз, чтобы наколдовать им дракклову воду. Он делает это ежедневно, иногда чаще, и каждый шаг давно стал рутинным. Но даже это не помогает смириться. Возможно, вечно прямая спина и светлые глаза мистера Олливандера чуть скрашивают мрачную картину. Хоть и было бы куда лучше, смотри он этими глазами на кого-нибудь другого, в более безопасной обстановке. — Вы могли бы взять меня своим учеником, когда всё это закончится? — в один из этих тёмных дней Драко набирается смелости спросить. Говорит «когда», намеренно проглатывая «если». Это закончится, даже если кто-то из них не доживёт до финала. Даже если оба. Олливандер в плену уже пару месяцев и, несмотря на возраст, держится стойко. Может, дело в паре склянок укрепляющего зелья, что Драко передал неделю назад. А может, в силе духа старика. — На ваших условиях, конечно, — поспешно добавляет, глядя на умиротворённое лицо Олливандера. — Волшебник вроде вас, мистер Малфой, мог бы добиться успехов во многих сферах, — следует обтекаемый ответ. Эти столетние маги вообще умеют говорить по делу? Тут можно было бы услышать отказ и обидеться, если не знать манеру общения старика. Его глаза — как два куска льда, сквозь которые видно что-то древнее, твёрдое. И отчего-то тёплое. Но бывает ли лёд тёплым? — Я хочу создавать палочки, — твёрдо говорит Драко. Палочки — это просто дерево и сердцевина. Никакой крови. Никакой боли. — Боярышник, волос единорога, десять дюймов в длину? — Олливандер описывает палочку Драко, и им обоим очевидно, что это не вопрос. Он действительно помнит каждую. — Думаю, вы сможете добиться успеха и в этом, если поставите перед собой такую цель, — и снова никакой конкретики в расплывчатой реплике. — Если вы согласитесь мне помочь, — поправляет Драко. — Вы лучший в своём деле. Ответ не даст ничего, будь то хоть согласие, хоть отказ. Но кажется, что если старик сейчас согласится, то у Драко появится шанс на будущее. Как будто оно зависит не от удачливости Поттера, не от живучести змееподобного монстра, а от кивка головы одного мастера волшебных палочек. Это как загадывать желание при виде падающей звезды — глупо и нерационально. Но как оставаться рациональным, когда реальность настолько темна, словно падать с неба уже нечему? Словно небо — камень. А ведь здесь, в подземельях, так оно и есть. И заперты тут не только пленники. Драко читал, что у магглов есть научная теория о том, что всё живое состоит из клеток. Но для него, наоборот, весь мир — это клетка. Железная такая, с толстыми прутьями. Прочными до бессилия. — Я не уверен, что доживу до конца войны, — Олливандер словно читает мысли. Хотя из них двоих легилименции обучался лишь Драко. И так хочется залезть в голову старику: понять, что у него на уме. Это страшно — что человек может принять просьбу за шантаж. Мол, я помогу тебе выжить лишь за обещание. Но сам Драко никого бы не взял в плен, пусть он и не настолько храбр, чтобы рискнуть освободить даже кого-то одного, немощного и столь значимого для волшебного мира. А насколько был значим Дамблдор? Драко не намерен думать об этом. Всё же за смерть этого старика в ответе другой. — Я тоже не уверен, что доживу, мистер Олливандер. Но могу гарантировать, что пока вы находитесь в моём доме, я сделаю всё возможное для того, чтобы вы вышли отсюда на своих ногах. Независимо от того, согласитесь ли вы обучать меня или нет, — произносит Драко, тут же ощущая лёгкость. — Вы хороший человек, мистер Малфой. — Я хочу стать хорошим человеком, — снова поправляет его Драко. Где-то наверху вопит Беллатрикс. Где-то в мире Поттер всё ещё не сделал нихрена. А Олливандер молчит. И в этой тишине кроется какой-то ответ. Драко хотел бы уметь расшифровывать тишину, но сейчас самый его полезный навык — элементарное Aguamenti. Через несколько дней в подземельях появляется девчонка Лавгуд. Сидит в углу, загадочно улыбаясь. Как будто не в плен попала, а на пикник. Словно вместо холодного каменного пола под ней — зелёная лужайка. — Почему вы постоянно попадаетесь? — зло шепчет ей Драко. Он не стал бы нападать, даже словесно, но уж больно умиротворённой она выглядит. — Я вовсе не попадалась. Они просто пришли и забрали меня, — поясняет Лавгуд, словно это снимает вину с неё и с её недальновидного папаши. Мог бы сидеть тихо, но нет, ему обязательно нужно было напечатать пару громких заголовков в том журнале, который никто не читает. Драко не спорит с Лавгуд, не заводит разговоров с Олливандером. Просто вздыхает, колдует воду и поднимается наверх. А через месяц всё становится совсем плохо: Поттер и Уизли попадают в мэнор. Разумеется, у них не хватило мозгов не втягивать в это дерьмо Грейнджер. Благо та догадалась бросить какое-то заклинание в Поттера, так что его почти не узнать. Что ж, чудно, благодаря её смекалке этот избранный проживёт на пару часов дольше. — Она тоже попалась, да? — интересуется Лавгуд так, словно спрашивает о том, как он сдал экзамен по травологии, а не о пытках и попадании в плен. — Ты, наверное, очень огорчён? — О чём ты? — О Гермионе, конечно. Я слышала её голос, — речь Лавгуд звучит всё так же отстранённо. Кажется, под голосом она имеет в виду истошные крики. Попробуй, блядь, их не услышать. — Ты её спасёшь, всё будет прекрасно, — загадочно улыбается Лавгуд, как будто знает больше остальных. Интересно, а отец говорил ей, что всё будет прекрасно перед тем, как она оказалась в подземельях? И насколько здесь прекрасно по шкале от одного до десяти? Ну, хотя бы по меркам тюрьмы… Мысль Драко прерывается, когда он слышит шум: ведут пленников. Судя по голосам — Поттера и Уизли. Судя по непрекращающимся воплям сверху — Грейнджер пока не заслужила переселиться в этот номер-люкс. Пока его не увидели егеря, Драко накладывает на себя дезиллюминационные чары, быстро шепча в сторону Лавгуд и Олливандера: — Не упоминайте меня. Драко недостаточно силён духом, чтобы помочь им сбежать. Он не герой и не спаситель. Скорее уж прислуга: ведь он обязательно наколдует им воды, если золотое трио задержится у них в гостях до завтра. *** октябрь 1998 года, Хогвартс Давно пора бы привыкнуть к назойливому яркому пятну в небе, но нет. Никак не выходит принять Грейнджер как должное. А она ещё и выбрала себе зелёный костюм. Когда Драко прокомментировал это, гордо заявила, что вообще-то это цвет мха, а вовсе не слизеринский. И больше они эту тему не поднимали. Несмотря на то, что смириться с этой ведьмой сложно, она стала его постоянной переменной. Когда Драко летает с Грейнджер, это совсем не похоже на его полёты в одиночку. Это уже не тренировка. Это наблюдение. Пристальное и практически непрерывное. Он не сводит с неё глаз — даже если делает вид, что летит совсем в другую сторону. Делает вид, что ему плевать, сорвётся ли она с метлы на очередном вираже. Но глаза — предатели, и взгляд фиксирует каждый её жест, каждый крен. Иногда ему кажется, что это снова квиддич. Только вместо снитча — Грейнджер. Неуловимая. Золотая, мать её. Но на трибунах вместо толпы зрителей — пустота. Которая остро ощущается, когда он летает один. Впрочем, Грейнджер всё чаще семенит за ним, когда он идёт на тренировку. Она уже забыла про график полётов, что они составляли в сентябре. Забыла, что он вообще-то не нанимался её учить. И определённо не нанимался смотреть на то, как уверенно она сидит на метле и как стремительно рассекает воздух. Как её кудри развеваются, будто бунтуют, пытаясь улететь без неё. Сегодня, впрочем, ветер заметно заносит, что особенно ощущается на поворотах, но лицо Грейнджер всё такое же довольное. Даже интересно, сохранится ли её энтузиазм и зимой, но, вероятно, согревающие чары помогут принять смену климата. Надо сказать ей, чтобы она взяла метлу в Эквадор. Полёт над океаном — это, должно быть... Мерлин, Драко и сам хочет попробовать. Конечно, сейчас ему куда важнее навестить мать во Франции, но и несколько дней погостить на другом континенте — не такой уж плохой план. Дело тут вовсе не в Грейнджер, конечно. Но то, как она, такая маленькая, противостоит порывам ветра в холодной Шотландии, — уже зрелище. Это не похоже ни на что, если честно. То, как она открыто улыбается, научившись чему-то новому, — будто он её друг. Как пересказывает всё в подробностях Тео, едва ступив ногами на землю. Сбиваясь и задыхаясь от эмоций. Как Тео предлагает наколдовать ей белые крылья, заявляя, что мётлы — прошлый век. Как она в ответ шутит о его вытатуированном нимбе. Мерлин. Это не похоже ни на что. Иногда Драко даже забывает о Тео, который тренируется с ними. Там, где-то на земле. Друг то и дело задирает голову, глядя в небо. Не на облака, конечно, а на яркое зелёное пятно по имени Грейнджер. Драко тоже оглядывает её фигуру, отчаянно жалея, что порекомендовал ей купить квиддичную экипировку. Когда она приходила в безразмерной футболке с чужого плеча и в этих своих маггловских легинсах, то выглядела нелепо. Безопасно. Сейчас же костюм облегает её, как вторая кожа. И почему экипировку делают обтягивающей? Драко знает ответ: для лучшей обтекаемости ветром. Аэродинамика, блядь. Чистая аэродинамика. — Тебе сложнее маневрировать из-за массы тела, — комментирует он после того, как они оба приземляются на поле. — Ты, должно быть, минимум в два раза легче меня. Грейнджер смотрит на него так, словно он её оскорбил. — Я просто озвучиваю факт, — он зачем-то оправдывается. — Поэтому я выбрал для тебя эту метлу: она наиболее маневренная из всех, что представлены на рынке. — Ты говорил, что это твоя старая метла. — Говорил, — Драко кивает. Её брови сведены. Его сердце бьётся где-то в горле, но голос звучит ровно: — У меня было много мётел, но для тебя я выбрал эту как самую подходящую. — Она всё ещё хмурится, смотрит на него с недоверием: словно он не метлу ей подарил, а преподнёс бутылку отравленной медовухи. Впрочем... Не желая развивать опасную тему, он добавляет: — Завтрак через пятнадцать минут. Давай поспешим, вряд ли тебе стоит пропускать порцию глазуньи и тост с апельсиновым джемом. Тео будет недоволен, а его и в хорошем настроении иногда сложно выносить. — Ты знаешь, что я люблю на завтрак. — У меня есть глаза, Гермиона. Тебе давно следовало это заметить. — У меня они тоже есть, Драко, — Грейнджер повторяет его интонацию. — Но я не имею представления, что ты ешь. — В этом и заключается разница между нами. — В чём? В том, что я с третьего курса с трудом отвожу от тебя взгляд, а ты даже не смотришь в мою сторону. — В том, что я не зацикливаюсь на одном и том же идиотском завтраке в течение нескольких лет. Попробуй и ты для разнообразия... Хотя бы скрэмбл. И булочки с корицей. — Теодор достаточно времени уделяет разговорам о моём питании, если тебе интересно. — Нет, мне не интересно, — он нейтрально отводит взгляд. Ему пиздец как интересно, если честно. С чем связано её паршивое питание, как она так долго обходилась без сна и как это всё решилось с присутствием одного только кудрявого придурка в её жизни? — Ситуация в небе не изменится, даже если ты наберёшь пару фунтов. — Раз так — я не буду напрягаться, — она говорит лишь ради того, чтобы что-то сказать. — Я добавила немного упражнений для растяжки и обычного фитнеса по утрам, пока Теодор бегает, если тебе интересно. — Мне не интересно. — Ложь номер два. Он мог бы нарисовать карту её дня по памяти. Зафиксировать, как в пятнадцать минут восьмого она делает растяжку, стоя у окна в той самой футболке и легинсах. Как солнечный свет, пробиваясь сквозь толщу воды Чёрного озера, падает на её шею. Один раз случайно увидел, и теперь это зрелище не забыть никогда. — Ты слишком много болтаешь. — Ты мог бы хотя бы притвориться милым, — с укором сообщает ему Грейнджер, оглядывая поле. Ждёт Тео, само собой. — Зачем? — резонно интересуется Драко. — Просто чтобы... Чтобы люди не считали тебя полной задницей. Я понимаю, что ты не в восторге от идеи дружбы со мной, — начинает Грейнджер. Он готов к длинной тираде, в которой, к счастью, не будет пауз для его ответных реплик. Хоть какие-то плюсы в этих неконтролируемых порывах наладить общение. — Но вы с Теодором лучшие друзья, и вряд ли это изменится. А мы с ним встречаемся, что тоже вряд ли... — она вздыхает. — Как мы уже выяснили, тебе не отвратительно моё присутствие рядом. Также ты не считаешь меня идиоткой. Впрочем, из твоих заявлений можно ещё сделать вывод, что я просто тебе не нравлюсь, и всё на этом. — Так, — Драко кивает. Хотя всё вообще не так. — Не нравлюсь без причины? — Всему есть причины. Твои грёбаные веснушки и тонкие запястья. Твои безрассудные кудри и вздёрнутый подбородок. — Но ты не собираешься их озвучивать? Твой грёбаный интеллект. Твоя способность видеть всё и не замечать очевидного. — Не собираюсь. — Знаешь, я могу летать и без тебя. Ты уже достаточно меня обучил. Не хочу вынуждать тебя проводить время с той, кто тебе так уж сильно не нравится, — она серьёзна. — Будь у тебя хоть огромный список причин. — Мне не нравится твоя вечная трескотня и гора вопросов. А в небе... В небе ты терпима. — О. Ладно, — Грейнджер реагирует сухо. Подозрительно. Напряжение в воздухе прогоняет Тео, врываясь в их пространство с улыбкой во всю ширину лица. — Ещё немного — и ты сможешь вступить в сборную Гриффиндора по квиддичу, — улыбается он, глядя на Грейнджер. — Хотя я бы тебя им не отдал. Достаточно того, что ты зарабатываешь для них баллы на уроках. В целом я считаю тебя полноправной жительницей подземелий. — На мне всё ещё красно-золотой галстук, Теодор. — Потому что ты не желаешь надевать мой. Тебе бы пошло. Да, Драко? Драко предпочёл бы вовсе не слышать этот диалог, и он не собирается говорить, что ни на ком из них троих сейчас нет галстуков. Но приходится и вникать, и даже как-то реагировать. Это похоже на издевательство. — Ей всё к лицу, — отвечает, не подумав толком. А лучше бы молчал. — Всё? — удивлённо интересуется Грейнджер. И в её голосе что-то такое, от чего его желудок сжимается. Лучше бы он молчал, Мерлин. — У тебя достаточно классическая внешность, — он едва находится с ответом. — С такой можно использовать разные оттенки в гардеробе, — звучит странно, но лучше, чем снова плеваться ядом. Она же просила его быть милым. Тео смеётся. Грейнджер краснеет. А Драко… Драко мечтает, чтобы земля разверзлась под ним и поглотила его прямо сейчас. Когда они втроём приходят на завтрак, Грейнджер берёт тост с апельсиновым джемом, глазунью и круассан — в этом году пристрастилась и к ним, точно. А Драко отвлекается на учительский стол, на стол Рейвенкло, на вид за окном. Но взгляд всё равно возвращается к её пальцам, сжимающим хлеб, и к крошкам на её губах. Он в который раз запоздало думает, что ему всё же следовало вручить ей ту книгу, что он так и не решился подарить на день рождения. Может, просто подбросить томик ей в сумку — не такая уж плохая идея? Если не считать той истории, когда его отец поступил так же с другой книгой и другой сумкой. Но не зря же говорят: прошлое преследует тебя до тех пор, пока ты позволяешь ему это. Так вот: Драко не позволяет. Да это и не его прошлое вовсе. Книга лежит у него в тумбочке уже недели три, не меньше. Толстый кожаный переплёт, пожелтевшие страницы и пометки на полях, которые Грейнджер, оказывается, так не любит. Это научный труд о непростительных, старый том из архива Малфоев, который успели вовремя перевезти во Францию и спрятать. История у книги богатая, мягко скажем: кое-кто водил пальцами по этим страницам, подчёркивал строки чернилами, оставлял следы ногтей на бумаге. Драко знает, чьи это следы. Знакомый почерк. Похож на мамин, но более размашистый, более голодный что ли. Беллатрикс. Как только он получил посылку от матери с книгой, первым желанием было вырвать эти страницы. Сжечь. Купить другой том — чистый, новый, без этого яда. Но Драко вовремя себя остановил. Во-первых, столь уникальный экземпляр не найдёшь во «Флориш и Блоттс». Во-вторых, именно здесь, между строчками, между безумными заметками Беллатрикс, зафиксированы способы борьбы с тем, через что прошла Грейнджер. Не теория из слюнявых учебников, не советы седых профессоров — а нечто реальное. То, что он прочёл сам, разбавив тёткин почерк своими ровными убористыми заметками. Он не нивелировал их, конечно, но чуть приглушил. Драко подбрасывает книгу в сумку Грейнджер, решив обойтись без записки. Без намёка на то, что это от него. Как преступник, оставляющий улику на месте преступления. Она достаточно умна, чтобы догадаться. К сожалению или к счастью — один Мерлин знает. Драко оставляет закладку на странице сто сорок три, на разделе «Регенерация после пыток». Мог бы вместо этого извиниться или хотя бы промямлить что-то вроде: «Я ничего не мог сделать». Но это было бы уже слишком... Слишком честно. *** Профессор Уолш оказывается именно такой, как он и представлял. Она даже не аврор, а ирландская гарда: Мерлин, какая пошлость — они зовутся от Ан Гарда Дриохта. С акцентом, режущим слух, со взглядом, который буравит Драко особенно пристально. Да, он заметил. Она смотрит на него дольше, чем на других. На темную метку, которую все видят, даже когда она скрыта под мантией. На руки, которые могли бы убить Дамблдора, будь у их обладателя чуть больше решимости. На лицо, слишком похожее на отцовское — того, что теперь гниёт в Азкабане. Драко стискивает зубы. Каждое её слово, каждый взгляд — как блядская провокация. И он принимает всё это, реагируя по-своему. Делает каждую работу безупречно. Каждое заклинание — идеально. Она не найдёт ни одной причины поставить ему ниже «Превосходно» за ЖАБА. Да он, блядь, лучше всех понимает, что такое защита от мрака, а она вряд ли встречала кого-то страшнее лепрекона. Он жил под одной крышей с самым тёмным магом, ходил по тому же полу, по которому ползал его скользкий хоркрукс. Может, Драко и плох в уничтожении тьмы, но в выживании рядом с нею — мастер. Да и в учебной программе у Уолш ничего примечательного нет. Реабилитация и психологическая защита от непростительных, техники окклюменции, работа с тёмными артефактами, углублённая магическая самооборона, беспалочковая магия, защитные щиты нового уровня, первая помощь после проклятий. Всё до скуки предсказуемо. Никто не ожидал лишь одного: что профессор Уолш окажется молодой женщиной, на вид не старше тридцати. Но это такая мелочь, что даже неловко обсуждать. Тем более, находится столько куда боле весомых тем для разговоров. — Я выяснил, что произошло в лесу, — сообщает Тео. Грейнджер ушла из библиотеки пораньше, бросив их вдвоём. Редкий случай — они остались без её внимания. Без её пальцев, перебирающих страницы, без её шумных вздохов, когда она находит что-то занятное. И они определённо не собираются доделывать проекты по древним рунам. Не сегодня и не сейчас. И Драко не станет спрашивать про лес. Ему не интересно. Вернее: не должно быть интересно. — И теперь твой черёд: расскажешь мне, что произошло в мэноре? — продолжает Тео осторожно. — Я знаю о пытках. Это ведь была наша любимица Белла? Драко смотрит на полку за спиной Тео. На корешки книг, выстроенных в ровный ряд. Может, заняться древними рунами — не такая уж плохая затея? Или ещё раз перечитать то эссе для Уолш? — Она бывала весьма изобретательна во многом, но если речь про Круциатус, то просто брала напором, ломала, — Драко всё же решается начать. Его голос не дрожит, чего не скажешь о пальцах. — И от личного отношения урон мог только усиливаться. Думаю, Грейнджер… Ей было больнее, чем другим. — Ты ничего не сделал, — в тоне Тео скорее удивление, никак не упрёк. — Она бы убила её, если бы поняла. — Да, — Тео кивает. — Вам нужно это обсудить, будет легче. — Кому будет легче? — переспрашивает Драко, сжимая пальцами край стола, до белых костяшек. — Ей, — Тео серьёзен, даже не моргает. — Ты ведь хочешь ей помочь? Потому что я — да. Я никогда её не обижу. Драко кивает. Потому что это он обидел её столько раз, что не сосчитать. Ему больно от этого, но для него боль — что-то стыдное, что нужно прятать, да поглубже. — Почему я должен этого хотеть? Она твоя девушка. Тео изучает его взглядом — тем самым, что всегда видит слишком много. — По той же причине, по которой ты научил её летать, хотя ненавидишь учить кого-либо чему-либо. Драко хочет закричать. Хочет ударить его. Но не делает ни то, ни другое. Он просто молчит, растягивая паузу — как что-то вязкое, липкое. — Принцесса предполагает, что не сможет иметь детей из-за пыток, — Тео режет тишину этой новостью. И теперь Драко отдал бы всё, чтобы вместо этого разговора изучать грёбаные руны. Чем древнее — тем лучше. — Ей сказали целители? — спрашивает едва слышно. — Не уверен в их компетентности. Она тогда ничего не ела и почти не спала, так что тратила всю энергию на поддержание сил. Мой целитель осмотрит её на каникулах, — Тео выдаёт информацию так спокойно, что становится очевидно: всё это он продумал уже давно. — Поговори с ней. — Мы разговариваем с твоей Грейнджер каждый блядский день. — О, поэтому ты знаешь о ней так много того, чего не знаю я? — с недоброй ухмылкой спрашивает Тео. — Поделишься? — Ты решил, что раз я однажды заметил, что она предпочитает ягодное мороженое, то у меня есть досье? — Вообще-то ты похож на человека, который может собрать досье… — На девушку лучшего друга? — Драко усмехается. Так, словно и правда ничего о ней не знает. А потом сдаётся: — Ну, я заметил, что Грейнджер любит адреналин. Не понимаю, почему она не летала всё это время, может, ей изначально попалась дерьмовая метла? Но она любит ощущение полёта. Посади её на воздушный шар, своди её в маггловский парк аттракционов. Или... В Стокгольме есть прекрасный парк для волшебников, мы были там с отцом как-то... В общем, подумай над этим. — Это познавательно, — Тео кивает. — А ещё она всегда считала тебя красивым, знаешь, я случайно залез в её голову пару лет назад, — признаётся Драко. — В библиотеке очень тихо: иногда ненароком слышишь мысли, даже если не подслушиваешь. А я тогда как раз практиковал легилименцию. Драко не уточняет, что это был вопрос его выживания. И что важнее было не чтение мыслей, а окклюменция, которая порой спасает его по сей день. Впрочем, Тео и так осведомлён. — На шестом курсе? Ты не говорил мне об этом тогда. — Не говорил, — Драко кивает. — А тебя она считала привлекательным? — Такого в её мыслях я не видел. Но она однозначно считала меня высокомерным придурком. — Для получения этой информации не обязательно быть легилиментом, — Тео усмехается. — И что ещё ты прочёл в её умной головке? — Мне хватило и этого, я по-быстрому отгородился от её мыслей. Было немного проще, когда я думал, что она без ума от Уизли. — О нет, у принцессы есть вкус, — Тео смеётся. И добавляет: — В волшебном мире остаются ещё сотни девушек. — Я знаю. Мне неинтересна Грейнджер. Она слишком... — Драко хочет сказать хороша, но привык озвучивать ложь. Вместо этого говорит: — Слишком правильная. — Учитывая, что она как-то подожгла профессора, заточила журналистку в анимагической форме и угнала дракона из подземелий… — Это был первый и последний дракон, которого она угнала из подземелий. *** К концу октября Драко почти забывает, каково это: быть одному. Даже в шумном коридоре, по которому он идёт в последний учебный день перед каникулами, его настигает Грейнджер. Вездесущая ведьма. — Ты приготовил костюм? — спрашивает нарочито жизнерадостно. Как же она хочет поддержать видимость дружеского диалога, Мерлин. Драко это почти восторгает. — Костюм? — Я слышала, в подземельях после ужина будет вечеринка. Костюмированная. Поэтому я спросила. Грейнджер, конечно, знает о событиях подземелий лучше него. — Я не пойду. — Умалчивает, что его и не приглашали вовсе. Никто бы и не рискнул подойти к нему с таким вопросом. — Говорил же, Драко — рак-отшельник, — справа возникает Тео. — Просто не люблю скопления людей. И праздники ради праздников, — хмурится он в ответ, всё же добавляя: — Меня даже и не приглашал никто. — А ты бы хотел пойти? — тихий голос Грейнджер. — Ты спрашиваешь, хочу ли я пойти на костюмированную вечеринку? — он цедит каждый звук. — Мечтаю об этом. Думаю, костюм флоббер-червя мне будет в самый раз. — А я бы оделся рыцарем, — веселится Тео, словно нет никакого напряжения. — Ты принцессой, а этот придурок — драконом. Из нас вышла бы прекрасная команда. А тебе и наряжаться не надо. Грейнджер выглядит смущённой. Подумала ли она о том, что дракон должен выкрасть принцессу, а рыцарь спасти её? — Мы могли бы переосмыслить этот сюжет, — говорит. Значит, подумала. — И как же? — Тео определённо заинтересован. — Не знаю, — Грейнджер пожимает плечами. — Принцесса могла бы встречаться с рыцарем, а дракон дружить с ними обоими? Какая же она наивная, Мерлин. Пропасть между ними можно было бы измерить как в дюймах, так и в бесконечностях. Да уж, дружить с ними обоими. Смешно, что она действительно верит в эту сказку. Верит в то, что дракон может просто дружить, пока принцесса целуется с рыцарем. Драко хочет расхохотаться и сообщать наивной Грейнджер, что она перечитала сказок. Потому что драконы не дружат. Но иногда, очень редко, они делают вид, что не собираются в порыве злости сжечь всё дотла. — Мы сможем посетить канцелярский магазин в Эквадоре? — тишину нарушает Грейнджер. Так неловко, неорганично вплетает вопрос в разговор, безыскусно переводит тему. Но сейчас им нужно это — абсурдное обсуждение канцелярии как мостик между их мирами. Она смотрит на Тео, словно он — воплощение самой сути спасения: — Мне нужно будет купить тетрадей. Какая у них валюта? Сукре? Я читала, что там в ходу и американские доллары. — Не слышала про пергамент? — Драко поднимает бровь. — Тетради удобнее. Как и автоматические ручки. Драко не понимает, о чём она, но всё же возражает: — Если бы это было удобно, маги бы давно этим пользовались. — Ты сейчас говоришь про тех самых магов, которые боятся телефонов и используют керосиновые лампы и свечи? Читал что-нибудь про банковские карты, интернет, электронную почту? — Электричество плохо соседствует с магией, — парирует он. — Если бы дело было только в этом… — Грейнджер фыркает, протягивая ему неведомо откуда взявшуюся… автоматическую ручку, так ведь? Драко вертит её в пальцах, изучая. — У этой штуки слишком тупой конец. Как его заточить? — он мотает головой, словно отрицая саму возможность использования чего-то маггловского. — Раньше ты писала перьями. — Я не хотела, чтобы все вокруг думали, что я хуже них. — А теперь? — Теперь я понимаю, что я ничуть не хуже. — Ты лучше, — вырывается у Драко. И он быстро поправляет себя: — Ты можешь брать лучшее из обоих миров. Странно, что на маггловедении не учат ничему подобному. — Ты действительно ходил на маггловедение? — Я до сих пор на него хожу, — хмыкает Драко. — В этом году преподаёт профессор Грин, такой добряк. Мы записались туда вместе с Тео перед третьим курсом. — Точно, на этом настаивал мой отец, — друг включается в разговор. — Нужно было знать базовые вещи, чтобы в случае чего иметь возможность скрыться у магглов. В случае чего? В случае победы Волдеморта? В случае его поражения? Драко сам не знает. Благо Грейнджер и не задаёт уточняющих вопросов. — Очень рационально, — хмыкает Грейнджер. Они выходят на улицу, и ветер развевает её обрезанные кудри. — Тогда в Эквадоре научу вас пользоваться банкоматом. — Это та штука, что плюётся бумажными деньгами? — Тео, оказывается, неплохо просвещён. — Обычно не плюётся, — Грейнджер смеётся так заливисто, а Драко снова не понимает, о чём речь. Но это уже неважно, потому что они выходят к озеру. Темнота опускается рано, но вечер тёплый для конца октября. Озеро лежит чёрным зеркалом, отражая фонарики, которые Грейнджер наколдовала — не шары света и не эти их светлячки, а словно настоящие маггловские фонарики, мерцающие жёлтым. Драко старается не думать, что светлячков он просто не достоин. Это принадлежит лишь им двоим. Им с Тео. Грейнджер, присев на корточки у самой воды, запускает плоский камешек: раз, два, три, четыре... Надо же, пять отскоков, прежде чем тьма поглощает его. — Пять, принцесса, — улыбается Тео. — Моя очередь. — Он хватает камень, но бросает слишком резко. Миг спустя раздаётся глухой всплеск. — Ноль, — Драко отчего-то улыбается, хоть сам и чувствует себя тем тонущим камнем. — Сам попробуй, — бросает ему камешек Тео. Драко ловит, ощущая холод гладкой поверхности между пальцами, и тут же размахивается. Камень скользит по воде четыре раза. — Неплохо, — признаёт Грейнджер, а Драко может думать только о том, как же красиво в её глазах отражаются фонарики. Поймав его взгляд, она тут же зачем-то отряхивает ладони о бёдра, интересуясь: — Может, мороженое? Нам ведь нужно отпраздновать Хэллоуин. Она говорит это так просто, будто не замечает абсурдности — мороженое в такой холод, маггловские фонари над чёрной водой, они трое здесь, вместе. Большая удача, что в этом году совершеннолетним студентам в неучебное время позволяют бродить до Хогсмида и обратно сколько вздумается. А может, наоборот, это неудача? — Сейчас? — Драко не скрывает скепсиса. — Ночью? — В Хогсмиде есть… Но, наверное, всё уже закрыто. — Мороженое так мороженое, — соглашается Тео, и его улыбка слишком широка для обычного вечера. А в руках — напёрсток. — В «Горгульях» найдётся на любой вкус. У меня есть портал. В том, как он органично потакает капризам Грейнджер, есть что-то недосягаемое. Как и во всём этом сумбурном вечере. Хотя, пусть он ещё не готов признать это вслух, впереди один из лучших вечеров в жизни Драко.