31. Позволяете мне быть эгоисткой

Из головы легко любые мысли выгоняет боль. А раз cogito ergo sum, то я понял: Значит я не существую, пока чувствую агонию. *** апрель 1998 года, Малфой-мэнор Если Гермиона умрёт во время допроса, то следующим станет Рон. Так сказала Лестрейндж, и поводов ей не доверять, как ни грустно, нет. Следующим не в очередь на смерть, нет, а всего лишь на пытки. Хотя сложно сказать, с какой вероятностью одно вытекает из другого. Потому что когда тебя хватают за волосы и тащат куда-то для так называемого допроса, сложно становится в целом. Простого в этом тёмном мирке не остаётся вовсе. Особенно после первого Круцио. — Спрашиваю ещё раз: где вы взяли меч? Гермионе слишком больно даже для того, чтобы отвечать правду. А выдумывать ложь — и вовсе задача невыполнимая. Потому что Гермиона не имеет представления, какой ответ удовлетворит Лестрейндж. История про чудом появившийся на дне озера меч Гриффиндора даже у менее скептически настроенного слушателя вызовет вопросы. Впрочем, Гермионе так больно, что она далека от выстраивания стратегий так же, как далека и от свободы. Это почти смешно: даже если бы Гермиона хотела выдать все тайны — а она хочет, Мерлин, как же она хочет, чтобы это прекратилось, — у неё бы не вышло. Слова застревают в горле, а кислород просто не доходит до лёгких. — Нашли… Мы его нашли… Пожалуйста, не надо! — Ты лжёшь, паршивая грязнокровка! Вы забрались в мой сейф в банке! Правду, говори правду! Собственный крик закладывает уши. Хотя… нет. Вопль, который Гермиона слышит, совершенно точно принадлежит не ей. Голос чужой и до хрипа надорванный. Не умеет она так кричать, верно? Всё происходящее становится всё больше похоже на сон — кошмарный, — который она смотрит сквозь дымку. С другой стороны, запах пота и мочи, а ещё металлический вкус крови во рту — это ощущается более чем реально. — Говори правду, не то, клянусь, я тебя зарежу вот этим кинжалом! Будь Гермиона способна сейчас хоть немного соображать, обязательно подумала бы о том, что пытки совершенно непродуктивны. Как человек выдаст вам полезную информацию, если он не может вздохнуть, если каждую клеточку тела переполняет боль? Очень, очень непродуктивно. Гермиона даже не уверена, существует ли она вообще, жива ли она до сих пор или уже смотрит на всё со стороны. Хотя последнее маловероятно: вряд ли мертвецы способны испытывать физические страдания. Лестрейндж, кажется, что-то спрашивает, но слова никак не складываются в цепочку. Они как камни, которые летят в пустоту — падают, не встречая преграды, потому что внутри Гермионы больше нет ничего, что могло бы их удержать. Она не может думать. Мысль требует сил и времени, а здесь — только боль, непрерывная, пульсирующая, растянутая в бесконечную нить, на которую нанизаны бессмысленные размытые образы. Эта нить связывает её, словно путы, из которых не выбраться. — Как вы забрались в мой сейф? — визжит Лестрейндж. Вместо непростительного она принимается резать её руку серебряным кинжалом. Это вынуждает Гермиону кричать ещё сильнее, зато боль теперь сконцентрирована в одной точке, а значит, голова может соображать. Гермиона выкручивается: — Этот меч не настоящий! Подделка, просто подделка! — Подделка? — Лестрейндж гортанно смеётся, и в этом смехе есть что-то первобытное. Что-то, с чем не получится договориться, если обман раскроется. — Это легко проверить! — раздаётся голос со стороны. Кажется, это Малфой-старший. — Драко, приведи гоблина. Он скажет, настоящий этот меч или нет. С огромным усилием поднимая веки, Гермиона встречается взглядом с глазами Драко. Жаль, что они пусты. Гермиона, как ни силится, не может рассмотреть в них ни ненависти, ни страха, ни даже крошечного любопытства. Только абсолютная пустота, как в склепе, куда забыли положить тело. Из-за этого открытия ей становится только хуже. Нет, Гермиона не рассчитывала, что Малфой вмешается. Они никогда не были друзьями, но… Если бы она увидела, что тот испытывает хотя бы малую толику того ужаса, что сидит в ней, это бы помогло ей сделать вдох. Но нет: сейчас Малфой смотрит на неё так, будто перед ним пустое место. Ему плевать. А когда он уходит, Гермиона успевает подумать лишь о том, что ей ни в коем случае нельзя сейчас умирать. Ведь следующим и правда может стать Рон, а если они дойдут и до Гарри, то... Мысль не успевает сформироваться прежде, чем Гермиона тонет в темноте бессознательного. Даже боль в руке отступает на второй план, а звуки затихают. Она уже не слышит, как гоблин подтверждает её ложь о том, что меч — подделка. *** март 1999 года, Хогвартс — Забудь про сегодняшний вечер, — говорит ей Драко. — Забудь про Уизли, про их взгляды, про всё это дерьмо. Здесь только мы, помнишь? — Только мы, — повторяет Гермиона, кивая. Ей жарко, несмотря на то, что Теодор уже успел стянуть с неё свитер. Несмотря на то, что вообще-то в подземельях обычно жуткие сквозняки. — Я хочу за вами понаблюдать. За вами двумя, — хмыкает Теодор, откидываясь на кровати на спину и переворачиваясь на бок. Подпирает голову рукой так, словно и правда настроился на просмотр какого-то шоу. Боже. — Понаблюдать? О чём ты? — Гермиона делает вид, что ей нужно пояснение. Ну, она и самой себе бы не призналась, что прекрасно всё понимает. Боже, боже мой. Хотя, нет, лучше Салазар — тут, под землёй, он скорее придёт на помощь. — Полижи ей, Драко, а я посмотрю, — голос Теодора звучит так низко, что у Гермионы слабеют колени. Удачно, что она уже в кровати. — Всегда хотел хорошенько рассмотреть тебя в процессе, принцесса. Знаешь, если речь об оральных ласках, вести наблюдение сложно чисто физиологически… — Ты хочешь, чтобы мы прямо сейчас?.. — снова уточняет она растерянно, переводя взгляд с Теодора на Драко и обратно. — А ты хочешь? — спрашивает Драко куда спокойнее и увереннее. — Этот вопрос важнее. Поскольку Теодор уже откинулся на подушки с видом человека, купившего билет в первый ряд, а Драко не выглядит шокированным или даже хоть сколько-нибудь обескураженным, Гермиона отвечает просто: — Да. Я хочу. Это согласие, если разбирать, — а Гермиона привыкла разбирать свои решения, — эмоционально ровно настолько же, насколько и рационально. Потому что если они начнут экспериментировать сейчас, то это станет хорошим стартом. И, возможно, после этого в жизнь Гермионы наконец-то вернётся регулярный секс: та привилегия, которую они с Теодором потеряли после того, как их стало трое. К тому же у Гермионы и правда выдался достаточно напряжённый вечер, который было бы очень кстати завершить оргазмом. И раз уж ей напрямую предлагают расслабиться и получать удовольствие, то кто она такая, чтобы... — Ты слишком много думаешь, принцесса, — прерывает её мысли Теодор. — Драко, ты не должен позволять ей столько думать, это практически противозаконно в нашей спальне. — Тео, дай ей собраться с мыслями, она устала… — голос Драко отчего-то звучит глухо. — Ох, поверь мне, друг, она сейчас восхитительно отдохнёт, — усмехается Теодор. На миг Гермионе кажется, что она в этом их диалоге и вовсе не нужна: парни так ловко перебрасываются фразочками, словно её здесь нет. Но вот пальцы Драко уже скользят по её бёдрам, раздвигая, и она выгибается навстречу раньше, чем успевает подумать хоть о чём-то ещё. Теодор молчит — это странно, потому что он редко молчит, — но она чувствует его жадный взгляд, который только разжигает огонь внутри. Толком не понимая зачем, Гермиона тоже тянется к подушкам: становится ближе к неприлично довольной ухмылке Теодора, но как будто дальше от Драко. Впрочем, тот быстро настигает её, беря с краю одну из подушек. Как обычно это делает Теодор, Драко устраивает подушку у неё под бёдрами, а потом так ловко стягивает с неё колготки, юбку и трусики, что Гермиона почти обескуражена. Смотрит на Теодора так, словно тот должен что-то ей подсказать. Ну, обычно он ведь подсказывает... — От тебя не требуется ничего, кроме присутствия, любовь моя, — Теодор улыбается, глядя на неё тёмными из-за расширенных зрачков глазами: зелёную радужку почти не видно сейчас. — А ты... — Ты никак не можешь позволить Драко сделать всю работу, да? Ну же, расслабься, принцесса. — Но ты... — Гермиона сама не знает, что ей нужно. Потому что в целом... У неё всё есть. А Теодор как будто понимает её лучше неё самой, потому что двигается ближе и устраивает её спину на своей груди. В таком положении всё происходящее действительно ощущается правильнее. Особенно когда Теодор целует её шею и, снимая лифчик, устраивает ладони на её груди. Это ощущается правильнее всего, пожалуй. А то, что теперь она лежит абсолютно обнажённая перед двумя парнями, которые даже не расстегнули рубашки, — это так, мелочь. Драко смотрит на неё таким непроницаемым взглядом, что Гермиона почти готова укорить его в использовании окклюменции, да ещё и в такой — особенный, пожалуй? — момент. Но, всматриваясь в его глаза, она всё же разглядывает в них что-то очень живое и тёплое. А то, как Драко переглядывается с Теодором, почти улыбаясь, — нонсенс для него, в общем-то, — это и вовсе выбило бы у Гермионы почву из-под ног. Если бы она и так не лежала. В самой компрометирующей позе. Если бы один из её женихов сейчас не разводил её колени в стороны, в тот же самый миг целуя её в живот. Ох. Драко и Теодор о чём-то переговариваются, и Гермиона едва слышит их — звук приглушён, доносится словно сквозь толщу воды. — Что, делаем ставки: она уже мокрая или ещё нет? — голос Теодора за её спиной. — Ну и кто здесь поставит на то, что она не мокрая? — Драко усмехается. Ну... Он прав. Гермиона чувствует, как жар заливает щёки. Проклятые слизеринцы с этой их способностью видеть её насквозь. Так и хочется сказать что-то едкое, огрызнуться, поставить их на место, но вместо этого из горла вырывается только сдавленный выдох. Наверное, это было слишком похоже на стон. Что ж, теперь уже ничего не поделаешь. — Так и знал, — довольно тянет Теодор, наклоняясь к ней. — Позволишь нам проверить, принцесса? Его пальцы скользят по её ключицам, и даже это лёгкое касание сейчас — как искра в сухом хворосте. Гермиона вновь хочет сказать что-то остроумное, но слова путаются, когда язык Драко находит нужное место. Где-то далеко на краю сознания Гермиона думает о том, что Драко вообще-то не должен так уметь. Это Теодор «практиковался» несколько лет до начала их отношений, а Драко... Он же говорил, что не был ни с кем? Да, говорил. Давно, когда их отношения были совершенно в другом статусе, — статусе недоприятелей, вероятно, — так что выдумывать что-то не было смысла. Верно? Вместо того, чтобы озвучить свои сомнения, Гермиона лишь стонет. Видит между своих ног светлую макушку Драко и... Стонет ещё раз. — Эй, смотри на меня, принцесса, — шепчет ей на ухо Теодор. — Хочу видеть твои глаза, так что не смей их закрывать. Ты слышишь меня?.. Он прикусывает мочку её уха так, что Гермиона невольно дёргается от слишком резкого удовольствия. — Я бы кусал тебя чаще, если бы знал, что тебе это так нравится, любовь моя, — тут же реагирует Теодор. Гермиона хочет исчезнуть, чтобы не испытывать этого отчаянного стеснения, которое непонятно откуда взялось в их спальне, и в то же время она бы всё отдала, лишь бы это всё никогда не заканчивалось. — Я ведь говорила, — поворачивая голову, она сталкивается взглядом с глазами Теодора, — что хочу попробовать всё. — Говорила, — Теодор удовлетворённо кивает, обводя большим пальцем её затвердевший сосок. — Когда нас было двое. — А теперь... — она не может договорить, прерываясь на очередной протяжный полувыдох-полустон. — Теперь нас трое, — горячий шёпот Теодора снова у самого уха. — И это приятно, принцесса, что ты всё ещё готова попробовать всё. Я до сих пор грежу о том, как бы тебя связать. — Это я должна тебя связать! — О, не отвлекайся, любовь моя, ведь наш Драко очень старается для тебя. Это чистая правда. Где-то на дальнем плане своих мыслей Гермиона всё ещё ревнует его к мифическим девушкам, с которыми он мог быть до неё и о которых не упоминал. Впрочем, все лишние эмоции в какой-то момент всё же сдаются и сбегают куда-то далеко, и у Гермионы наконец получается полностью расслабиться и поддаться удовольствию. Она не знает, виной тому Теодор, который беспрерывно то что-то шептал ей на ухо, то ласкал её шею языком, то мягко щекотал талию прикосновениями, или виной тому Драко, который мастерски творил что-то языком у неё между ног, уверенно обхватив бёдра руками... Но, как бы то ни было, оргазм настигает её бесповоротно. — Как же ты прекрасна, — Гермиона слышит голос Теодора откуда-то из густой дымки наслаждения. — Ты кончаешь невероятно красиво. Правда ведь, Драко? — Определённо, — тот кивает сухо, но в его взгляде Гермиона видит... восхищение? Да, это очень похоже на восхищение. — Отныне это будет моя подушка, — живо сообщает Теодор, вытаскивая ту у неё из-под бёдер. Гермиона Грейнджер образца годичной давности сошла бы с ума от стыда, но Гермиона сегодняшняя только усмехается, комментируя: — Твоё право, любовь моя. — О, как приятно быть твоей любовью. — И мне — твоей, — Гермиона улыбается так, словно они просто обменялись рядовыми комплиментами. — Нашей, — поправляет Драко. — Вашей, — она соглашается, расслабленно вытягиваясь, и почему-то именно в этот момент решает прикрыться простынёй. После оргазма спать тянет невыносимо, глаза закрываются сами собой. Теодор смотрит на это с выражением лица обиженного ребёнка. — Так-так-так... И что ты теперь планируешь делать с двумя парнями с эрекцией? — он устраивает голову на той самой подушке с самым невинным видом. — Я... — Гермиона с трудом открывает глаза. Мысли разбегаются, как испуганные рыбки на дне Чёрного озера. Дьявол, как будто и без того она знала бы, что делать сразу с двумя парнями. — Я сейчас усну, Теодор. — Ты смерти моей хочешь, — тянет он, запрокидывая голову. — Очень эгоистично предпочесть сон нашей компании. — Сами виноваты, что позволяете мне быть эгоисткой. Вы оба. Делаете всё, что я хочу, вот я и привыкла. — И чего ещё хочет наша маленькая эгоистичная ведьма? — интересуется Теодор. — Помимо сна? — Чтобы вы оба меня обняли, пожалуйста… Прости, Теодор, я... Я ещё не готова делать что-то такое… — она обводит усталым взглядом их обоих, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости. — Думаю, мне нужно немного больше времени. — Конечно, принцесса, — он кивает легко, без тени разочарования, и его рука ложится ей на талию, поглаживая большим пальцем сквозь простынь. — Время — это то, чего у нас много. Не переживай, мы с Драко пока обсудим Поттера и Уизли, это поможет снизить градус возбуждения. — Кого из Уизли? — привычно шутит Гермиона. — Как будто между ними есть разница, — Теодор только отмахивается. — Прекратите, — чуть хмурясь, Драко притягивает её ближе к себе и укладывает головой на свою грудь. — Сейчас самое время лежать и ни о чём не думать. Хорошо? — Хорошо, — соглашается она, чувствуя, как рука Теодора находит её пальцы. — Что, даже об Уизли нельзя думать?.. — усмехается Теодор. Проваливаясь в сон, Гермиона уже не слышит, как эти двое тихо переговариваются. Да и вряд ли из их болтовни она узнала бы что-то новое. *** апрель 1999 года, Хогвартс Пустые коридоры в самый разгар дня — такая редкость для Хогвартса, а сейчас даже привидения куда-то попрятались. Гермиона и без того не привыкла идти куда-то без Теодора или Драко, а лучше с ними обоими, а тут... И почему она так быстро разучилась справляться со всем сама? Да и разучилась ли, в самом деле? Кто виноват, что эти двое настолько разные и вместе с тем настолько хорошо дополняют друг друга? Гермиона поняла довольно быстро: Драко — это про контроль. Да, про твёрдую руку на штурвале, про умение удерживать курс, даже когда вокруг штормит. А Теодор — скорее про свободу. Скажем, про ветер, который дует лишь туда, куда хочет, и никогда не спрашивает разрешения. Не в его это стиле. Гермиона улыбается собственной метафоре. Каблуки её удобных туфель стучат по каменному полу, и в ритм этому звуку струится мысль: если Теодор — ветер, то Драко — парус, который этот ветер наполняет, разворачивает, заставляет работать на себя. Может, он натянут до предела, готов разорваться, но именно в этом натяжении, в этом вечном сопротивлении и рождается движение. Один не может без другого: ветер без паруса бесцельно гуляет по свету, а парус без ветра — мёртвая ткань, бессильно обвисшая на мачте. И только вместе они создают нечто большее — скорость, полёт... Да и саму жизнь. Шагая по коридору, Гермиона не может решить, кто же она в этом уравнении. Неужели корабль, которому повезло иметь и то, и другое? Или море?.. — Мисс Грейнджер. Голос, раздающийся из-за поворота, заставляет Гермиону вздрогнуть. У неё на пути оказывается Уолш. Каковы шансы, что у профессора припасён лишь вопрос насчёт последнего сданного эссе или насчёт приближающихся ЖАБА? Пожалуй, нулевые или около того. Уолш улыбается той своей улыбкой, от которой у Гермионы каждый раз сводит зубы. Будь её воля, она бы вовсе запретила настолько красную помаду. Худший оттенок в природе. — Да, профессор? — чуть замедлив шаг, Гермиона кивает. Она не обязана останавливаться, очевидно, но и быть совсем грубой не стоит. — Могу чем-то помочь? — Я слышала, вы почти породнились с Малфоями, — Уолш говорит это так, будто речь об изменениях в расписании или о новом десерте, что подадут на ужин. — Интересный выбор... Необычно и чрезмерно поспешно. Особенно для девушки из маггловской семьи. Гермиона могла бы пройти мимо.... Да, она даже должна была бы пройти мимо. Но ноги сами тормозят её окончательно, а с губ срывается: — Боюсь, это не ваше дело, профессор. — Мисс Грейнджер, не поймите меня неправильно... Я просто переживаю, — Уолш делает шаг в сторону окна, и Гермиона невольно зеркалит её движение. Вообще-то замять разговор и улизнуть сейчас было бы поведением, недостойным гриффиндорки. Поэтому приходится слушать, как Уолш поясняет: — Мистер Малфой — такой тонкий молодой человек. Ему нужен кто-то, кто действительно его поймёт, кто в состоянии разделить его мир и традиции его семьи. А не… — она окидывает Гермиону цепким взглядом, — не тот, кто будет тянуть его на дно, в свою вселенную с искажёнными представлениями о семье. Пальцы Гермионы сжимают лямку сумки так, что костяшки белеют, а ногти впиваются в ладонь. Эта боль чуть отрезвляет. — Вы ничего не знаете о Драко, — цедит она сквозь зубы. — А вы, мисс Грейнджер, насколько я могу судить… — она делает паузу, словно подбирая слова, хотя, очевидно, давно продумала свою речь, — пытаетесь вписать его в свою картину мира. Или, вероятнее, в картину, где уже отрисованы вы и мистер Нотт? Признаться, я уже слегка запуталась в ваших нетрадиционных отношениях. — Как жаль, что в Хогвартсе настолько низкая планка для профессоров, раз некоторые из них способны запутаться в отношениях из троих, всего лишь троих волшебников, — голос Гермионы звучит на удивление ровно. — Вы могли вы обратиться к профессору Вектор, она очень хороша в том, что касается чисел, и, я уверена, ей не составит труда вас проконсультировать. А ещё... — она откашливается. — Вам следовало бы побеседовать и с директором, пожалуй. Поскольку вы, будучи профессором Драко, не имеете права говорить о нём так, смотреть на него так... С вашей стороны недопустимо комментировать его отношения так, как вы это себе отчего-то позволяете. Вы перешли все границы. — Ох, вы упомянули границы? — Уолш смеётся, и смех её ощущается как что-то колючее и едкое. — Дорогая, в мире, где вы живёте с двумя мужчинами одновременно, да ещё и не на территории своего факультета, вы собираетесь учить меня границам? Впрочем, у вас есть своего рода талант, вы хорошо устроились. Говорят, в прошлом вы были лучшей подругой главной звёзды Хогвартса, а сейчас собираете сливки из того, что есть в наличии. Нет, это даже похвально: мало кто так ловко умеет выбирать и присваивать самые выгодные варианты... Не подскажете, к слову, как много галлеонов в вашем личном банковском хранилище, мисс Грейнджер? — Уолш выглядит так, словно нашла её уязвимость. — У меня нет не только галлеонов, но и хранилища, профессор. Я давно потратила всё золото, что прилагалось к моему Ордену Мерлина. Но ничего страшного, один из моих женихов, Теодор, он просто баснословно богат. А вот Малфои, кстати, потеряли много золота во время судов. Слышали что-то об этом? — Потеряли? — зачем-то повторяет Уолш. — Да, но это такие мелочи, не находите? Нам с Теодором всего по девятнадцать, а Драко и вовсе восемнадцать. Мы успеем заработать своё состояние сами. — Не думаю, что это имеет значение, мисс Грейнджер, раз ваша кровь... — Ах да, моя кровь. Слишком грязна для волшебника вроде Драко? — Я имею в виду не предрассудки, а традиции. Вы неглупы и должны понимать. — Традиции... Да, и правда, это очень интересно. Например, мы обязательно назовём ребёнка в честь созвездия или звезды, как принято у Малфоев. Нам с Драко очень нравится эта идея. Вообще-то они не обсуждали это с ним. Не будучи в отношениях, по крайней мере. Внутри всё кипит, и Гермиона чувствует, как магия пульсирует на кончиках пальцев, готовясь вот-вот выплеснуться. Она не помнит, в какой момент делает следующий шаг, а её голос становится тише, отчего звучит куда более угрожающе. — Если вы ещё раз приблизитесь к Драко, если я узнаю, что вы попросили его задержаться после урока для личного разговора... Гермиона не успевает договорить, но уже замечает, как в глазах Уолш появляется что-то похожее на неуверенность. Но та быстро берёт себя в руки. — Угрожаете преподавателю, мисс Грейнджер? Это может плохо кончиться для вас и вашей будущей карьеры. Репутационный ущерб практически невосполним. — Моя карьера, — Гермиона хмыкает, — меня волнует меньше, чем безопасность моего… — она замолкает, подбирая слово, — моей семьи. А теперь извините, профессор. Мне всё же стоит заглянуть к директору сегодня. Резко развернувшись в противоположную от своего изначального маршрута сторону, Гермиона идёт, не оглядываясь. Шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Лишь свернув за угол, она позволяет себе выдохнуть, замечая, как её ладони дрожат. Но в целом-то... Всё в порядке, так? Стоял бы рядом Теодор, она бы думала об этом не с вопросительной интонацией. Но раз ни его, ни Драко тут нет, она сможет предпринять кое-что и сама. Лестница, проход, ещё один, два поворота, и вот — знакомый коридор. Гермиона поздно соображает, что даже не знает пароля от директорского кабинета и вряд ли в этом случае ей поможет перебирание различных сладостей. Но на удачу горгулья пропускает её без лишних вопросов. Отлично: значит, МакГонагалл на месте и свободна. — Войдите, — раздаётся после стука. Директор поднимает голову от бумаг, и её лицо, обычно непроницаемое, на секунду меняется, показывая беспокойство. — Мисс Грейнджер? Что-то случилось? — Я хотела бы поговорить о профессоре Уолш, — выдыхает Гермиона решительно. — Сейчас, если это возможно. Не дожидаясь приглашения, она садится на краешек стула и рассказывает всё. Слова льются каким-то неудержимым потоком, да и ни к чему их сдерживать. Скорее уж наоборот: стоит добавить ещё немного напора, приправляя рассказ всё большим и большим количеством деталей. Директор слушает молча, не перебивая. И только когда рассказ затихает, медленно кивает. — Вы сделали правильно, что пришли ко мне, но, мисс Грейнджер... — МакГонагалл смотрит на неё непривычно мягко. И поправляет саму себя: — Гермиона, дорогая... Ты уверена, что правильно всё поняла? Неприязнь к новому преподавателю может иногда искажать восприятие. Я прекрасно понимаю, что тебе может быть непросто, и... МакГонагалл не договаривает, но Гермиона и без того слышит между строк невысказанное: «Ты в нетрадиционных отношениях с двумя молодыми людьми из древних родов, и твоя репутация сейчас висит на волоске». — Ты ещё так молода, дорогая, и это просто замечательно, что уже сейчас ты готова стоять за своих близких горой. Но школьные романы — это уже само по себе... — Это не просто школьный роман. Мы все совершеннолетние. И мы обручены, профессор, — добавляет Гермиона с улыбкой. Она поднимает левую руку и кладёт её на край стола. Белое золото кольца, лишённое всяких украшений, вспыхивает холодным блеском. На свету мерцают три сплавленных отблеска — зелень, янтарь и серебро. Строгий взгляд МакГонагалл прикован к кольцу. — Ох... — вырывается у неё. — Прими мои поздравления, дорогая. Директор тянется, будто хочет коснуться камня, но останавливает руку в дюйме от пальцев Гермионы. — Это удивительно тонкая работа, — продолжает МакГонагалл, всматриваясь в игру света. Её профессиональный интерес как мастера трансфигурации на мгновение побеждает всё остальное. — Блестящая работа, а какая целостность магических потоков... Они сплетены невероятно, невероятно искусно! Потом она выпрямляет спину, возвращая своему положению абсолютную собранность, и её лицо снова становится непроницаемым. — Что же касается профессора Уолш... — она складывает пальцы домиком. — Я всё поняла и прослежу за тем, чтобы с этого момента она не имела никаких контактов с мистером Малфоем. Мы проведём внутреннее расследование, и, — она делает паузу, — если профессор ещё раз позволит себе подобные высказывания в твой адрес или в адрес кого-либо другого, это не останется незамеченным. Чувствуя, как напряжение наконец-то начинает отпускать её, Гермиона кивает. Дело ведь не только в Драко, не только в том, что её в очередной раз ткнули носом в происхождение, не только в том, что кто-то со стороны решил влезть в её личные дела. А в том, что это было как будто в порядке вещей. А так быть не должно. Благо директор показала, что всё не так, что у Гермионы есть поддержка в этой школе, даже если вынести за скобки Теодора и Драко. — Я рада, что вы меня услышали, так как этот вопрос касается не только меня и не только Драко, — Гермиона старается звучать более официально, по-деловому, а то слишком много эмоций она уже выплеснула в этом кабинете. — Ведь если Уолш переступает границы с одним учеником, есть вероятность, что она переступит их и с другими. — Прекрасно понимаю и разделяю твоё беспокойство, — кивает МакГонагалл. — И ценю, что ты не вынесла эту ситуацию за стены школы, что вы с мистером Малфоем и мистером Ноттом не… — она замолкает на мгновение, — не устроили самосуд, каким бы соблазнительным ни казался этот вариант. Гермиона чуть краснеет: что ж, Теодор действительно предлагал «просто поговорить» с Уолш по-своему, и только совместные усилия Драко и её самой удержали его от того, чтобы явиться к Уолш на порог с требованием объяснений и флакончиком зелья с очень неприятным побочным эффектом. Он даже не признался, каким именно, — нонсенс! — Я хотела сделать всё правильно, — признаётся Гермиона. — Если честно, долго не решалась вас тревожить, как тогда казалось, из-за пустяков, но это стало попросту невозможно игнорировать. МакГонагалл поднимается, и тут её прямая спина и непроницаемое лицо напоминают, что перед ней не просто директор, а глава факультета, женщина, прошедшая не одну войну и выигравшая не одну битву за своих учеников. — Я разберусь с этим, дорогая. Гермиона встаёт, чувствуя, что ноги словно ватные. От напряжения, которое наконец-то отпускает, или от облегчения — сложно сказать. — Спасибо, профессор, — выдыхает она. — Не благодари, — МакГонагалл снова садится, её лицо смягчается и на миг перестаёт скрывать усталость. — Это моя работа. И, — она смотрит на кольцо на пальце Гермионы, — я хочу, чтобы ты знала: то, что вы втроём построили, делает тебя не уязвимой, а сильной. Если кто-то пытается использовать это против тебя или… — она замолкает, подбирая слово, — твоей семьи, ты всегда можешь прийти ко мне и поделиться. Даже после выпуска. Гермиона кивает, не доверяя голосу: в горле стоит ком. — Можешь идти, дорогая, — говорит МакГонагалл. И пусть в её голос возвращается привычная сухость, взгляд всё ещё согревает. *** Попрощавшись с МакГонагалл, Гермиона выходит в коридор, слыша, как дверь за ней закрывается с тихим щелчком. Проходя мимо горгульи, она прислоняется спиной к холодному камню, закрывает глаза и медленно выдыхает, словно освобождаясь от чего-то. — Ну что? — раздаётся голос Теодора откуда-то сбоку. Гермиона тут же открывает глаза. Он стоит у окна в конце коридора, прислонившись к подоконнику, а рядом — Драко, который пытается изображать равнодушие, хотя пальцы выдают его: нервно перебирают край мантии. — Как вы меня нашли? — По запаху, — хмыкает Теодор. — К тому же, ты оставляешь за собой след из пыльцы фей. Не замечала? Драко молчит в ответ на ерунду Теодора, но подходит ближе. Его рука находит её ладонь и крепко сжимает, говоря: — Мы встретили Уолш. — С красными пятнами на шее, — вставляет Теодор. — Была дуэль? — Нет, мы просто поговорили и... Вообще-то нам пора поторопиться, — говорит Гермиона. — У нас ещё зелья, до начала осталось всего двадцать минут. — Ты серьёзно? — Теодор приподнимает бровь. — После всего? — После всего, — кивает она и тянет их за собой по коридору. — У нас выпускной через два месяца, Теодор. Я не собираюсь проваливать экзамены из-за какой-то… — Ненормальной, — подсказывает Драко. — Я хотела сказать «непрофессиональной особы», — поправляет Гермиона, улыбаясь. — Но да. Ненормальной. Когда они идут втроём по коридору, их шаги звучат почти в унисон. Гермионе совсем не хочется думать ни о каких интригах и скандалах. Всё, что ей нужно, — это возможность сесть за парту так, чтобы по обе стороны от неё сидели родные люди, чтобы на фоне Слагхорн воодушевлённо болтал что-то о зельях, и всё. До урока всего двадцать минут.