Часть 2

Потом было свидание в склепе Крэкстоуна. И снова где-то, на задворках своего холодного разума, У. ощутила тень удивления: надо же. Было не так-то просто организовать свидание, которое она смогла бы оценить. И когда вторжение шерифа Галпина помешало Т. ее поцеловать, она поняла, что сейчас это было даже кстати: спокойный, уверенный взгляд Т. неожиданно вызвал в ней чувство, что она чего-то не поняла. И это следом вызвало... раздражение. У., общаясь с людьми, всегда ощущала свое превосходство: эмоции были слабостью, люди были эмоциональны, и она со своей ясной головой и граничащим с цинизмом спокойствием доминировала над ними. Теперь же она впервые встретила кого-то, кто на первый взгляд обладал спокойствием, равным ее. Однако, общаясь с Т. дальше, У. хорошо поняла, что выдержка Т. была лучше, чем у нее. Оказалось, циничность и презрительность тоже были эмоциями. А тон Т. был мягок и ровен. У. общалась с ним, и ее непонимание и раздражение - на это непонимание, на свою, как оказалось, невыдержанность, и на Т. росло. Иногда ее гнев, как обычно трансформируемый в резкие, безжалостные слова, выплескивался и на Т. Т. в такие моменты смотрел на нее спокойно и как ни в чем не бывало продолжал разговор. Он знал, что, попытайся он выразить сочувствие ее раздраженному бессилию, возьми ее за руку, обними - и У. уйдет, окатив его напоследок ледяным презрением. И потому невозмутимо выдерживал ее атаки, ничем не давая понять, что видит ее замаскированную эмоцию. Т. мягко приучал ее к себе. У. не позволяла никому дотрагиваться до себя, но, возможно, и это делала чуть более эмоционально, чем полностью спокойно. К тому же он интуитивно понял, что страсть была доступна пониманию У., а нежность - нет. Ведь нежность была не практичным чувством, приносящим какой-либо ощутимый результат, а дарящей наслаждение сама по себе. В эмоциональном диапазоне У. такое понятие отсутствовало. Поэтому Т. не спешил. Горячие романтические признания, сентиментальные вздохи и полные щенячьей преданности взгляды были не в его характере, да и У. вряд ли удержала бы рвотный позыв, доведись ей заметить хоть одно подобное проявление. Поэтому, гуляя с У. вечерами по городу, Т. иногда брал ее руку в свою. Поначалу У. высвобождала ладонь и достаточно безапелляционным жестом. Т. не настаивал и никак это не обсуждал, но через несколько дней снова осторожно касался ее руки. Прошла еще пара месяцев. Теперь во время прогулки ладонь У. сколько-то оставалась в ладони Т. Она не выражала никакой радости по этому поводу и скорее выглядела делающей одолжение, не замечая такого возмутительного посягательства на ее личное пространство. Т. же, словно не замечая этого, серьезно и ласково держал ее руку в своей. И снова У. обнаружила непонятное ей чувство, и ей снова было раздраженно и не по себе: невыносимость сражаться на чужом поле, по каким-то непонятным нерациональным правилам, которые никак нельзя было перевести на доступный и привычный ей язык рассудка. У., при всей своей эмоциональной ограниченности, уловила в этом жесте Т. едва заметное постороннему взгляду обожание. И оно не относилось к ее осведомленности в различных сферах науки, умению постоять за себя, трезвому взгляду на вещи. Оно относилось... к ней? Ведь он держал ее ладонь как хрупкую драгоценность. Его лицо не выражало ничего подобного, рука не стискивала ее пальцы в страстном порыве - внешне ничего не менялось, а потому У. не могла ни в чем его упрекнуть. Но каким-то немыслимым образом, всего лишь через сомкнутые ладони, чувствовала это. Дальше было больше.