Скрипы

У хищников есть особое терпение — настойчивое, неутомимое, упорное, как сама жизнь

Снег изломанными осколками стекла хрустел под ногами. Облачко пара вырвалось из её рта, тут же растворяясь в вечерних сумерках. Было холодно. Наташа поёжилась, понимая, что слишком лёгкая городская куртка не спасает её от новых, ещё непривычных температур. Там, у себя дома, она могла бы зайти в подъезд. Они с Верой погрели бы заледеневшие руки о большие трубы, покрытые уже невесть каким по счету слоем краски, и продолжили болтать, пока не стемнеет окончательно. Там, у себя дома, она бы могла гулять с ребятами, разговаривая о школе, о новых карточках. О соревнованиях. Может быть, поиграла бы в казаков-разбойников. Там, у себя дома... Дома больше не было. Соревнований, впрочем, тоже. Как и любых активных игр. Наташа вдохнула морозный воздух, смотря на искрящийся под уходящими лучами солнца снег, и краем глаза скользнула по костылю, сиротливо привалившемуся к её правому боку. Смотреть на костыль не хотелось. Она и не пыталась лишний раз. Глупо всё так получилось. Глупо. В неприятном даже на вид доме за её спиной разбирал вещи отец с братом. Миша всегда говорил, что нужно везде искать плюсы. Но у девочки, если честно, не получалось делать это так же, как и у него. Она запихнула озябшие руки в карманы, неудобно изгибая левую, чтобы не убирать костыль из-под подмышки. Из-под бровей оглядела покосившийся забор, улицу с такими же кривыми домами и бледно-голубое небо. Сидящее солнце здесь почему-то отливало противной железной. Вдалеке вспорхнула с дерева стая ворон, безмолвно исчезая смазанными точками. Наташа поёжилась. Это село, в которое они переехали, было... неуютным. Вызывало странную тревогу в глубине души, заставляя сильнее прятать глаза, боясь увидеть что-то... что человеческому глазу видеть не стоит. На дороге показалась чёрная, хромая собака. Шерсть её была спутана в бесформенные колтуны, и Наташа поёжилась, замечая, что в заборе, да и в калитке, слишком большие дыры. Она не знала, какие в деревне собаки, но надеялась, что неагрессивные. Дворняжка, до этого довольно резво бежавшая куда-то по своим делам, внезапно остановилась и как-то очень по-странному повернула голову. Наташа почувствовала, как мурашки прошлись по спине. Единственный целый глаз у собаки был чёрным. Настолько тёмным, что и нельзя было разобрать цвет радужки. Если она вообще была. Животное недвижимой статуей стояло на месте, не сводя с Наташи взгляда. Стояла тишина, прерываемая лишь стуком её собственного сердца, отдающего в горле. Внезапно на плечо опустилась чужая рука, и Наташа, вздрогнув, резко развернулась, ударяя подошедшего в живот — нога от быстрого движения подкосилась, костыль отлетел в снег, и она непременно бы упала, если бы не рука брата, вовремя схватившая её куртку. Так они и замерли. Миша, скрючившись, застонал, придерживая живот свободной ладонью: -- Таша, костери тебя семеро, ты блин... -- Он набрал в грудь воздуха и, поморщившись, резким движением поставил её на место, придерживая рукой от падения. -- ...сначала думай, а потом бей. Девочка судорожно вздохнула, отходя от испуга. Пробормотала: -- Прости, я по привычке. Ты-то зачем подкрадываешься? Парень выгнул бровь и щёлкнул её по носу, вызывая недовольный взгляд: -- Ты зависла. Я тебя позвал. Не подкрадывался, дурында. Наташа нахмурилась: -- Не слышала. На собаку смотрела, вон на дороге. -- Она кивнула в сторону калитки, переводя взгляд от брата, и застыла, чувствуя, как холод пробегается по позвоночнику — собаки не было. Миша покачал головой и взъерошил её волосы, намеренно портя причёску: -- Совсем мозги себе отбила на своих кружках. Лучше бы модели самолётов со мной делала. Я вот недавно склеил... При упоминании кружка, который, вообще-то, был секцией, девочка погрустнела. Брат заметил, что его попытки перевести тему в другое русло провалились, и замолчал, поджимая губы. Наклонился за костылём, отдал его сестре в руки и, присев, осторожно подхватил её, занося в дом: -- Ладно, пойдём. Нечего мёрзнуть. Папа лапшу с яичницей сделал. Наташа закатила глаза, сильнее цепляясь за его шею: -- Опять эти его кулинарные изыски. Франкенштейн из продуктов. Миша усмехнулся и прошептал ей на ухо: -- У нас там банка сгущёнки есть, я думаю, в качестве празднования переезда выпросим. Наташа заговорщицки хихикнула. Сгущёнка — это круто.

***

На новом месте не спалось. Комната ощущалась совершенно чужой. Тёмная, пустая, с дощатыми половицами, из-под которых несло холодом. В углу, у окна, стоял шкаф. Он уже был здесь, когда они приехали. Наташа хотела сложить в него вещи, но оказалось, что в нём не было полочек — только одна железная перекладина, с мелкими крапинками ржавчины по краям. Она закрыла его, обещая себе, что обязательно купит вешалки. Или попросит Мишу сделать их. Он любил делать всякие штуки. Девочка натянула одеяло и повернулась на бок, стараясь не смотреть в углы комнаты, клубящиеся темнотой. Штор на окне у неё пока что не было. Но Наташа даже не могла сказать, было ли это хорошо или плохо. С одной стороны, в голове гулял странный, глупый страх однажды кого-то за окном увидеть. С другой стороны, неизвестность пугала ещё больше. Она прислушалась к тишине. Где-то на кухне, сквозь приоткрытую дверь, можно было услышать тихое капанье воды из-под крана. Этот звук, если честно, немного раздражал. Но уже поздно вечером к ним заглянул сосед и сказал, что лучше приоткрыть воду вот так вот — до капель. Чтобы из-за надвигающегося мороза она не перемёрзла. Папа с ним согласился, а Наташа думала, что это очень странно. Разве нет? Как будто вода в трубах действительно может замёрзнуть. Здесь же не так холодно, в самом-то деле. Но соседу наверняка было виднее. Она лежала, рассматривая рисунок цветов на одеяле. Считала количество лепестков, которые видела, в надежде, что уснёт. Звук воды, казалось, становился громче, потому что это было единственное, на чём мог сосредоточиться её слух. Это село было жутким. Неинтересным. Пустым. Как и совершенно чужой, холодный дом. Она не хотела здесь находиться. Но выбора у неё больше не было. Внезапно звук капель, разбивавшихся о металлическую поверхность раковины, затих. Слишком резко. Словно... Кто-то выключил воду. Наташа, лежащая спиной к двери, прислушалась. Может, Миша встал? Спустя несколько секунд в коридоре раздались тихие, еле слышные шаги. Они мягко ступали по половицам, заставляя старое дерево натужено поскрипывать. Девочка напряглась, чувствуя, как леденеют пальцы. Миша так не ходил. И папа тоже. Она знала звук их шагов. Тут же отругала себя в голове. А кто это ещё может быть? Только они. Конечно, это просто новое место, её боятся разбудить и... Шаги приблизились к её комнате. Затихли. А потом, спустя буквально несколько бесконечных минут, девочка услышала, как дверь в её комнату слегка приоткрылась. Всё внутри заледенело, и она замерла, понимая, что не может пошевелить и пальцем. Её буквально сковало ужасом. Что-то, на пороге её комнаты хрипло, шумно дышало. Она боялась даже сглотнуть. Лежала, практически не дыша сама, бог знает сколько времени. Из комнаты Миши раздался звук скрипящей кровати. Шарканье тапок о пол. Наташа поняла, что брат сейчас выйдет в коридор. И кто бы это ни был, но против них двоих он не сможет ничего сделать. Поэтому, стоило дверной ручке щёлкнуть под ладонью Миши, девочка резко развернулась, со злобой и страхом смотря в дверной проём. Но никого не было. И это, чёрт возьми, должно было успокоить. Ей просто послышалось, но... -- Миш? -- Собственный голос звучал настолько испуганно, что Наташа вздрогнула. На глаза начали наворачиваться слезы. Брат, видимо, тоже услышал эту надломленную интонацию и практически бегом преодолел расстояние, распахивая дверь: -- Таш? Что случилось? Девочка всхлипнула тихо и прошептала: -- Мне... мне показалось, что здесь кто-то был. Чужой. Он... воду выключил. Парень, до этого напряжённый, резко выдохнул, расслабляясь. Усмехнулся: -- Что, дрефишь? И вот это наш серебряный призёр по самбо. Но Наташе не было смешно. Она на подначку не поддалась. Посмотрела брату в глаза, не зная, как объяснить хоть что-то. Миша, несмотря на потемки, взгляд её увидел. Стал серьёзнее, оглядываясь: -- Никого нет. И я бы услышал человека, у нас тут маленькая площадь. А вода... всё-таки перемерзает, наверное. -- Наташа не выглядела убеждённой, и он вздохнул тяжело, -- Ты устала. От всего... этого. Давай я включу тебе лампу? Посижу с тобой? Девочка помолчала, выбирая. Вздохнула: -- Да. Посиди, но... не надо лампу. Парень кивнул. Он зашёл в комнату и присел на краешек кровати. Они молчали. Миша, не уверенный, что делать, начал тихо рассказывать о своих друзьях: -- Влад дал мне свой номер. Звонил сегодня, пока ты на улице была, сказал, что ларёк на углу всё-таки убирают... Он продолжал болтать обо всём, что только приходило на ум, наверное, минут пятнадцать. Потом замолчал, тихо спрашивая: -- Таш? Но ответа не последовало. Тогда парень, с усталым вздохом, встал с кровати и на носочках вышел из комнаты, прикрывая дверь. После... произошедших событий комнату Наташи они больше никогда не запирали, чтобы, если что, услышать, как она падает или зовёт их. Широко зевнув, он побрёл на кухню, собираясь всё же выпить воды. Подошёл к шкафчикам, открыл один, достал стакан и, подойдя к раковине, замер. В груди неприятно похолодело. Кран действительно был закрыт. ㅤ