Часть 2: Три билета вип-класса, и не забудьте обед

В забронированном ими самолёте очень широкие и мягкие кресла. Настолько, что Мегуми неловко барахтается в них, когда пытается усесться. Он стал слишком миниатюрным после заточения с Сукуной, и это особенно бросается в глаза, когда напротив усаживается Нанами, закрывая плечами почти всю кожаную спинку. Годжо, наблюдавший за этим, молча возвращает телефон в карман, так и не сделав фотку. Только усаживается рядом с младшим, занимая кресло так, что оно кажется под ним детским стульчиком, и настойчиво щёлкает пальцами, подзывая стюардессу. Мегуми отстранённо наблюдает в иллюминатор за погрузкой багажа и не сразу замечает, что Сатору закончил пытать женщину запросами о самом питательном блюде на борту. Нанами не больно наступает ему на ногу, и только тогда Мегуми поворачивает голову, одаривая ожидающую его заказа стюардессу слабой, но доброжелательной улыбкой. Он заказывает только кофе, но после болезненного тычка под рёбра от Годжо, нехотя добавляет в заказ сэндвич. Сатору треплет его по макушке, одобряя, но Мегуми всё равно подбирает руки и ноги к груди, предупреждающе зыркая сразу на обоих сопровождающих: пусть даже не пытаются возмущаться, в опеке он не нуждается. И плевать, что всего три недели назад, совершенно вымотанный борьбой с Сукуной, он мог только лежать, иногда закашливаясь от трубки зонда, через который его кормили. Парадоксально, но даже Годжо, которого буквально сшивали заново, поправился быстрее. Сёко говорила, что дело в душе: Сукуна использовал Мегуми как щит от атак Годжо, из-за чего она была существенно повреждена, в то время как у Годжо, хоть и серьёзно, но пострадало только тело. Сатору же, когда она уходила, шептал Нанами, что дело в душе, но не в повреждениях, а в желании жить. Мегуми бросил всего себя, чтобы запечатать в себе Сукуну, когда увидел что Сатору мёртв от его рук. Он не надеялся увидеть его живым, он же не видел, что его спасают, поэтому мстил, не оставляя ничего для себя. Сатору был в том же положении, только он видел как начали сходить татуировки, видел знакомый напуганный взгляд Мегуми, быстро ставший помутневшим от слёз. У него был стимул жить до последнего. Был. А у Мегуми не было. Теперь Сукуна был в прошлом, как и адская боль от резонанса, которая вывела Мегуми из комы, хотя вполне могла и убить. Напоминания о пережитом осталось лишь в измождённом, будто высушенном болезнью, теле. В шрамах, которые не портили, а наоборот, делали Мегуми мужественнее и взрослее. Сатору думал, что будет ненавидеть их, но вот прошло уже пол часа как он гладит эту самую щёку, пока Мегуми беззвучно спит, и из-за дурацкого строения кресел у него уже занемела рука, но уберёт он её, только если она понадобится, чтобы убить нечто, покусившееся на их жизнь. Необходимость прикасаться к Мегуми тянется с момента, как он открыл глаза, но не обнаружил в палате ни Фушигуро, ни Нанами. Они нашлись только в соседней, сразу оба. Мегуми — на аппаратах, Нанами рядом на стуле с книгой и ровным, готовым ко всему, лицом. С тех пор Сатору трогает, будто тактильность — его новый способ видеть. Мегуми же ершится больше прежнего, поэтому чаще всего Сатору использует его сон. Последний даже важнее еды, поэтому он отсылает стюардессу с подносами, чтобы не разбудить юношу и продолжает его гладить. Шрамы на ощупь тёплые, только ребристые и плотные, отличаются от остальной кожи. Это не имеет значения до тех пор, пока Мегуми остаётся собой. — Я позову его замуж, — делится Сатору внезапно, не отрывая от Мегуми взгляда и рук. — Фушигуро не согласится. — Нанами хмыкает и категорично запивает новость кофе. Оно сладкое, видимо стюардесса всё же перепутала его с заказом Сатору, но всё равно, почему-то, вкусное. — Почему это? — Сатору не меняется, поэтому звучит обиженно. — Включи голову. В отличии от тебя у него есть совесть и принципы. Он не выйдет за человека, с которым даже ни разу не ходил на свидания. — Кому нужны свидания, когда было сражение с особым уровнем? — Ты путаешь Мегуми с Маки. Я видел как он с Итадори смотрит ром-ком и едва не плачет. Делай выводы. Больше он ничего не говорит, но Сатору задумывается, всерьёз настолько, что его рука замирает на щеке Мегуми. Тот тихонько хмурится во сне, но не просыпается. Нанами пробует кофе снова — право, это вкусно — и терпеливо ждёт, что мозгодробительного в ответ выкинет Сатору. Тишина в салоне комфортная, как и вид белёсых облаков, которые плывут по небу подобно туману. Непривычно быть в небе не для очередной миссии, с людьми, которых сам выбрал. Это настолько ново и желанно, что даже отдаёт тревогой — где-то глубоко, на самом дне сознания. Хорошо, что они летят высоко. Не там, где это тревога что-то бы значила. Сатору молчит, что эквивалентно его согласию. Он вообще с каждой своей смертью начинает огрызаться всё меньше, будто разочаровывает в силе слов и убеждается в силе действий. Нанами соврёт, если скажет, что это не прибавляет ему привлекательности. — Тебе в любом случае ответят взаимностью. Просто прояви обходительность. — всё же говорит Нанами, когда чашка пустеет и к ним подбегает стюардесса, чтобы забрать её. Сатору переводит на него взгляд и улыбается. Нанами взгляд выдерживает, читает в нём благодарность, а потом кивает в сторону беспокойно завозившегося без прикосновения Мегуми и отворачивается, сонно следя за небом. Нанами прикрывает глаза. Кресло комфортно подстраивается под спину, а тихий бубнёж Сатору о том, какой Мегуми у него красивый, действует как колыбельная. Запоздало он пытается вспомнить, легализованы ли в Аргентине однополые браки. Засыпает он только вспомнив, что да.