Лампа

      Под едва ощутимым касанием к выцветшему в пепельный самшитовому ободку слышится хруст разломленной надвое жизни. Колечко, некогда гладкое и теплое на ощупь, лежало теперь на ладошке холодное и безжизненное, разбившееся на несколько частей в незатейливой памятке о хрупкости всего живого перед лицом времени и ошибок.       Осознание так и не начатой несказки вкупе с потерянным символом сбивают Суну с ног. Она держит в руках половинки самшитового колечка и оседает на пол, чувствуя, как по припудренным щекам наперегонки бегут дорожки слёз. Накатывающая грусть притягивает Суну к себе, прячет от неё весь мир, оставляя наедине с иссохшей мечтой и отпускает лишь в тот момент, когда плеча девушки касается тепло.       — Эй, ты чего? Я столько стучал, но ты не ответила, — тепло участливо смотрит в глаза, пробираясь напрямую к сердцу.       — Прости, — смазанным движением растереть по щекам слезы, — представляешь, у меня умерла любимая книжная закладка, — если бы ложь могла краснеть, она бы непременно покраснела или юркнула под кровать, так, чтобы даже побагровевших пяточек было не видать.       — И всё? Ты расплакалась из-за того, что гербарий накрылся медным тазом? А я уж подумал, что-то стряслось, — он как-то обречённо хмыкает, подхватывая с её ладони половинку колечка, — подожди минутку, ладно?       Кайя возвращается со скрученным свежим самшитовом кольцом. Молодое, раздражающе свежее, ярко-зелёное, оно размывает под ногами Суны пол и неприятно кусает изнутри до самого сердца. Отблеском воспоминаний впивается в горло и язвительно шепчет на ухо, что прошлого не вернуть, сколько слёз по ушедшему не лей.       — Суна, что такое?       — Нет, ничего, правда. Спасибо тебе, это мило, — «мило» умещается в кривой попытке поджать губы в улыбке и дрожащими пальчиками забрать сплетенные листики.       — Мило? Тогда что не так? — ни соврать ему, ни правды скрыть, когда он держит её за плечи и так пронзительно смотрит. Раствориться бы в этом взгляде, как когда-то уткнуться в его широкую грудь, почувствовать под рукой гулкие удары его сердца и чтобы вот так навсегда. Под окошком с надеждой на безымянном пальце в виде скрученного из веточки колечка. И чтобы тихо, без слов, не потому что невысказанная правда солью щиплет стёртые рукавом кофты щёки, а потому что кожа к кожей и с изнанки щекочет мурашками.       Суна не выдерживает, выскальзывает из его рук и, как маленькая, тяжелым движением падает на кровать, прокручивает в руках колечко, воровато поглядывая на Кайю. Бессилие затирает гордость, что прежде оберегала израненное сердечко до еле заметной полоски, проходящей теперь неловким пунктиром.       — Оно же другое, понимаешь? — рассыпая шёпотом обидную правду. — Пустое, что ли… нет в нём ни надежды на счастье, ни этого волшебства под окошком, ни любви…ни даже крошечной местюшки на худой конец. Какая-то пара часов и нам с тобой из других листочков сплетут судьбу. Разную.       — Так ты, получается, не хотела этого всего? — осторожно ступая по краю едва проступающего откровения.       — Нет, почему же? Хотела, пару раз очень хотела и даже огреть тебя чем-то тяжёлым сначала по голове, а потом по…ну ты понял, а потом…Потом так привыкла к тебе, так сроднилась, что будто наживую сейчас отдираю…       — А отдираешь-то зачем, если не хочешь? — от смелости заданного вопроса сердце ухает вниз, прошибая холодом спину.       — Ну как же зачем… ты ведь сам захотел. Я хоть и дурочка, признаю, но не чокнутая, чтобы силой тебя удерживать.       — Да ничего я не хотел! — он взмахивает руками и отходит на несколько шагов от причины, что гостеприимно брошенным полотенцем окольцевала его ещё до обручального кольца. — Это ведь ты была сама не своя, это ведь ты, стоило нам сблизиться, сразу же убегала. Шаг навстречу, пять назад!       — Да потому что я…я боялась, ясно тебе?       — Боялась? Чего? — непонимание, подстёгнутое любопытством, пытливо так заглядывает в душу, пальчиком поддевая лишь на секунду сбившуюся броню.       — Неважно. Ты зачем вообще сюда зашёл? Кто тебя звал? Не зашёл бы — ничего не знал и разговора этого бессмысленного не было бы. Так, ладно, забирай своё колечко, другой теперь фокусничать будешь и увидимся в суде, — она вкладывает в его руку зелёный ободочек и его вспарывает чувством дежавю. Листочки щекотят ладонь, отдают в памяти сокровенными картинками, и он ощущает, как тяжелеет в горле.       — Ну, чего стоишь? Иди же! — она указывает Кайе на дверь несколько раз, а он стоит, не двинувшись, глядя на сжатую в кулак ладонь. Суна раздражённо раздувает ноздри, бурчит себе под нос какие-то ругательства, обходя его сзади, и упирается ладонями в спину. — Уходи!       Хрупкие девичьи ладоши дрожью отбивают схожий с его сердцем ритм. Кайя чувствует, как внутри ширится злость, горячая, почти живая, кожа на спине, там, где Суна касается его, и вовсе расходится пузырями.       — Не уйду, ясно тебе?! — он резко разворачивается и замирает, глядя в её глаза — шальные, заплаканные, которые пробираются под кожу, ползут иголками к сердцу. — Не зашёл бы я сюда и что? Вот так молча, ничего не сказав, — голос его звучит волнами, пенистыми гребнями обрушивается на скалы с оглушительным грохотом, а потом тихо-тихо совсем беззвучно, — просто там, в суде, ответила бы коротким согласием на вопрос о разводе и всё? И как ни в чём не бывало?       — А ты? А ты?! Разве не сделал того же?! — она наступает, подбирается к нему совсем близко, бьёт ножкой по паркету и сжимает озябшие ладошки в кулаки, бесстрашно впиваясь взглядом в его глаза.       — Знаешь, зачем я зашёл? Попрощаться с тобой хотел, просто в последний раз побыть с тобой в этой комнате, не знаю… на шкаф этот дурацкий посмотреть, на стену эту дебильную за окном, увидеть, как ты сидишь на нашей кровати или из ванны выходишь, поправляя волосы, прям как когда-то, когда мы были, понимаешь? Запечатать, зарисовать, запомнить! А теперь ты претензии предъявляешь, что я бы согласился на развод?! — он бьёт себя по груди и в вырезе рубашки о его размашистую ладонь несколько раз ударяется серебряная подвеска в форме крылышка.       Суна становится меньше, тает под его взглядом, умещается в крохотную застывшую фигурку с фарфорово-бледным лицом и маленькими слезами на щеках. Ни злости, громовыми раскатами исходившей от него, ни недоброго свечения глаз, ни часто вздымающейся груди от сбитого яростью дыхания — ничего не могло её напугать, она знала Кайю разным и не боялась. Однако стоило ему вот так подкрасться к чему-то живому, неназванному, к чему-то, о чём даже думать страшно, не то, что обрамлять в слова — и всю её смелость размывало до основания.       — Кайя, мне… мне страшно.       — Страшно? А мне, блин, больно, мне больно за два часа до суда случайно, Суна, слу-чай-но узнать, что ты развода не хочешь, что ты плачешь над иссохшим в труху колечком. Чёрт, я даже не знал, что ты его хранила, а ты над ним плачешь!       Латиф несколько раз стучит в дверь, прежде чем зайти. Он настороженно осматривает взмыленных почти бывших супругов и быстрым взглядом окидывает все вазочки в комнате, проводя в голове мысленную инвентаризацию. А потом услужливо напоминает, что им непременно надо выезжать, водитель в машине заждался.       — Ох, конечно, ещё и этот… водитель. Пусть ждёт!       — Но, позвольте, вы, действительно. опаздываете.       — Господин Латиф, выйдете, будьте любезны, Вы не видите, мы с женой разговариваем!       Мужчина коротко кивает, напоследок отмечая роскошную вазу на журнальном столике. Как чувствовал ведь, что не стоило её сюда приносить.       — Я у тебя последний раз спрошу, а ты мне ответишь честно, хорошо? — до боли знакомым фокусом, цепляющим из груди самые трепетные воспоминания, перед её глазами сплетённый кругляшок самшита. — Чего ты хочешь от этого кольца? Надежду на чудо? Чувств? Семьи? Мести? — на последнем слове он замирает, голос его расходится глухой паутинкой трещинок.       Сердце Суны барабанит прямо в застывшую на груди ладошку, пробирается к горлу, словно хочет помочь с ответом. Ответ гораздо проще и короче, умещается в одно местоимение.       — А ты мне всё также не обещаешь сказку?       — Не обещаю.       — А быть со мной до последней страницы этой истории?       — Всегда.       Сердце ластится ладошкой к небритой мужской щеке, колит в носу маленькими иголочками и скатывается по щеке слезой, а потом, одуревшее от счастья, шепчет ему ответ гораздо проще и короче, сокровенное «тебя» запечатывается губами на его. Кайя срывается, прижимает Суну к себе крепче, так чтобы, казалось, загнать под кожу. Заново изучающе, смело широкими ладонями по талии, до поясницы и выше к лопаткам. Улыбаться сквозь поцелуй и не сметь отказывать себе в удовольствии растягивать этот момент, дразнить её, переходя к уголку губ, выше, до мочки уха, затем короткими поцелуями вернуться к губам, а потом…потом быть остановленным хлёстким звуком открывающейся двери и застывшим на пороге тестем.       — Что тут происходит?       Казым выглядит совсем другим, не разобранным гневом на части, скорее, недоумевающим и даже пышные усы не топорщатся от злости как прежде, а вопросительно подскакивают к носу, но и Суна другая. Она больше не прячется за спиной Кайи, а уверенно укладывает свою ладошку в его, гордо укутывает предплечье недо-бывшего мужа другой рукой и жмётся к нему всем телом, счастливо улыбаясь. Кайя ловит ласковое свечение её глаз и, несмотря на то, что ситуация ни разу не располагает, желание прикоснуться губами её виска берёт над ним вверх. Он знает, что не обещал Суне сказку, но отчего-то тепло её рук расходится вспышками по телу, достигая сердца, и чудится самой прекрасной из всех сказок, в которой он, пусть и не принц, но свою заколдованную снежную королеву всё же расколдовал.       — Господин Казым, — красноречиво переплетая пальчики Суны со своими, — если коротко, то развода не будет.