Реми

      Солнце в сентябре всегда выходило из-под контроля: в отчаянии последних дней у власти жгло беспечно и беспрерывно, скручивая сочные зеленые листья до запеченных по контуру хрустящих бортиков.       На детской площадке песок неприятно забивался в кроссовки, а от вихря звонких голосов голова готова была расколоться надвое. Дети, кажется, не уставали ни от палящего солнца, ни от игр в догонялки, а у Суны от шума желудок встал на дыбы, подкатывая к горлу тошнотой и в голове барабанило металлическими молоточками.       Снующие туда-сюда дети, приторные разговоры мамочек, палящее солнце и дурацкая лавочка, состоящая вся из сплошных зазубрин — всё это будто происходило не с ней, не с Суной. И худенькое тело в строгом брючном костюме — это вовсе не она, и даже маленькие ручки, что порывисто и резко обняли ее за плечи под оглушительное «мама» — тоже не с ней. Что-то внутри нее словно сопротивлялось, боролось и кричало со всей силы, умоляя выпустить на свободу.       — Мам, я голодная, — разве могли быть у её дочери такие длинные черные волосы? А эти большие выразительные глаза и пухлые щечки? Суна даже в детстве отличалась острыми чертами лица.       — Пойдём домой, — она провела рукой по волосам дочери и мягко ей улыбнулась. От собственных мыслей неприятно кольнуло в груди: ощущение маленькой горячей ручки в своей чудилось капканом на сердце. Добровольным капканом. Непрошенным гостем в голове стучал коварненький вопрос: а могло ли все сложиться иначе, не заключи она свою жизнь в заточение маленького человека?       Дочь была спасением от самой себя. Чтобы не думать, не видеть в отражении зеркала потухшего взгляда на фоне выцветшей тонкой кожи и впалых щёк, чтобы не замечать, как под напускным довольством и счастьем разрасталась чернющая дыра, которая по ночам рвалась наружу обжигающими слезами. Только ради дочери не тосковать и не скучать по себе прежней — живой, настоящей — и, наконец, отречься от всего, что болело, ныло, кусало пламенем под рёбрами, пока другой прижимал её к себе.       Вот и сейчас, когда дочурка лепетала о том, как другая девочка, чуть постарше, пригласила её в гости на день рождение, Суна лишь очередной раз убедилась в том, насколько чужой она чувствует себя в своей же жизни.       — Так что, мам? Можно я пойду?       — Можно, милая, конечно, можно, — страшно было смотреть на собственного ребенка и ничего к ему не чувствовать. Не чувствовать настолько, что назвать в честь ненавистной тётки, мучившей её всю сознательную жизнь. Приходить в ужас от того, как хочется разреветься, потому что заставлять себя любить собственного ребёнка намного тяжелее, чем казалось изначально. В эту же секунду корить себя за такие мысли, зажимать рот рукой и просить у Бога прощения за все грехи, что есть на уме.       — Хаттидже, так что, ты спросила разрешение? — новая знакомая дочери была красивой, несмотря на грубоватое телосложение и резкие черты лица, было в ней что-то притягательное и отчего-то знакомое, будто из другой жизни.       — Да, мама разрешила, — а у Суны предательски задрожало под ребрами, стоило незнакомой девочке улыбнуться ей. Что-то неуловимое, но такое знакомое проскользнуло вновь, щедро мазнув по сердцу огнем.       — Ура! Я очень рада, а то мы переехали совсем недавно и все мои друзья остались в Лондоне…       В Лондоне!       Вдох-выдох.       — …я боялась, что буду совсем одна…       В Лондоне!       Вдох-выдох.       — …в свой день рождение, но…       В Лондоне!       Миллионы людей переезжают из Лондона, у миллионов детей бывают ямочки на щеках, все дети отчасти могут быть похожими на…       — Мави, вот ты где!       Песок под ногами разошелся воронкой, схватил Суну за ноги, скользнул к сердцу, зажал его в тиски и уволок в вихрь, раскрутив мир вокруг неё до дрожащих рук и распухшего кома в горле.       — Суна? — Пелин ощутимо постарела: волосы стали короче, отливали на солнце седоватым узором, кожа на скулах натянулась, а губы стали тоньше, но она все равно оставалась красивой, утонченной и, наверняка, счастливой.       — Вот уж не ожидала тебя встретить тут, – будто подтверждая догадку, счастье золотым ободком на безымянном пальце обожгло Суне глаза.       — В Стамбуле? — слова были такими колючими, что у неё разболелось горло, — я давно тут живу, Пелин.       — Мамочка, вы знаете друг друга? — вот почему ей были так знакомы черты лица девочки и…улыбка, она была его.       — Да, мы очень старые знакомые, но давно не виделись. Мави…       И вновь…       Вновь по сердцу прошлись огнем, схватили за горло и начали душить изо всех сил. В голове барабанило, в ушах грохотом сокрушалась разрушенная жизнь, в солнечном сплетение когтился страшный зверь, разом выбив из Суны вместе с воздухом остатки притворной счастливой жизни.       Это не с ней, нет, не с Суной, все происходит.       Под сентябрьскими лучами солнца испарился весь воздух, легкие будто вывернули наизнанку и все перед глазами поплыло, закружилось в вихре и растворилось до черных кругов перед глазами, пока слева от неё, чуть поодаль, она не услышала знакомый голос.       — Суна, рад видеть, — мир смялся в точку, и в этой точке она осталась стоять, — пустая, неподвижная — пока песок продолжал со страшной силой утаскивать на дно и единственное, что хотелось — плакать. Расплакаться прямо тут и сейчас. Громко крикнув, попросить, чтобы это все закончилось и остановилось.       — Я вижу, ты уже успела познакомиться с Мави?

***

      — Поедем в Диснейленд летом? Или подождем, когда у нас появится дети?       — Если, Кайя, если, — она лежала на его боку, пока они смотрели фильм про маленького крысёныша по имени Реми.       — В смысле «если»? — он вмиг стал очень серьезным, взял её лицо в свои ладони и прошелся большим пальцем по скуле, — ты всё еще не уверена? — и голос его почти раскрошился на части.       — Ну, что за глупости ты говоришь, Кайя? – на мордочке Реми появились две вертикальные полоски. Суна накрыла руки мужа своими и мягко ему улыбнулась, еле сдерживая подступающие от его чёрных мыслей слёзы. – Просто…После всего, что со мной случилось, пойми: не всем Бог даёт детей. Кайя резко потянул её на себя и сквозь улыбку поцеловал: нежно, трепетно, до взбунтовавшихся бабочек в животе и мурашек по коже.       — А нам даст. Девочку. С твоими глазами, но, прости, моим характером, — Суна звонко рассмеялась, но для приличия все равно легко ударила его по плечу, — и мы назовём её Мави.       — Вот как? Ты уже всё решил? Даже имя придумал?       — Да, — заправил за ушко Суны выбившийся блестящий завиток волос, — потому что так могут звать только нашу дочь.       Кайя совсем не боялся смутить мультяшного крысёныша, обводя ключицы жены по контуру дорожками поцелуев. Суне хотелось раствориться в тепле его рук, млеть от россыпи коротких поцелуев вдоль шеи и сдаться в плен хулиганистым мурашкам.

***

      — Познакомилась, — бежать, вырваться из этого ада, — она очень красивая.       И была бы старше нашей дочери ровно на два месяца.       — Я не знал, что у тебя тоже есть дочь.       — Что ж теперь знаете. Ладно, была рада увидеть вас и познакомиться, но нам уже пора, — как маяк ухватиться за руку дочери и бежать, — до встречи.       — Суна, — он схватил её за руку, с силой потянул на себя, а она, не оборачиваясь, крепко держалась за Хаттидже и рвалась вперед, но ноги не слушались, будто по колено проваливались в песок.       — Суна, — а внутри все сжималось, пузырилось обидой и разливалось по венам огнем, сжигая все на своём пути.       — Мам? Мам? – голос дочери звучал слезами и страхом.       — Суна, — закончится, пусть закончится, пусть случится все самое страшное, но только пусть это закончится. Ей стало нечем дышать, мир складывался уродливым калейдоскопом и кружил голову до тошноты.       — Суна, — по горлу полз ком, а отчаяние накрывало с головой, пряча под тяжёлым одеялом и порывисто уводило вместе с песком куда-то вниз.       Нечем дышать.       Нечем дышать.       Нечем.       — Суна.       Маленькая ручка вдруг выскользнула из её.       — Суна.       Пусть только закончится.       Пусть закончится.       Закончится.       С протяжным криком подскочить на диване и почувствовать, как грудь разрывало от страха. В шелесте полумрака мир вокруг распался на тени и обрывки звуков, задрожал рваными ударами сердца — и вдруг Суна ухватилась взглядом за его глаза. Напуганные, встревоженные.       — Милая, это просто сон, — в руках его стакан воды, на стене тикают часы, а на тумбе возле телевизора большой коллаж из фотографий с их второй, настоящей, свадьбы пять лет назад, — я разговаривал по телефону, когда услышал, как ты кричишь, не мог тебя разбудить.       — Кайя…       — Он самый, держи, — и так заботливо протянул ей стакан, так нежно погладил по волосам, что Суне оставалось лишь некрасиво расплакаться и спрятать лицо в ладонях, — ну-ну-ну, всё хорошо, это только сон.       — С кем…с кем ты говорил?       — С врачом, он ждёт нас в среду на контрольное обследование.       — Не нас, а меня.       — Суна, не существует никаких тебя и меня, хорошо? К врачу мы поедем вместе.       — Существует, Кайя, существует. Это не ты потерял ребенка, а я! И обследование буду проходить я! — и задрожала, так явно и отчаянно, что из рук едва не выпал стакан с водой.       На этот раз было почти правдой. Дошло до выкрашенных стен в детской и гендерпати, до первых купленных игрушек и рассказанных Кайей сказок. В этот раз билось даже ножкой, стоило Кайе положить руку на округлый живот или постучать по нему пальчиками, а потом внезапно и резко оборвалось. Острой болью со спазмами, тошнотой и кровью. Слезами, горькими и обжигающими, бессонными ночами, черными кругами под глазами и пачками выписанных снотворных с антидепрессантами, которые Суна отказывалась принимать.       То был январь, холодный и колючий, страшный и темный, от которого в душе сыро и промозгло вплоть до мая, такого же холодного и серого.       Кайя был рядом, всегда, каждую минуту: держал за руку, шептал на ухо что-то непостижимо нежное, заботился и обещал, что они справятся, а ей хотелось плакать. От того, что он этого всего не заслужил. Что, влюбившись в неё, он нагнал на самого себя тысячи нескончаемых несчастий.       — Послушай, — и вот опять: накрыл её плечи руками, развернул к себе и смотрел так цепко, так честно, что от собственных слез контуры его лица разошлись рябью и, не в силах сдержать себя, Суна уткнулась лицом в его широкую грудь.       Она не справлялась, совсем не справлялась и тащила его на дно вместе с собой. Даже во сне бредила, смешивая давно забытую старую жизнь, реальность и собственные страхи.       — Зачем тебе всё это? — не поднимая взгляд, она роняла слова в вырез его рубашки.       — О, это что-то новенькое на повестке дня, — Кайя старался изо всех сил отшучиваться, потому что сам едва-едва держался.       Первый раз они не знали, даже не планировали, вышло случайно и закончилось, не успев начаться. Во второй раз пережили многим проще: срок был небольшим. Они тогда медлили: сами не радовались и решили не говорить семье — все ждали окончания первого триместра, но…было не суждено. Давшую трещину душу они, взявшись за руки, залатали вместе и ни разу не отчаялись, пытались разглядеть в неудачах небесные послания и как мантру повторяли слова врачей: «Мы еще так молоды, у нас все получится». Но в третий раз, помимо дочки, он рисковал потерять ещё и жену.       — Нет, я серьёзно, от меня одни проблемы и несчастья. А ты ведь молодой, красивый, здоровый, вокруг тебя столько женщин и…       — Красивый, говоришь? — Кайя улыбнулся своей мальчишеской улыбкой до любимых ею ямочек на щеках и, ужасно довольный собой, за секунду засиял, как не сиял уже очень давно, а потом притянул Суну поближе к себе.       — Кайя…       И в Лондон вернулась Пелин.       Сейран сказала, что у неё что-то не вышло с мужем в Стамбуле и теперь она тут. Может, зря он тогда с ней не попробовал? Может, это и был его счастливый билет, посланный Богом, а он его упустил? Поэтому Суне это все и приснилось? Может, так и должно было быть: она там, в том страшном особняке, с тем, другим, обреченная на бессмысленную притворно счастливую жизнь, а Кайя…а Кайя счастлив с Пелин и их дочкой?       — Что, Суна, что? — поцеловал её за ушком и провел ладонью вдоль позвоночника, а за его рукой потянулись мурашки.       — Кто-то бы тебе уже обязательно родил дочь, как ты хотел, понимаешь? Мави.       — Эй-эй-эй, нет, это наша дочь, только наша, слышишь?       — Но я ведь…       — Даже не начинай!       — Послушай, я не обижусь, я всё пойму, правда.       — Прекрати, пожалуйста, – Кайя взял из её рук стакан с водой и торопливо поставил его на журнальный столик. Суна отчётливо видела, как раздражение, что разрывало его изнутри, дрожало на кончиках пальцев.       — Сейчас тебе кажется это невозможным, но ты встретишь другую девушку и…       — Суна, довольно!       — Когда у тебя появится Мави, то ты и думать обо мне забудешь, – она вцепилась в его руки своими тонкими пальчиками и говорила, едва удерживая в голосе слёзы.       — Хватит! О чём ты? Какая другая девушка? Какие дети, Суна? Ты себя слышишь? После всего, что мы прошли?       — Вот именно! После всего, что ты прошёл в своей жизни, разве ты не заслужил другую женщину? Нормальную, способн…       — У меня не может быть в жизни другой женщины, кроме тебя, – голос его ударил холодом. Колючим, от которого становится больно дышать и кровь леденеет в жилах.       — А что если я…мы так и не сможем, что если…       — Суна! Остановись, пожалуйста, — она впервые почувствовала, что он устал. Вместе с опустившимися плечами, из него вышли все силы.       — Прости, мне приснился дурной сон, совсем дурной, я очень испугалась даже там, во сне, — она наспех откинула плед в сторону и обняла его за широкую спину, прижалась щекой и отчетливо слышала, как гулко билось его сердце, а потом развернула Кайю к себе и робко, почти невесомо, поцеловала его в губы, — прости, прости меня.       Очередное извинение затерялось между губ, несмело попыталось проступить сквозь натянутую улыбку, но снова исчезло.       — Если мы чего-то не сможем, то мы что-то вместе придумаем, хорошо? Потому что мне это надо: ты мне нужна, семья наша нужна и жизнь наша мне тоже нужна. Дети — это замечательно и я хочу детей, но это не главное, слышишь? – Кайя собрал её ладони в свои и поцеловал костяшки её озябших рук. – Если нам не суждено, что ж…так тому и быть, главное — у меня есть ты, я тебя люблю по-честному и по-настоящему. Даже не думай, что я могу…что…не думай, ясно? Это просто невозможно.       — Обещаешь? — еле собравшись с силами, Суна задала один-единственный важный для себя вопрос.       — Обещаю.       То был январь, холодный и колючий, страшный и темный, от которого в душе было сыро и промозгло, который закончился только в мае. Треснул под напором мужских рук, что подняли на дыбы все мурашки, рассыпался на части от узоров губами вдоль скул, шеи и ключиц, а потом зажегся под закрытыми веками россыпью фейерверков и испарился, оставив после себя лишь шрам.