Шарпей

      Фурин звучит колокольчиком ветра, когда под напором хрупкого плеча девушки отворяется тяжелая металлическая дверь. Цвета слоновой кости тренч, белые джинсы и синяя рубашка, небрежные кудряшки, щеки, тронутые румянцем и улыбка, заставляющая сердце пустить по коже жар в перемешку с мурашками.       Кайя неловко юлит левой рукой в карман и несколько раз ведет шеей, сбрасывая невидимое напряжение. Хрупко ступает по половицам, будто боится спугнуть самое желанное на свете видение и замирает, когда Суна замечает его.       Улыбки на лицах стремительно сокращают расстояние между ними, но жгучая неловкость позволяет ему лишь коснуться губами нежной кожи её руки.       Между ними тысячи слов, наперебой обгоняющие друг друга истории и эмоции, скрытые в самых уголках глаз, где первые россыпи морщинок встречаются с обнажившейся душевной тоской.       — Рад тебя видеть, — вместо «я до черных кругов перед глазами скучал».       — Это взаимно, — вместо «я тоже скучала».       Ему на неё не насмотреться. Суна выглядит воздушно-очаровательной: такая хрупкая, с искренней улыбкой, кисть левой руки спрятана в карман, а правая рука прижимает к груди папку насыщенного зеленого цвета, она смотрит на него с такими озоринками в глазах, что пол кофейни стремительно расплывается под ногами Кайи. Их многозначительное улыбающееся молчание дышит порывисто, отдавая жаром в солнечное сплетение.       — Вот уж не ожидал тебя тут встретить, — смотреть на нее хотелось не переставая, скользить взглядом по блестящим завиткам волос, что рассыпались по плечам, еле сдерживать улыбку, приметив вспыхнувшие щёчки и едва успевать дышать, под гулкое биение сердца.       — Я поступила в университет, изучаю языки и немного работаю. А ты? Что ты делаешь в Брюсселе?       — У меня курс по международному бизнесу в Намюре, но живу я тут.       Суна замечает припрятанный, словно кобура, фотоаппарат сбоку и мягко улыбается.       — От деда сбежал?       Кайя ведь думал, она его совсем не знает, не замечает, а оно вот как — короткий прищур в сторону свисающей слева техники — и вердикт вынесен. Он поджимает губы в тонкую линию и чешет размашистой пятерной затылок, а у Суны мурашки царапают кожу изнутри.       — Скорее, от себя, — личная житейская драма комично умещается в коротком предложении.       Он улыбается ей до припрятанной ямочки на щеке и смотрит так проникновенно и искренне, что Суна не смеет больше задавать вопросов. Кто знает, что там за этой улыбкой и вынесет ли она правду. Сама едва ли залатала бесчисленные пробоины в сердце.       Осмелевшие солнечные лучи любопытно поглядывают в окно кофейни, где в клубочке ароматов свежеиспечённых коричных булочек и грохочущих кофемолок отчаянно борются сами с собой два человека. Лучик касается начищенного до блеска питчера, хулиганисто заглядывает Суне в глаза, а потом перепрыгивает на Кайю и, скользнув вдоль выреза рубашки, читает каждую чернильную букву на широкой груди.       — У меня всего десять минут до начала лекции по французскому, — он мог поклясться, что не только слышал разочарование в её голосе, но и видел его. Видел в том, как зелёная папочка угрюмо скатилась по груди и послушно расположилась за кофейным столиком, пока Суна искала в сумке банковскую карту под гул вдребезги разбивающихся воздушных замков.       Сердце Кайи, захватив с собой улыбку и огоньки в глазах, ухнуло вниз с такой скоростью, что в районе солнечного сплетения стало отдавать холодом. Морозным и колючим.       И, если это судьба, то вы обязательно встретитесь вновь, и тогда всё будет иначе, всё будет правильно, вот увидишь.       — Подождёшь меня снаружи, пожалуйста? — Кайя мягко касается её правой руки, прекращая возню Суны с сумочкой, и кивком непослушных кудрей указывает на столик за окном.       Перед входом в кофейню, почесывая спину о металлическую ножку стула, вальяжно потягивается шарпей по кличке Мяу. Собака не отводит больших глаз от стайки воробьёв, которые бойким чириканьем готовятся встречать весну. Раньше, в щенячестве, Мяу непременно полез бы к ним со своими вопросами, обнюхал бы самых смелых, что не улетели при виде его большой морды, и звонким лаем принялся бы показывать маме и папе новых знакомых. Теперь, в свои неполные восемь лет, после плотного завтрака Мяу едва ли тянулся мордой к пухлым ручкам своей новой хозяйки, которую мама с папой принесли в дом невесть откуда несколько лет назад.       Суна улыбается, глядя на ленивую плюшевую собаку, греющую пузо на солнце, и на воробьёв, которые дружно на троих дегустируют хрустящий ободок круассана. В сотый раз она пытается утихомирить разбушевавшийся завиток чёлки. Всё хотела как-то его причесать или пригладить, молилась Всевышнему, чтобы не краснели щёки, чтобы глаза не смели смотреть вниз, чтобы сердце не выпрыгивало из груди от одной лишь мысли, что вот-вот и её Кайя вернётся.       Они так банально и глупо развелись. Без скандалов и обид, без обвинений и долгих судебных процессов, по-доброму, но с невымеряной грустью в глазах, с щемящим до спазма в горле сердцем, до провожания Кайи в Лондон и жгучим желанием не отпускать его никуда или, наплевав на все, запрыгнуть с ним в самолет.       Суна помнит, как в аэропорту напоследок старалась запомнить каждую мелочь, которая вот-вот — и станет их последним воспоминанием на двоих: его запах, если уткнуться носом в изгиб шеи, эту мальчишескую улыбку, которой улыбается лишь он, только он. Кайя вытирал ей слезы большими пальцами и прижимался своим лбом к её, просил не плакать, а у самого голос едва-едва не крошился. Так не прощаются разведённые муж и жена, так прощаются лишь те, кто так и не смог прожить то, во что робкой надеждой успел поверить.       Ему надо было к маме, а ей — к сестре. Они оттягивали решение долгие два месяца в надежде, что маме станет лучше, что сестра преодолеет трудный начальный триместр беременности, но кто они такие, чтобы их ожидания смели оправдаться? С каждым днём взгляды сестры пропитывались большей обидой, голос мамы в телефоне с придыханием подчеркивал, что всё всегда именно так и бывает: жены оттесняют матерей.       Разве кому-то было важно, что они решили начать с чистого листа, поговорив по-взрослому? Разве важно, что как подростки воровали у особняка робкие счастливые минуты наедине? Разве это первый раз, когда надо наступить на собственное горло, сцепить зубы и подумать о других?       Только вот одного они не учли — в этот раз наступать приходилось не на горло, под ногами в щепки разлеталось сердце.       Суна до сих пор помнит, как лежала в их комнате, на своей половине кровати, по привычке крутила на пальце потерявшее весь свой символизм обручальное кольцо и не могла привыкнуть к одиночеству. У одиночества было отражение — белый потолок и стена за окном, а ещё свой запах — цветочный кондиционер, которым работники особняка сдабривали постельное белье. Ныло, болело, бешено колотилось что-то в грудной клетке, хватало стальной хваткой за горло и заставляло ночью ронять слезы в душистую подушку.       И ведь за тысячи километров от Стамбула Лондон был ничем не лучше. Серый город в базовой настройке стал совсем выцветшим. Казалось бы, — знакомые улочки, каждая из которых буквально по камушкам хранила в себе истории из детства и юности, друзья, работа, мама рядом, в конце концов их квартира, его дом, где все знакомо, где пахнет до одури родным, где раньше, зайдя на порог, находил покой, но все было не так. Неправильно. Не дом, не спокойно. Неспокойно до наворачивания бесконечного количества оборотов за ночь в постели, пытаясь найти своё место, прекрасно понимая, что этого места отныне здесь нет и не будет, каким калачиком на кровати ни свернись.       Надо было учиться жить дальше. Перестать возвращаться воспоминаниями к моментам, которые они делили пополам. Забыть её любимые сладости, забыть её невозможные шутки о его гардеробе, забыть, как она среди ночи крутилась в кольце его рук, и не тосковать по тому, как она невинно целовала его в щёку, а у него от расплывающейся нежности мурашки царапали сердце.       Тоска притворно заглушилась жизненной рутиной, какими-то чужими радостными событиями, работой и бесконечной заботой о маме. Под ногами Кайи робко крепла почва, но стоило случиться крошечному — её короткому сообщению на день рождения — как заново выстроенный мир рухнул. Всё, что ещё вчера казалось пережитым, одним лишь уведомлением обрушилось обратно в грудную клетку. Оттого он изо всех сил старался забыть, не тревожить то, что только тронь — разрастётся в груди таким чёрным облаком, что накроет с головой.       Только вот его горячо обожаемый кузен, не осознавая всех стараний брата, методично тыкал в эту зияющую дыру семейными фотографиями и новостями.       Кайя знал, что на видео с гендер пати кузена он должен смотреть на воздушный шар, плюшевые декорации, на счастливого Ферита и Сейран, но взгляд все равно ловил её. Со слезами на глазах и счастливой улыбкой, такую заботливую, такую щемяще-искреннюю и… тоскующую.       Толпа дружно отсчитала до заветных трёх счётов, шар взорвался голубым облаком, кузен закружил счастливую жену, целуя её в щёку, дядя еле сдержал слёзы в преддверии нового статуса и радость всех этих людей на видео отразилась искренней улыбкой на лице Кайи, а потом, заприметив вдруг на левой руке безымянного пальца Суны золотой ободок, все внутри него рухнуло. В грудной клетке что-то намертво вцепилось в сердце и не давало ни дышать, ни думать, болью стреляло под лопатку.       Он помнит, как вместо «привет» и «поздравляю» Фериту прозвучало сухое:       — Кто он?       А на хихиканье брата с издёвками он лишь фыркнул и едва не положил трубку.       — Да никто, просто украшение… видимо.       Отлегло.       И заново…       Всё текло своим чередом: маме становилось лучше, сестра, в пределах своего положения, чувствовала себя прекрасно. Все было так, как должно было быть. Все было правильно. Всё было правильно ровно до того момента, пока мама, оправившись после болезни, не чмокнула Кайю на прощание в щёку, не приказала вести себя прилично и вновь не вернулась к отцу, чтобы налаживать с ним отношения, а сестра, укладывая руку на крохотную детскую головку, подметила, что Суна просто никогда не стремилась бороться за свою любовь.       Из-под полетевших вверх бровей вынырнуло удивление вперемешку с горькой обидой. Удивление действовало стремительно: оно потребовало от отца все деньги, оставленные Кайей после развода, записалось в языковую школу далеко-далеко и, подхватив хозяйку, через три недели улетело, помахивая с облаков металлическим крылом.       Кайя знал, что участившиеся звонки от деда и предложение возглавить отдел дизайна в компании были отчасти делом рук мамы, но влюблённым дуракам закон не писан: соблазн вернуться был слишком велик, а он непозволительно слаб от одной только мысли, что может вновь… Говоря совсем честно, если раньше он держался, то с отъездом мамы Кайя практически каждую ночь выискивал достойный повод вернуться в Стамбул.       Предвкушение рисовало прекрасные картины, игралось с нервами, щекотало их, запутывая клубком, и шумело в ушах биением сердца.       Он ощущал их встречу мурашками по коже: Суна улыбнётся ему — робко, стараясь выглядеть естественно, заправит за ушко прядку шёлковых волос и скажет что-то в стиле: «Добро пожаловать».       Добро пожаловать домой, Кайя. Ты дома. И, если сильно повезет, то как и прежде, твоя комната будет ровно в четырех шагах от её. А дальше — дальше весь жар непрожитого зажжёт в глазах огни и мир чудесным образом наградит их счастьем за все пережитые катастрофы.       Переступив порог особняка, Кайя украдкой выискивал в толпе причину своего возвращения и, в надежде, что она осталась с малышом, переступая через две ступеньки, поспешил в комнату молодых родителей.       — Она улетела четыре дня назад. У нее курс на восемь месяцев в Люксембурге. — Сейран выглядела серее серого, без сестры она словно потеряла внутреннюю силу. — Не знаю, как я не сойду с ума за это время без неё. Прости, что не сказала раньше, я совсем не подумала…       Не подумала… Конечно, не подумала. Разумеется, что может измениться в этом месте? За ширмой своей жизни другого не видать.       — А потом? Потом она вернётся?       Надежда спрашивала с нажимом, дрожала на кончиках пальцев, заглядывала Сейран в глаза и искала в них ответ, который больше всего на свете хотела услышать.       — Да кто ж её знает, Кайя. Я никак не могла подумать, что она оставит нас с малышом и уедет, — небольшая хлопковая пелёночка пришлась не по назначению и, сменив роль, послужила платочком для набежавших девичьих слёз.       Суна не вернулась ни через восемь месяцев, ни через год — исправно поздравляла племянника со всеми праздниками через службу доставки подарков, но назад не спешила, а потом и вовсе сказала, что взяла дополнительный четырехмесячный курс английского в Шотландии.       Она отстранилась от семьи, звонила маме раз в неделю, с сестрой переписывалась только о племяннике. Суна не делилась личным, не рассказывала о себе, о новых курсах и странах семья узнавала постфактум. Кайя понимал: она ищет себя, разбирается с прошлым и пытается нащупать собственную почву под ногами. И если в этом пути не нашлось места для семьи, то что говорить о нём? Имел ли он право беспокоить её? Всё их общение сводилось к чинным поздравительным открыткам и короткому, вежливому, как в книжках по этикету: узнать, как дела, ответить на зеркальный вопрос, пожелать хорошего дня.       Ожидание призрачного счастья ширило чёрное облако в груди до опасной отметки. Кайя дрогнул, не выдержал: сидеть в этом доме и раньше было неприятно, а сейчас — до неприличной зависти невозможно. Особняк, казалось, сочился счастьем, а он инородно закостенел в своей тоске.       Дед не хотел признавать, что так и не смог принять внебрачного внука, Кайя не хотел признаваться, что уезжает, потому что прилетел только ради одного человека. Они деловито сошлись на том, что компания нуждается в росте, поэтому филиал в одной из европейских стран и бизнес-школа для Кайи, теперь главы европейского отдела, — прекрасный новый виток для корпорации. Вполне достойное семейное и стратегическое решение в глазах других, не так ли? Но лишь двое мужчин под одобрительные кивки семьи замалчивали так и не высказанную правду.       Сложнее всего было прощаться с малышом. Он любил его всем сердцем, любил так, что при любой возможности гулял с ним, пока тот спал, любил до такой степени, что не мог надышаться, любил до неподобающего для мужчины покалывания носа, когда малыш хватал его за палец или крепко прижимался к груди.       — У него её глаза. — Сейран, наверное, единственная, кто разделяла чувства Кайи: она тосковала по сестре и ощущала вину за её отъезд. Корила себя за нечаянные слова и списывала все на гормоны, не желая признавать, какой невнимательной порой бывала по отношению к Суне.       — И характер, мне кажется, тоже. — Племянник косо поглядывал на Кайю, когда тот возвращал на пальцы кольца.       — Не любит мои украшения, как и его тётя.       — Кайя, я правда не знаю никаких её планов, знала бы — рассказала, честное слово.       Он мягко ей улыбнулся и притянул к себе, целуя в макушку.       — Дай ей время, она учится быть собой.       — Я боюсь, Кайя.       — Чего?       — Что в своей новой жизни она не найдет места для меня.       — Большей ерунды в жизни не слышал. Если кто и должен об этом переживать, то точно не ты. Поверь мне, мир перевернётся, она с лёгкостью откажется от всех, но от тебя — ни за что.       Они стояли обнявшись, разделяя негласные страхи и тоску, забыв все прошлые обиды и недопонимания, а потом Сейран почти шепотом призналась:       — Она спрашивала, как ты. Я сказала, что ты, оказывается, хороший и, кажется, взял попечительство надо мной вместо неё.       Кайя ухабисто рассмеялся, ощущая, как сердце, словно одуревшее, вколачивалось в грудную клетку так, что в ушах зашумело морем, а «она спрашивала о тебе» разошлось теплом.       — А еще я сказала, что ты тоскуешь по ней и, — со смешком после паузы, — ни с кем не встречаешься.       — А она? — от зашкаливающего пульса до заледеневшей в венах крови.       — Сказала, что ты всегда был хорошим и просила передать тебе «спасибо».       Материнское сердце на прощание коснулось небритой щеки сына тёплой ладошкой в сочувственном жесте. Нюкхет прекрасно знала, с какой целью Кайя вернулся на Родину, почему с каждым днём улыбался ей всё натянутее, отчего души не чаял в племяннике и почему уезжает.       — Отпусти её, сынок, не мучай ни себя, ни Суну. И если это судьба, то вы обязательно встретитесь вновь и тогда всё будет иначе, всё будет правильно, вот увидишь.       Мудрость мамы казалась Кайе немыслимой, забавной до звонкого смешка и крепких объятий. Он знал, что она считает его решение записаться на курс по международному бизнесу в Бельгии абсурдным, но ему срочно нужны были перемены.       Однако едва ли решение сына покажется Нюкхет абсурдным, когда она случайно услышит ночной разговор Эсме и Сейран о брюссельском университете Суны.       Видит Бог, Нюкхет слишком долго молилась не о том. Если прежде она просила Всевышнего облегчить сыну сердце, научить жить без Суны, то теперь… Теперь она решила дать судьбе шанс самой довести разыгранную партию до конца. Но если судьба не справится, если вздумает снова отступить и не подарить её мальчику наконец заслуженное счастье, Нюкхет возьмет эту самую судьбу в свои руки.       — Я очень люблю это место, кстати. — Кайя ставит холдер с двумя чашками кофе на стол и устраивается напротив.       Небольшой листок бумаги, наспех записанные девять цифр и имя. Одна жизненно важная просьба, короткий смешок европейского хипстера за баром и уточнение:       — Просто набрать, если увижу её?       — Часто тут бываешь?       Она не успевает заметить, как любопытство с разрастающимся жаром внутри задаёт один-единственный важный вопрос.       — Очень, — вскрывшийся факт сбивает Суну с ног, она тянет губы в нервной ухмылке и не замечает, как ножкой отбивает ритм собственного сердца.       — Что ж, если кофе мне понравится, я буду заходить сюда чаще, — она едва успевает приструнить разбушевавшуюся мысль в голове, которая буквально во всё горло кричит, что кофе ей, определенно, понравится. Понравится настолько, захочется зайти за ним, быть может, уже завтра, максимум — через день.       — Тогда, — Кайя вновь касается руки девушки легким поцелуем, — до скорой встречи, Суна.              Шагая прочь от кофейни, маленькая тайна, припрятанная в карманах, прожигает огнем так и не снятых обручальных колец. Сначала для родственников — комичным: «Привычка», затем рациональным: «Ограждает от назойливого внимания», после — изворотливым: «Сейчас модно носить такие тонкие колечки», до честного перед зеркалом: «Не отпускает, хоть из кожи вон выйди, не отпускает». И не отпустит, теперь ведь точно не отпустит, загорится заново в груди надеждой, растечётся теплом и затопит каждый уголок обугленной души, чтобы однажды шёпотом на закате, любуясь золотом колец:       — Я до чёрных кругов перед глазами скучал по тебе.       — Я тоже.