Глава 15. Предел прочности

Незаметно у новичков закончился первый рабочий день, а постоянные работники продолжили слаженно работать с металлом. Одни делали немного медленнее, другие уже поглядывали на часы, но от всех столов летели искры; особенно от станка Болта, который, не сдерживаемый обязанностью учить молодёжь, вернулся в привычный темп. Правда, иногда он замирал, и из-под маски слышался глухой зевок. Но как только звук прекращал исходить из его лёгких, он тут же возвращался к работе. Так продолжалось один час, другой – до тех пор, пока Молотов не потянул его за рукав на крышу, вновь там зацепившись крюком за заборчик, обносивший край. Болт даже не успел сосчитать, сколько он сделал корпусов, как перед ним предстал тот же спор, который начался утром; та же шахматная доска с патовой позицией. – Ну-с, дружище, – присвистнул Молотов с укоризной, – как ты провёл свой отпуск? На улицу выходил? – К твоему сведению, выходил! – О-о-о! Да ты прямо, – мужчина почесал голову, – фланёр! И сколько раз? Болт стыдливо отвёл глаза, хотя, казалось бы, для него подобные занятия были в новинку, а всё новое делается постепенно. Он слегка покачал ногой, прежде чем пробормотать, надеясь, что его волосы не вспыхнут ярким светом: – Один… Я с Бикером бегал… – Лучше, чем ничего, – выдохнул Молотов после долгой паузы. – Свежий воздух и спорт помогают со сном. Наверно поэтому ты отлично спал, да? Сварщик снова замялся, вцепившись в перила, на которых сидел. Опять он зажат в угол. Опять игра может кончиться после одного неверного хода. Но не хотелось думать над тем, как стоило ответить на остроту. В любом случае, либо он попадал в капкан расспросов сейчас, либо гораздо позднее, когда новая стратегия дала бы о себе знать. Оранжевые глаза Болта уставились прямо на серые у его товарища: – Да, потому что я провёл неделю в анабиозе. Серый мужчина оторопел. Его наглая ухмылка, в которой, однако, были нотки сочувствия, сползла, не оставив и следа; а морщинки меж бровями выгнулись вверх, завершая «домик». Между двумя сварщиками повисла гробовая тишина. Казалось, оба, за один ход, остались с поверженными королями, и признание этого факта бы уничтожило не только фигуры, но и самих мужчин во всех смыслах этого слова. Слышался только гул вечернего города вокруг них: проезжавшие мимо машины, взмахи крыльев голубей, перешёптывания людей. Бессмысленный шум, ещё дававший понять, что, вне их заколдованного круга, время шло, – а вернее, бежало. Бежали облака, бежали собаки, бежали работники с цеха, бежали дети, бежали букашки, бежали светила на горизонте – бежали все. И только они, как статуи, с ужасом смотрели друг на друга, будто своими глазами застали зверское убийство. – Зачем…? – прохрипел Молотов, посмев нарушить молчание. – Зачем ты это сделал? – У меня особо не было выбора, – холодно пробормотал Болт. – Куда мне, по-твоему, было идти? К тебе? Пеллет? Бикеру, в конце-концов?! – Да хоть куда! Мог бы хоть просто по заводу шастать! – На глазах Молотова предательски выступила влага. – Но просто так… Всю неделю лежать болтом…? Рыжий мужчина не мог не дрогнуть от вида его друга. Неужели он и правда совершил нечто настолько противоестественное? Но ведь, если так подумать, его ошибка в том, что он ничего не делал. Это ли имеют в виду, говоря о преступном бездействии? Или преступление в том, что он довёл понятие «отдыха» до абсурдного, нелогического завершения? Ведь долгий сон – это тоже отдых. Он просто решил убрать то, что могло бы его прервать. Убрать обязанности по дому. Убрать переодевание в домашнюю одежду. Убрать подзарядку. Убрать движение. Убрать… Убрать… Убрать… Пока не осталось ничего, кроме долгого, непробудного сна. – Сны хотя бы хорошие видел? – всхлипнул Молотов, вытягивая уголки губ кверху. Он вновь скосил брови, когда Болт замотал головой. – Кроме зелёных вспышек, я ничего не помню. – Ха-ха… Зелень… Это в твоём стиле. – Долговязый сварщик попытался дружески подпихнуть локтем, но он едва коснулся рукава товарища. – Если о другом, – замычал Болт, побоявшись мысли о вновь повисшей тишине, – как у тебя там с конкурсом? – А? Каким конкурсом? – Ты месяц назад мне говорил про конкурс пьес, на этом же месте, – пояснил Болт. Он не мог не быть рад тому, что Молотова удалось отвлечь, хотя бы на минуту. Однако вместо привычной, звенящей речи, полной трепета к искусству театра, он услышал сдержанный смешок. – Точно! Этот… – Ты, что, не выиграл? – Вообще, – мужчина вытянулся, и его пальцы обвились между собой, – я занял первое место. И, когда я показал им свои работы из дерева, мне там предложили работать с декорациями для моего сценария. – Серьёзно?! – вскрикнул Болт с круглыми глазами и обхватил жухлые ладони друга. – Поздравляю! Чего ж ты раньше молчал? – Да так, разбирался с бумагами здесь. – Через выдавленный смех, он осторожно осмотрел товарища, который слегка непонимающе глядел на него, прежде чем понурить голову. – Ты… Увольняешься? – Пока ещё в процессе. –  Большие пальцы Молотова сами собой закрутились в тревожном танце. –  Мне дали две недели, чтобы всё закончить, а потом… – он свистнул. – Свободен, как птица. Ну, настолько свободен, насколько это вообще возможно с новым графиком. Оставшиеся волосы на голове Болта замигали неуверенным светом в попытках обработать информацию. Казалось, вот только вчера к его парте подошёл тощий мальчик с серой кожей и высокой синеватой причёской, протягивая руку и спрашивая, хотел ли он дружить; только вчера он ходил взад-вперёд по комнате, держа листок со своим текстом, чтобы в итоге его не пустили на постановку из-за слабой дикции; только вчера он тыкал в учебник пальцем, объясняя причастные и деепричастные обороты; только вчера он воодушевлённо толкал речь о своём лучшем товарище как вдохновителе перед вручением грамоты за успехи в изучении гуманитарных наук; только вчера помогал стричь волосы после выпуска; только вчера притащил помогатор с вещами в центр подготовки после долгих уговоров; только вчера успокаивал всех, после новостей об отходе «Байконура» независимой республике Казахстан во владение; только вчера тряс за плечи, говоря о побеге зелёного космонавта в сторону железнодорожных путей; только вчера обнимал, отвлекая рассказами о фильме, который недавно видел; только вчера с дурацкой улыбкой махал рукой у станка, представляясь всем новичком; только вчера пригласил в свою квартиру сесть за грубый деревянный стол и говорил о своём человеке… И он уходил? Просто так? – Я думал остаться, – вздохнул Молотов, заметив углубившиеся на лбу морщинки у его друга, – но я не мог отказаться от такого предложения, сам понимаешь. – Я понимаю! – резко повернулся Болт. – Просто, знаешь, это так внезапно, и… – Он задумался. – А когда тебе всё сказали? – Пару недель назад. – Мужчина почесал затылок. – Конкурс кончился первого мая, так я второго сразу рванул про результаты спрашивать. Там и выяснил. – Почему ты мне не сказал? Повисла опасная тишина, заложив в горло комок – пока ещё маленький, но такие быстро росли от каждой секунды неопределённости. Тонкие серые губы поджались, прежде чем равнодушно проговорить: – Я боялся. Боялся твоей резкой реакции. Ты и так был на нервах после праздника, а тут ещё и моё увольнение. – Всё коренастое тело сварщика окатил холод от голубовато-серых глаз. – Знаешь, я думал забрать у тебя цветок. Ну, тот, который я дал, чтоб ты мне кинул по завершению спектакля. Потому что то, что я написал – это было моей последней надеждой попасть на сцену. И поэтому я выплеснул туда все свои эмоции, включая те, что я тебе никогда не показывал из-за страха. Театр требует этого. Полной наготы души. И я боялся, что, если эту наготу всё же поставят, ты ужаснёшься и начнёшь меня проклинать. – Губы, которые уже двигались отдельно от остального опечаленного лица, изогнулись в улыбку. – Но теперь, я не боюсь. – Его мозолистые, пахнущие лесоматериалом пальцы обхватили руки сварщика. – Ты должен увидеть. Пообещай мне, что придёшь, когда всё будет готово. Я буду тебе очень признателен. Зрачки Болта метались между худощавыми пальцами и одинаково худощавым лицом, искажённым в гримасу, соединившую в себе глубокую меланхолию и мимолётную, заразительную, отравляющую всё в округе манию. Его слегка потные ладони покрепче обхватили фаланги, подсознательно боясь их сломать с диким хрустом: – Конечно я приду. И сяду в первый ряд. – Ура! – воскликнул Молотов, разжав пальцы. – А хотя тебе некуда больше сесть. – Почему это? – наклонил голову вбок спросил Болт, прежде чем до него дошло. Когда в его голове щёлкнуло, он потянулся за драматургом, который уже хихикал. – Ах ты сволочь… – Ха-ха-ха, и где я не прав?! – Нормального я роста!!! – Не ве-е-ерю! – Я не собираюсь слушать грёбанную телебашню! – Ну да, до тебя просто не доходит! – И снова мужчина залился смехом; в этот раз так сильно, что выступили слезинки. Видимо, он долго их сдерживал. – Так всё-таки придёшь? По идее должны всё быстро подготовить, у нас же театральный сезон не прерывается. – Приду, не волнуйся. Я хочу увидеть, что ты такого скрывал, раз целую пьесу написал. – Поверь, – хмыкнул Молотов, – там очень много.