[time to slow down]

Лучи солнца проскальзывают через грязные, свисающие с петель шторы, вырывая от беспокойного сна. Он, морщась и хлюпая носом, протирает опухшие веки. Ресницы снова плотно слиплись, покрывшись засохшими солёными слезами. Мама снова вернулась вчера домой с каким-то странным мужчиной. Он глубоко зарывается в одеяло, пряча леденеющие ступни под себя — зимняя вьюга за окном продолжает кусать пятки под одеялом. Но холод стремительно просачивается в кожу, вынуждая тут же вылезти из кокона и поспешно натянуть поверх пижамы уличную одежду. У входной двери все еще валяются две пары обуви: изящные яркие сапожки и огромные, потертые кроссовки. Стоит поторопиться. Они все еще здесь. Как можно тише, еле дыша, Он приоткрывает обшарпанный шкафчик в углу и достает свою пару ботинок. Как вдруг чуткий слух пронзает приглушенный грохот. А следом мужской голос, выплевывающий невнятные оскорбления, и звонкий подрагивающий — Мамы, которая вот-вот провалится в истерику. В проеме коридора появляется громадная фигура, которую шатает из стороны в сторону — мужчина будто замечает его и бормочет заплетающимся языком. И прежде, чем тело успевает сковать стылый страх, Он запрыгивает в ботинки. Путаясь в собственных конечностях, выбегает наружу. А там вокруг белым-бело — лишь снег и лед. И Он, бегущий куда глаза глядят, и не останавливающийся ни на миг. Он не знает сколько бежит так, вороша безупречный белоснежный снег под ногами. Может, час, а может — не скончаемую минуту. Но внезапно мир скачет и кренится в низ — и Он падает на затянутой изморозью землю, сшибая колени с ладонями. И слышит приближающийся топот. А затем. — Сонхун-и! Мягкие, теплые руки накрывают его, сжимая их. Согревая. — Да ты же как ледышка, — сопит мальчик перед ним, да старательно трет покрасневшие от холода кисти. Вязаная шапка то и дело сползает на щенячьи глаза - тому приходится ее поправлять постоянно. Мальчик помогает ему подняться на ноги, оттряхивая с него снег. Не затыкается о том, что его нужно согреть, а дома — горячий шоколад и папа испек яблочный пирог. Мальчишка снимает оранжевый шарф с себя — и им же накрывает его шею и лицо, плотно укутывая в тепло. — Пойдем домой! — и лучезарно улыбается. Он же не сразу замечает, как собственные губы трогает не смелая улыбка, которую тут же прячет за шарфом. А рука — стискивает в ответ чужую, пока Он следует за Джеюном.

***

Лучи солнца тонкой полоской ложатся на его лицо. Вырывают из обрывочного сна, что развеивается миражом — стоит открыть глаза. Разве что на подкорке поселяется странное чувство, словно что-то ускользает из-под пальцев. Сонхун трет кулаками веки, ленно потягиваясь в кровати. Которая, понимает он тут же, не его. Постель на второй половине оказывается пустой — ему удается нашарить только смятые простыни. И тут доносится приглушенный шум. Он, не долго думая, заворачивается в одеяло, и семенит к источнику звука. Стоит выйти из спальни, как нюх дразнит пряный, терпкий аромат. Манящий запах приводит на кухню, где яркий свет вновь бьет по чувствительным глазам сквозь жалюзи. Сонхун слышит: статичный гул кофе-машинки, перемежающийся с мелодичным голосом. Замечает: на огромном ковре листы бумаги, смятые в комки и небрежно разбросанные. Неряшливой кучкой они ведут к широкому подоконнику, на котором дымится чашка кофе и сидит причина беспорядка. А именно — Хисын, увлеченно чиркающий в альбоме и напевающий себе под нос. Сонхун даже тормозит на пороге и вслушивается. Так бы и дольше простоял — уж больно приятным сюрпризом оказывается сладкий, успокаивающий тенор старшего… — Доброе утро. …Настолько приятным, что Сонхун не замечает, как замечают его. — Хотя, скорее «добрый день», — посмеивается Хисын, поглядывая на часы. Он отмирает, коротко кивнув. — Извини за бардак, — Хисын пинает комок бумаги, — После кислоты вдохновение пиздец как прет… Кофейку? Сонхун вновь кивает. Усаживается на обеденной зоне, выкрашенную в нейтральный бежевый, как и вся кухня. Прячет замерзшие ступни под себя и не расстается с пригретым коконом. Хотя сидит почти у батареи, которая пыщит жаром. А Хисын вовсе в майке с шортами возится с кофе-машинкой, да напевает какую-то попсу. У того же вместо привычной укладки — рыжее гнездо, и внешний лоск куда-то пропал. На смену пришел лохматый парень в растянутых домашних шмотках. Интересно. Хисын — душа любой компании, стабильное «топ-три» в списке лучших студентов и отвязные вечеринки — всегда соответствовал ожиданиям. Густая, ухоженная шевелюра, цвет которой меняется чаще погоды в переменчивую осень; модная одежда с иголочки и белозубая улыбка в форме сердца. Неожиданно даже как-то (и почему Сонхун вообще думает об этом?). На стол опускается чашка душистого кофе, отвлекая. Они одновременно тянутся к сахарнице и случайно касаются. — Ты как ледышка, — удивляется старший, потирая чужую кисть. Сонхун гипнотизирует его движения — внутри отчего-то скрежет нечто смутное. Знакомое. — …А здесь та еще жарища. Да и чуток на мертвеца похож… У тебя все еще отходняк? Впрочем, он стряхивает это чувство, качая головой. — Вряд ли. Я с детства легко замерзаю. И мы вроде не так много употребляли. Хисын прыскает со смеху. — Ну да, конечно. Сонхун понимает к чему тот клонит. Тем вечером, едва зайдя в студенческую квартиру Хисына, последний предложил принять новую марку (Сонхун даже припоминает, что у нее было какое-то неироничное название — но какое?), что недавно только получил и плотно накуриться для «фона». Почему бы и нет, подумал тогда Сонхун (поэтому ебаный Нишимура не отвечает уже неделю? — подумал он следом) и согласился. И этого хватило, чтобы отключить голову. Ведь он почти ничего не помнит (да и не то, чтобы хочет) дальше, кроме смазанных обрывков и замутненных кадров. Вот они, пьяно хихикающие и бросающими друг в друга куски арбуза из некогда красивой фруктовой нарезки. Затем — сплошная абстракция из образов, что расплавленный мозг сгенерировал во время прихода… Хисын. Заблудившийся в собственной квартире Хисын, убежденный что его похитили. На коленях разговаривающий с телевизором, где на паузе была какая-то документалка о маньяке-каннибале (и когда они успели телевизор включить?). Провал. А потом снова Хисын, вернее он с Хисыном, пытающиеся не то поцеловаться, не то обслюнявить друг друга. Огромный провал. Старший, бормочущий что-то о прекрасной Данае, Саскирие (или Саскае?) и чьих-то блудных сыновьях — нет, просящий, чтобы Сонхун называл его таковым (ролевые игры?)… И сплошной черный экран, за которым пропадает все. А как завершающее послесловие: пресное, но не удивленное лицо горничной в эпицентре лютого срача. Перед голым и туго соображающим Сонхуном, который только зевнул широко, почесал живот и завалился обратно в кровать к старшему (неловко вышло как-то). — М-да. Не хило так размазало. — Есть такое. — Кстати, твои вещи постираны и высушены. Лежат в ванне на столике. Сонхун благодарит. И решает спросить на пробу. — …Это намек на то, чтобы я ушел? — Ну, если б хотел, чтобы ты ушел, то точно не распивал тут с тобой кофе сейчас… Но если хочешь уйти, то никто не держит. Ты же знаешь. Хотя, честно, — он плавно поворачивается и подмигивает, — с тобой реально весело, Хун. Ему возвращают короткую ухмылку. — Взаимно. И действительно: в компании старшего не хочется думать о насущем — с ним хочется быть в моменте. Хисын внезапно делает шаг к нему — руками упирается в стол и спинку дивана, окружая собой. Вглядывается большими глазищами. — Надеюсь, — уже тише добавляет, обманчиво невинно, — это не последняя наша встреча. Сонхун делает вид, что обдумывает. — Знаешь, октябрь, середина семестра, твои тусовки — довольно нагруженный график, как ни посмотри… Хисын же делает вид, что дуется. — И не найдется место для меня? Ясные глаза, чувственный изгиб губ — и придерживаться собственной мысли становится тяжелее. — …но думаю, с этим можно будет поработать. Улыбка, похожая на сердце — и мягкие губы накрывают его. Поцелуи его тоже мягкие: Хисын не торопливо сминает чужие губы, аккуратно проходится языком после, прося открыться. И Сонхун поддается, позволяя затянуть себя в долгий, чувственный контакт. И не замечает, как старший опускается на колени перед ним, руками уже освобождая от одеяла. Цепочкой коротких поцелуев ведет ниже — к розовым ореолам сосков. Острыми резцами проходится по одному из них, а другой — дразнит пальцами, слабо щипая. Пока Сонхун не сдерживается от дрожащего вздоха, зарываясь пальцами в рыжую копну волос. Он шире разводит колени, полностью вырываясь из своего кокона, чтобы было ближе, теснее, жарче. И Хисын тут же оказывается между ними: большими шершавыми ладонями оглаживает, отогревает ладонями замерзшие колени, не прекращая ласкать худую грудь. И смотрит будто на живописную картину, с который пылинки сдувай, да часами наслаждайся хитросплетениями мазок и штрихов. Касается чутко бледной кожи, наблюдая за каждой реакцией. Умелыми пальцами окольцовывает член, поддевает ногтем чувствительную уздечку, от чего плоть стремительно наливается кровью. Сонхуна тянут ближе, к краю дивана — Хисын закидывает длинные ноги себе на плечи. И с лукавой улыбкой трется щекой о уже колом стоящий член с хриплым, восхищенным «даже здесь красивый». Широко лижет по всей длине и дует на покрасневшую головку — а затем плавно опускается на нее ртом. Пальцы Сонхуна крепче сжимают локоны, когда мокрая, горячая узость обволакивает его. Хисын не торопится полностью заглатывать: медленно насаживается, пускает больше слюней, облегчая скольжение губ. Бесконечно дразня, не дает толкнуться самому в с ума сводящий жар, обездвиживая крепким хватом. Сонхун искусывает губы в яркий алый, когда чувствует: старший все же вбирает до самого основания напряженный ствол, носом щекоча гладко выбритый лобок. И, наконец, двигается — до невыносимой пульсации в паху, языком повторяя сплетение вен на члене. А затем Сонхун чувствует: пальцы с мокрой от слюни мошонки, спускаются ниже и массируют вход. И проникают сразу двумя в еще разработанный после прошлой ночи вход. Ноги смыкаются вокруг рыжей головы, когда Хисын находит устойчивый темп, одновременно отсасывая и трахая пальцами. Стоит задеть ими нужную точку, как Сонхуна выгибает — и смущающе громкий стон приходится заглушить в изгибе ладони. — Ну же, не зажимайся, — Хисын успокаивающе поглаживает дрожащие ляжки и те съезжают по острым плечам, — Ты звучишь просто потрясающе, дорогой. Бесстыдные слова — сладкой, тягучей карамелью по разгоряченной коже. Смущение выходит на новый уровень — старший обескураживающе откровенен, когда возбужден, и черта с два его заткнешь. — Умница, — поощряюще, когда Сонхун перестает кусать руку и до белеющих костяшек хватается ею за диван, — Какой же ты у меня хороший. Блядство, думает Сонхун. Самое настоящее. А ведь обычно он далеко не самый послушный и ручной в постели. Однако, один приторный, пошлый комплимент со смазанным от желания взглядом — и хочется быть «хорошим». От этого простого понимания он откидывается назад, гипнотизируя потолок — чтобы не видеть, как старший вновь насаживается ртом — и думает, что долго так не продержится. Вместо смущающих фраз — хлюпающие мокрые звуки и темный взгляд, прожигающий свозь влажную челку. От которого напряжение скручивает в крепкий узел, вынуждая сминать диван до скрипа. И Хисын не помогает: гортанно стонет, когда за волосы особенно сильно тянут — чем отдает по члену, выбивая тонкий скулеж уже у Сонхуна. Он предупреждающе оттягивает голову между ног, когда чувствует, что уже близок — от него отстраняются с громким хлопком и накрывает головку ладонью. И так Сонхун кончает в нее, заходясь мелкой дрожью, с испариной на висках, к которым липнут угольные пряди. Затылком упирается в диван в ломанном прогибе и с хриплым стоном на выдохе. — Как же ты прекрасен, — сипло шепчут, — Вечность смотрел бы, как ты кончаешь… Могу понять Чонсона. И к Сонхуну впервые подкрадывается мысль о том, что — да, он прыгнул в постель лучшего друга Джея сразу после, того как тот уехал в Штаты. В прочем, как посещает эта мысль, так быстро покидает, когда Хисын целует в шею и наваливается сверху.

***

Как же Сонхун ненавидит среду. Это не понедельник, когда можно морально подготовиться, потому что еще начало недели. И не пятница, когда успокаиваешь себя скорыми выходными. Это середина недели, куда обязательно приходится больше всех пар. И, конечно же, Сонхун чувствует себя пережеванным куском говна, пытаясь привести себя в порядок в университетском туалете. Мигрень волной проходится по черепной коробке, а внутренности скручивает в морской узел с самого утра. Он плескает в лицо ледяную воду, чтобы немного прийти в себя. Эффект так себе: с зеркала все еще глядит белое, как мел, лицо с запавшими глазами и глубокими синяками под ними. Выглядит он похоже настолько паршиво, что кто-то подходит и аккуратно спрашивает: — Эм, все в порядке, Сонхун? Он заторможенно оборачивается и мгновенно узнает человека рядом. Вежливое участие на смазливом лице и сочувствие в кукольных глазах — Ким Сону ненавязчиво касается его плеча: — Выглядишь совсем не важно. Что-то случилось? Может, обратиться в медпункт? Сонхун окидывает его мрачным взглядом. Эмпатичный, милый и популярный сын талантливой четы музыканта и актрисы, который унаследовал от обеих все самое лучшее. В котором души не чают, начиная с зеленых первокурсников, заканчивая вредными преподавателями. Фарфоровая кожа, белокурые волосы, лисья улыбка — да Сонхун сейчас ослепнет от этого сияния. Будто с ожившей куклой-барби разговаривает из новейшей коллекции. Такие обычно на ветринах красуются в роскошных нарядах с ценниками длиною в чую-то годовую зарплату и магнитом притягивают прохожих. Будто сами звезды, блять, специально сошлись при их рождении. Как же, сука, раздражает. Сонхун натягивает милейшую улыбку из арсенала. А затем шелковым голосом выплевывает: — А, может, тебе отъебаться? — сбрасывает чужую руку, бросает взгляд на наручные часы, — Скоро начнутся занятия, поэтому будь паинькой — вали-ка на хер отсюда и не суй свой носик куда не просят. И немного злорадствует, когда лицо напротив вытягивается в удивлении и непонимании. Сонхун может даже услышать, как ухоженные розовые губы складываются в растерянное: «Но что я сделал тебе?» Что сделал? Ох, безмозглые божие одуванчики вроде тебя еще не понимают, но мне не нужна причина, чтобы вымещать свое дерьмо на таких, как ты, малыш. — Ох, что-то случилось, Сону~? — он не замечает, как улыбка перетекает в довольный оскал, — Ну-ну, неужели обиделся? Вон, иди поплачься своим дружкам на подсосе. Они с радостью утешат, сопельки подотрут — и даже жопу вылижут, если скажешь~ И вот оно. Аккуратные брови сходятся у переносицы, образуя глубокие складки, а лисьи глаза сощуриваются в холодном, остром взгляде. Надо же. Такое лицо Ким Сону он еще не видел. И Сонхуну как будто даже интересно, что будет дальше. Он намеревается выплюнуть очередную гадость, но их прерывают на самом интересном: — Привет, Сону! Чонвон стоит в проходе и блестящих глаз не сводит с Сону. Сонхуну на миг даже мерещится длинный кошачий хвост позади друга, что взбудараженно мельтешит в разные стороны. — А что вы тут делаете? — пока Чонвон, будто учуявший что-то, не глядит подозрительно на них обоих, — Занятия же уже начались… Сону, тебя, кстати, профессор Ким ищет. Сонхун прожигает блондинистый затылок, гадая: наябедничает ли сейчас или чуть позже, за спиною? — …Ничего. Спасибо, Чонвон. Или же снова проглотит не первую (и не последнюю) перепалку? Чонвон же продолжает сыпать потоком любезностей — благо, Сону прерывает его дежурным, но скомканным прощанием. И уходит, не удосуживая Сонхуна взглядом. Тот же тихо фыркает, ухмыляясь. А ведь раньше — как бы не игнорировал и не смотрел словно на пустое место — Сону всегда разыгрывал саму вежливость с добротой. Даже старался наладить контакт, когда Ян пытался втянуть в их «компашку». А тут… значит, гордость все же есть. Чонвон провожает парня долгим мечтательным взглядом — пока Сонхун демонстративно не кашляет. Только тогда он будто просыпается. Достает массивный рюкзак и передает косметичку Вонен. Сканирует изучающим взглядом. — Выглядишь хуево. Сонхун закатывает глаза, пытаясь хоть как-то замазать синяки под ними. — Ну спасибо, без тебя бы не заметил. Чонвон только затягивается приторным дымом с электронки и невозмутимо констатирует. — А ты сегодня язва. И тугой ком раздражения будто разом сдувает. — …Извини. — Да не парься. Лучше скажи, что происходит. — В смысле? Настает очередь Чонвона вздыхать. — Хун. Ты на мертвеца ходячего похож, — где-то он уже это слышал, — Еще исхудал совсем. Ты хоть что-то ешь? Ну, красочный коктейль из кофе, никотина и быстрых стимуляторов повлияет на любой аппетит. И не сказать что положительно. — Может, притормозишь немного? А то с твоим… образом жизни вообще ебануться можно. Рука с кисточкой застывает на пол пути. Сонхун всматривается в зеркало. — Да я походу уже. Со мной все нормально, — и прежде, чем друг успеет добавить что-то еще, — Правда. Просто не выспался… Ты же знаешь — осенью всегда какое-то недомогание. Чонвон же открывает было рот, но передумывает — вздыхает только снова, да трет переносицу. — У тебя эта осень походу круглый год. Просто мы с Вонен реально волнуемся. Но если что-то случится, то дай знать сразу же. И смотрит неожиданно серьезно, прямо. Неизменно — понимающе. Так, что вдруг становится не комфортно. И Сонхун поспешно отводит глаза.

***

Как же. Сонхун. Ненавидит. Среду. Именно в среду начинается всемирный потоп: улицы и даже отводы затапливает мощным ливнем, дождевая завеса прикрывает видимость в радиусе пяти метров так точно, а тонкая куртка никак не спасает от промозглого воздуха. И, конечно же, его никто не может забрать: Хисын закрылся в мастерской из-за предстоящей галереи, Джей все еще торчит в Штатах, Чонвон слег с температурой (иронично, однако), а Вонен улетела в родной Чечжу из-за «очередных семейных разборок». И к некому даже пристроиться, потому что все нормальные люди валят домой до восьми вечера, а не торчат в шараге чтобы закрыть хвосты и новые дедлайны, которые ты уже начал проебывать из-за гулянок. Телефон вообще замер на пяти процентах, стремительно погибая вместе с надеждой на стабильный интернет, из-за чего он даже такси не может вызвать. Разумеется, и пауэрбанк, и зарядка, и зонт благополучно забыты дома. Ах да, еще последняя надежда в виде единственного автобуса, который едет напрямую, сломалась, проехав одну несчастную остановку. (И это учитывая, что в последний раз Сонхун катался на общественном транспорте, когда еще сопливым первокурсником был!) Так что теперь выжитый до суха этим бесконечным днем Пак Сонхун вынужден мерзнуть на остановке и безуспешно ловить мимо проезжающие машины. Пока на очередном кругу благих матов о том, что хуже уже быть не может — он не улавливает визг шин. Знакомая машина резко тормозит перед ним. — Запрыгивай, Снежка! А, нет. Может. Только он начинает выбирать каким эпитетом послать куда подальше и подольше — как телефон прощально вибрирует в руке… Скрипя зубами, заебавшийся Пак Сонхун прошмыгивает в ожидающую машину, молясь, чтобы эта среда поскорее закончилась. А в ней — бессовестно довольная японская рожа. Сидит, улыбается на все белоснежные тридцать два, поправляет подушку под окачанелой шеей и протягивает готовую толстовку, потому что Сонхун зуб на зуб не попадает, а куртка уже ни к чему не годная. Впрочем, утонув в кофте на мягком кресле салона с включенным обогревателем, ему удается наконец расслабиться. И Рики ничего не говорит — чует, что пока опасно — лишь тихо трогается с места. Зараза, аж раздражаться на него нет сил сейчас. А затем он, остановившись у какого-то ларька, пихает в руки любимый имбирный латте на миндальном с не менее любимым фисташковым круассаном — и леденющие пальцы сжимают теплый сверток раньше, чем Сонхун успевает осмыслить. Аромат вместе с паром заполняют ноздри и он даже чувствует, как настроение с «отвратительного» поднимается до простого «плохого». Пряность тает на языке, согревает, и вечер не кажется таким уж мерзотным. — Не отвезешь меня домой — убью, — однако, подстраховаться все же стоит. Низкий смешок — Рики кивает, мол, понял-принял-будет-сделано. Врубает ненавязчивую мелодию на задний план. Низко мычит ей в такт. А Сонхуну на периферии удается заметить и тихую невозмутимость, и уверенную расслабленность — и он, наверное, никогда не перестанет удивляться этому спокойствию. Будто происходящее — сама естественность. Опять же — словно никуда не пропадал и не исчезал, всегда мелькая на той же периферии. Сонхун вслушивается и в бархатный напев, и в дробь дождя за окном. Моргает с каждым мигом все медленнее — веки наливаются тяжестью. Из холода в тепло — и разморенное тело после долгого дня невольно проваливается в дрему… (И чудится ему будто кто-то зарывается в волосы и мягко треплет, приятно проходясь по скальпу.) …Просыпается от того, что его тормошат. Сонхун осоловело оглядывается по сторонам. Рики же под широким зонтом держит дверь открытой и галантно протягивает руку. — Это не мой дом. Рики согласно мычит. И первая волна раздражения накатывает тут же. — Блять, Рики, я же сказал отвезти мен- — А я отвезу, не переживай. Но сначала хочу показать кое-что. Конечно, должен быть какой-то подвох — глупо было думать, что Рики сделает так, как ему скажут. — Тебе понравится, обещаю, — тем временем горячая ладонь касается запястья, обжигая в миг, — Просто позволь сделать приятное. В качестве извинения. Сонхун чертыхается, понимая, что, вздремнув, забыл даже поставить на зарядку телефон. А Рики терпеливо ждет и— Сонхун вновь сталкивается с неизбежным. Свет уличного фонаря теплыми бликами ложится на чужой профиль — на открытый взгляд двух чернильных клякс на бледном полотне. (А Сонхун успел позабыть как хорошо и одновременно плохо может быть под чужим прицелом—) Кроя себя крепким матом, он в который раз поддается. За зонтом и дождем не разобрать толком куда идут. Сонхун считай идет вслепую — Рики буквально за ручку ведет его. А когда оказываются внутри, то проходят мимо пустой стойки администратора в полумраке. Перед тем, как смутные сомнения обретут форму уже вероятного предположения, холодный свет бьет с непривычки по глазам и— Сонхун пораженно вздыхает — не может «не». Рики замечает (конечно же, он всегда замечает) и лишь улыбается мимолетно. Его пальцы все еще невзначай оглаживают розовые костяшки прохладной руки. И Сонхуна невольно кроет ностальгией. Обшарпанный ключ загадочно блестит под вечерними лучами — Сонхун непонимающе хмуриться. — …И что это? Рики шкодливо лыбиться. — Сейчас увидишь. И, схватив за руку, едва не на буксире тащит вверх по лестнице. Перепрыгивая через пару ступеней, он не пытается скрыть собственного предвкушения. Они мчаться на этаж выше и останавливаются у хлипких дверей. Рики сонхуновской рукой открывает их, взволнованно сжимая чужое запястье. Затем. Сонхун с непривычки жмуриться от слепящего белого — и удивленно восклицает. Лед переливается тысячью вкраплениями блесток под искуственым светом. Безупречная чистота снега почти режет глаза после полумрака коридора. Не большой крытый каток отсвечивает льдистой стужей перед ними. Но природный холод не отталкивает его. Наоборот, лишь чарует, завораживает и Сонхун не замечает, как Рики, довольный его реакцией, тянет в сторону. Нечто трепетно дрожит в самой грудной клетке, что заходится в неспокойном ритме. Рики заставляет переодеться из тонкой школьной рубашки и пиджака в теплое худи. Крепко затягивает шнуровку на коньках, пока Сонхун с разинутым ртом глядит на каток. Чуть позже он встает на искрящийся лед — и тело, опережая все мысли, мчится в только ему известном ритме. Рассекая лезвием по белоснежному полю, он вырисовывает причудливые узоры на нем — в такт сумасшедшему бурлению крови, что пускает по всему естеству восторг. В этот бесконечный-мимолетный миг Сонхун не думает — он гонится вслед за чувствами, что обостряются в один сплошной импульс. Подчиняясь которому, он не обращает внимания больше ни на что. Паря и изящно балансируя на очередном выпаде, он не сразу слышит своего единственного зрителя. Рики не стесняется подбадирвать и громко опладировать, заразительно смеясь и присвистывая. В руках фотоаппарат, с которым не расстается, делая сотни снимков. И которую Сонхун ни разу не видел. — Ты, как всегда, бесподобен, — прилетает, стоит Сонхуну тормознуть аккурат перед ним у ограды. Смущение слабым, не смелым огоньком вспыхивает на дне глаз — что он спешит спрятать под игольчатыми ресницами. Нежный румянец же предпочитает списать на продолжительное катание. — Новая камера? — отполированный объектив, направленный на Сонхуна, поблескивает на свету. — Ага, недавно только прикупил. Качество просто отпад, Снежка, зацени, — краткая вспышка на не ожидавшего подобного Сонхуна, — Клево, да? — Откуда? — От верблюда, — Рики придурковато и совершенно глупо гогочет вновь, пока Сонхун закатывает глаза, — Помнишь ту мастерскую рядом со школой? Меня туда взяли. Там получше платят. А старый хрен вообще не появлялся дома — вот и большая часть бабла осталась у меня. Он опирается предплечьями на ограду — их лица разделяют жалкие сантиметры. Но взгляд приковывает и не отпускает камера в чужих руках. Руках, туго забинтованными под длинными рукавами. И не скрыть лиловых синяков с изуродованными костяшками под безразмерными кофтами, хотя «старого хрена» давно нет дома. А Сонхун ведь не слепой. Нутром чует не то чтобы откровенный пиздеж, но явно что-то не ладное. И выискивает подвох в глазах напротив. — Все хорошо. Правда. Однако, спотыкается о непроницаемую чернь. Она затаптывает тяжелой подошвой невысказанное и незаданное. Горчит, когда сухой поцелуй фантомом оседает на щеке. — Не переживай. И Сонхун молчит, поспешно пряча глаза в льдистом блеске. Воспоминания невесомой патокой обволакивают, пока он впервые за долгое время пускается на перегонки с ветром на тончайшем лезвии. Опустошающая тяжесть постепенно начинает спадать с каменных плеч. А режуще белый застилает пеленой, затапливая собой — Сонхун с головой уходит под марев чистой радости, не замутненной алкоголем и сигаретным дымом. Он наконец-то отпускает. Как вдруг, очерчивая круги на огромном поле, он не слышит, как нечто тяжелое падает — и следом грязные маты на адской смеси японского-корейского. Вздох. Сонхун грациозно скользит с другого конца корта. — На тебя без слез не взглянешь. Рики неуклюже пытается подняться — только чтобы совсем не изящно проехаться задницей по льду, крякнув на манер помирающей утки. Сонхуну требуется вся выдержка, чтобы не заржать тут же. — Задом хочешь отполировать тут все? Боже, как щедро с твоей стороны… — парирует Сонхун, кружа вокруг несчастного, который опасно балансирует на трясущихся ногах. На что косо зыркают. — Ага, издевайся, — утиные губы складываются в обиженное выражение, и он продолжает бурчать, — Нет, чтоб помочь, не все же должны летать на льду, как боженька… А Сонхун будто оказывается вновь в буднях старшей школы. Когда еще бывал где угодно, только не дома, прожигая подростковые годы в компании одного шумного, несносного хулигана. Который непременно куролесил где и когда вздумается, а потом со смехом удирал, прихватив с собой. Ностальгия нахлынула неожиданно и не во время совсем. Но когда хоть что-то было во время? А светлые воспоминания хоть и были омрачены глухой горечью, но никогда не отпускали насовсем, запуская череду привычных ошибок и промахов. Он продолжает глядеть на выросшего, но все такого же сумасшедшего, порой безрассудного давнего друга. Почему-то в такие моменты приходит осознание — сколько же времени прошло. Однако, именно время укореняет привычки (не так ли?). Вот Сонхун смотрит на пыхтящего Рики, который до сих пор не научился нормально стоять на коньках, и мстительно хочет, чтобы тот помучился еще больше. А вот Сонхун незаметно даже для себя подстраховывает руками, направляя их обоих в нужном направлении. — Иди сюда, а то смотреть на тебя больно. — Вот так бы сразу. А то специально глазел, как я тут страдаю, садист хренов. — Хочешь снова пососаться со льдом? Могу устроить. Перепираясь, они продолжили медленно скользить по корту, пока Рики вдруг не заявил, мечтательно вздохнув: — Эх, че-то воспоминаниями жмыхнуло. И Сонхун даже знает какими именно. — …Мне все еще интересно, как ты тогда стырил ключи у охранника и не получил пиздюлей. — Все очень просто, — Нишимура вскидывает руки и, поигрывая пальцами, гордо заявляет, — Ловкость рук и никакого мошенничества. Тот хрыч даже не заметил ничег- ой, бля! , — но сразу же пошатывается и кренится на бок. — Держись давай, ловкач, — смешок, — а то опять грохнешься с позором. Поднимать не буду. И они кружат дальше, пока ливень за окнами не утихает до размеренного дождя. Пока Рики не просит притормозить у ограды. Он немного копается в телефоне и корт окутывает текучая лирическая музыка. — Станцуй для меня. Тихие слова хрупкими снежинками заседают глубоко в груди, тут же тая. А стоит Сонхуну пересечься взглядом с чужим — где чернь взволнованно переливается, колеблется чем-то необъяснимым — как все возражения забываются. Он может только мысленно посокрушаться: что раньше, что сейчас этот засранец пробуждает в нем абсолютную безотказность. И Сонхун танцует. А Рики смотрит. Поглощенный чужой красотой и открытостью — что раньше, что сейчас — он не может оторваться, желая запечатлеть каждый миг. В чужих руках — все так же — потрепанный временем фотоаппарат, пара от которого сиротливо лежит на дне сумки Сонхуна. Тот же, время от времени улавливая ее вспышку, едва не вновь окунается в прилив утихшей было горечи. (…Потому что иногда он все же задается вопросом. Изменилось бы что-то, если он тогда — и многим раз позже — не промолчал? Сложилось бы все по другому?..) Сонхун не успевает заметить, как музыка плавно обрывается на последней ноте — как и он сам, застывая в финальной позе. Тишину на огромном катке нарушают аплодисменты единственного зрителя.

***

Дождь заканчивается, когда они спешно врываются в квартиру Сонхуна. Когда слепо стаскивают одежду и спотыкаются о ноги, обувь друг друга, не желая отрываться от жадного поцелуя. Когда Сонхун, не церемонясь, толкает Рики в шкаф и путаясь в ворохе курток с пальто, припечатывает плотно — чтобы губами поймать заходящийся в безумном ритме пульс на шее. — Тише-тише, — бессовестная сволочь издевательски посмеивается, — Сегодня я весь твой, Снежка, — но тут же запинается о неровный стон, когда Сонхун притирается бедром о чужой пах. О чужой каменно твердый пах. Сонхун лишь удрученно цокает, не сводя взгляда с не двусмысленной выпуклости на ширинке Рики: — Хм-м, я вижу, — еще ближе, теснее — чтобы одним разряженным воздухом на двоих, — Неужели так сильно скучал по мне? И чтобы ощутить руки на своих бедрах в следующий миг. — Спрашиваешь еще? — Рики с раздражающей легкостью подхватывает под задницей и поднимает его. И несет в спальню, путь к которой успел выучить давно. Настолько, что уверен: закрой глаза и все равно успешно дотащит Сонхуна хоть сотню раз. Кровать натужно скрипит, когда Рики роняет их обоих на матрас — и не теряя времени, нагло лезет руками под одежду. Не на долго, в прочем. Не успевает Рики как следует облапать подтянутый торс, как сильные ноги сдавливают в бойцовском захвате — и его ловко переворачивают на спину. Не то чтобы он жаловался, в прочем. Ведь Сонхун, удобно устроившийся верхом, толкается бедрами и проезжается своим пахом аккурат по его с такой прытью, что дыхание спирает у обоих. — Похоже, не только я соскучился, — Рики с неизменной издевкой массирует развитые ляжки, ненавязчиво задавая темп. Сонхун лишь возводит глаза к потолку в максимально снисходительном жесте: — Ой, завались уже. И прежде, чем Рики успеет выдать еще что-то, накрывает в жарком поцелуе пухлые губы. Родинка на подбородке — словно чернилами ненароком окрапили холст — цепляет внимание, и Сонхун целует и ее, легко укусив за подбородок. Одним слитным движением сбрасывает надоевшую рубашку — широкие ладони жгут прохладную кожу всюду, где касаются; оседают невидимыми ожогами, что пускают рой мурашек. Они же щекотно трогают возбужденные соски и помогают раздеться полностью. И когда Сонхун тщательно растягивает себя, другие пальцы — длинные и обильно смазанные — глубоко погружаются в расслабленный анус. Сонхуну приходится приложить не мало усилий, чтобы продолжать, вжимаясь в горячее тело под собой. Однако, короткий укус в плечо, вынуждает толкнуть обратно на кровать и сдавить крепкую шею в хватке не сильной, но предупреждающей. Дающей понять: сейчас кое-кому стоит полежать смирно и не возникать. А Рики только рад: комфортнее располагается, откинувшись спиной на подушку у изголовья и ненавязчиво оглаживает худые бока. Он наблюдает: как уже четыре пальца раскрывают тугой вход — с тяжелым, почерневшим от явного желания взглядом, тихо и молча, не выдавая себя ничем. Рики, который может трепаться о любой ерунде когда переклинивает, всегда затихает во время секса и черта с два из него вытянешь что-то громкое (в отличие от Хисына–). Но ничего. Нет того, с чем Сонхун не справился бы. Даже если Рики едва не до скрежета стискивает зубы, когда мстительно медленно натягивают презерватив на его член, и упрямо молчит — нет ничего, с чем Сонхун не смог бы работать. А стоит ему уверенно опуститься на напряженный ствол полностью, как с низу доносится сдавленный полу-стон. Хм, не плохо для начала — и Сонхун начинает двигаться. В своем любимом темпе: размеренно и глубоко, вбирая по самое основание и сжимая ногами чужие бедра, когда Рики пытается толкнуться на встречу, обездвиживая. Потому что после стольких дней (те обжимания на вечеринке вообще не в счет и он, как бы, все еще зол на Нишимуру за это) сейчас он хочет, чтобы Рики был его — по-своему, безоговорочно, как любит именно Сонхун больше всего. И, нет, он никогда не признается в слух, просто потому что не позволит получить Рики такое удовольствие, но, возможно, он действительно, самую малость, на тысячную долю, но все же— Совсем поплывший, размыленный взгляд плавит будто до костей — Рики действительно не возникает особо и лишь очерчивает руками фактурную талию. Его бесконечные кольца холодны на разгоряченной коже и щекочут нервы. Тем не менее. Они не отвлекают от раздражающе большой худи на Рики — и Сонхун требовательно дергает ее, тянет в верх. Младший же помогает снять мешающий элемент; не забыв покрасоваться, выгибается в спине и точно знает, что его бесстыдно рассматривают. Хотя, не то, чтобы тому было чего стесняться, все же признает Сонхун, глазами прослеживая сухой рельеф, а затем — и руками. По гибким, длинным жгутам мышц он не спеша добирается до плеч. На левом: закрученная черная спираль, что охватывает всю округлую часть, гипнотизируя. Чуть ниже татуировка пускает кривые линии по предплечью, окольцовывает его, пересекает кисть — и замыкается колечком на самом мизинце, градиентом переходя на четкую алую нить… — Белоснежка. Широкие ладони стискивают ягодицы и аккуратно смещают, вызывая сладкое трение. — О чем задумался? Сонхун шлепает по вездесущим рукам, отмахивается от них. Отрезая в зародыше последующие слова, возобновляет плавный ритм — и вздрагивает, когда плоть внутри проезжается по простате. Найдя нужный угол, принимается резче объезжать Рики. Смакуя каждый полу-вздох, полу-стон — и свой, и чужой — сжимается на члене и жадно впитывает, как Рики вымученно поскуливает сквозь искусанные губы. — Б-блять, пожалуйста… — он обнажает длинную шею под чужим голодным взглядом, — … да, вот т-так. Даже не замечает, что пережимает белую кожу до лиловых отпечаток пальцев, но Сонхуну плевать: на болезненный хват, на дрожь в ногах от долгого напряжения, на тщетные попытки задушить стоны. В собственном паху печет уже нестерпимо и он твердо направляет другую пару рук к груди, намекая. А Рики схватывает сразу: сминает гладкие пластины грудных мышц, играясь с орелолами сосков. Когда Сонхун сбивается с намеченного ритма, дрожа и все ближе подбираясь к финишу — Рики опускает руку на его член. И Сонхуну требуется смущающий минимум, чтобы его прошила мелкая дрожь оргазма — а затем упасть на Рики… — Тише-тише. Все хорошо… Шепот просачивается сквозь посторгазменную негу — Сонхуна мягко переворачивают. Простыни не приятно липнут к потной коже — он вяло скользит пятками по ткани. Пока не ощущает: влажные поцелуи, что ядовито змеятся по телу, и невнятный шепот. Он возмущенно мычит — его лодыжку внезапно кусают и ловят в стальных тисках. А потом вдруг чувствует: кончил только он. — Извини, — и с улыбкой без сотой доли сожаления. Резкий, грубый толчок выбивает воздух — и вместе с ним громкий крик. Еще один — и скрип кровати смешивается с отрывистым стоном. Сонхун, ошеломленный слишком острым удовольствием, что граничит на боли, пытается отстраниться — но его только возвращают на место за щиколотки. Складывают по полам: Рики закидывает его ноги себе на плечи и склоняется над ним, поблескивая сумасшедшими глазами. И ни на секунду не останавливается — втрахивает в матрас так, что изголовье бьется о стену и ходит ходуном. Оставляет темнеющие следы на коже, крепко держа за талию и насаживая на себя. Глаз не отводит от извивающегося Сонхуна и смотрит так, будто хочет сожрать с потрохами. А Сонхун словно вновь теряет себя: умоляет о чем-то, зовя по имени, до треска сжимает простыни и грязно материться, съедая слова. Когда ловит себя на этом — зарывается носом в подушку и прячет в ней свой сорванный голос вместе со слезами от гиперчувствительности. И даже это у него забирают: Рики вырывает подушку, швыряя куда-то в дальний угол и перехватывает запястья, заламывая над головой. И Сонхун даже не успевает обрадоваться, что на этот раз обошлось без ремня (ведь он все еще помнит, как нежную кожу на запястьях жгло и натирало), как удовольствие вновь хлестает по оголенным нервам, стекая солеными дорожками по вискам. Рики же смазано целует, когда стоны сходят на сладкие завывания. Сцеловывает и слезы, шепча, чтобы он потерпел еще немного — и трахает основательно, на износ. Горячо обнимает за пояс, заполняя собой везде и сразу, с силой продавливая под себя. Словно не замечает, как Сонхун едва не сгорает под ним от удушливого жара, что внутривенно пускают под кожу. Как Сонхун, не касаясь члена, болезненно кончает и слезно всхлипывает. Как обмякает и безвольно растекается под ним. А Рики и не думает останавливаться, продолжая вдалбливаться в податливую узость сквозь чужой оргазм. Только сбивчиво толкается — мелко подрагивая, жестче насаживает на свою плоть, которая словно стала еще больше. Откидывает голову и протяжно выстанывает «Сонхун», наконец, кончая. (А Сонхун уверен, что будь у него больше сил, то точно кончил бы еще раз.) И Сонхун с чувством выполненного долго, выпадает из реальности. …Чтобы очухаться, лежа под одеялом и теплыми руками, что обнимают. Рики, приятно прижимающимся к спине, да сыто мурлычащем в затылок — с запоздалой лаской, что подобна тлеющим углям после костра… — А ты похудел, — (блять, да сколько можно?) он очерчивает пальцами выпирающие ребра, — Раньше ты был тяжелее. Скоро же вообще не за что будет хвататься– Сонхун метко пинает его — Рики затыкается. — Спи давай. И Сонхун, изможденный долгим днем, наконец, прикрывает глаза под чужое хихиканье.

***

— Блять, Сонхун, ты издеваешься? Сонхун плотно затягивается, выдыхая дым в промозглое утро. — Да нормально все, Вон. Ну, подумаешь, пропустил тест… — Тест проффесора Кима, который никогда никому ничего не прощает? Ты вообще помнишь, как он мозги мне вытрахал за то, что я опоздал на его ебучую лекцию на пять минут?! На ПЯТЬ, сука, минут! Клянусь, я чувствовал себя так, словно меня отымели в жопу без смазки– — Да не волнуйся ты. У меня все под контролем, — Сонхун морщится — поясницу тянет и ломит не приятно. Блядский Нишимура. — Наш многоуважаемый и принципиальный профессор задолжал кругленькую сумму отцу Джея. — …Че, серьезно? — А, ты думал, почему профессор Ким так стелиться перед Джеем? — И Джей тебе… поможет с ним? Вот, типа реально? — Ох, поверь, Джей поможет мне не только с ним. Ну, не только Джей, если что. Хисын вообще любимчик Кима — не просто его первый студент, а сын старого друга… Ты знал, что профессор Ким — крестный Хисына? Возникает пауза на другом конце провода. Сонхун довольно смакует ее. — Откуда ты знаешь это все? — Так, птичка нашептала~ — И при чем здесь Ли Хисын?.. Так, стоп, только не говори, что ты и с ним тоже– — Долгая история. — …Я даже не знаю что сказать. Ну ты и шлюха, Сонхун, — затем как бы невзначай добавляет, — а если серьезно, то, может, познакомишь нас с Хисыном как-нибудь? ~ Сонхун фыркает и сбрасывает звонок. Телефон вибрирует в руке — наверняка, Чонвон решил что-то еще выкинуть на последок. Но он не обращает никакого внимания, расслабляясь в тишине. Выпускает тонкую струю дыма из окно балкона, наслаждаясь осенней свежестью. Однако, шум на улице отвлекает: звук сирены, что звучал отдаленно, теперь приближается. Полицейская машина паркуется аккурат рядом с их двором и из нее выходит крепкий, высокий мужчина в форме. (Так, это уже не хорошо.) Он открывает заднюю дверь — и из нее выходит… Та самая девочка с шляпкой, которой Сонхун помог пару недель назад — и он почти физически чувствует, как с груди отмирает тяжелое, тревожное. (Как же ее звали? Ынхе?) Девочка суетливо озирается по сторонам, пока мужчина поднимает ее на руки. А затем поднимает голову — и замечает Сонхуна. (Он вспомнил, Ынха.) Она тут же узнает его: улыбается и активно машет рукой. Сонхун, поспешно спрятав сигарету за окном, машет ей в ответ и даже игриво подмигивает — сегодня он на удивление в хорошем настроении. И наблюдает, как Ынха едва не расцветает на глазах. Но отвлекается, увидев кого-то еще — женщина выходит ей на встречу и Сонхун узнает в ней мамашу девочки. Она забирает дочку и о чем-то мило беседует с мужчиной. Затем они все вместе заходят в тот же подъезд, в котором живет сам Сонхун (вот же–). Сигарета жжет пальцы — он резче, чем нужно, тушит окурок о пепельницу. Настроения как будто не бывало. Только полиции ему не хватало в одном доме с барыгой для полного счастья. Он не удивиться, если они еще соседями окажутся на одном этаже. Еще грохот с квартиры режет уши — Рики проснулся, чтоб его. Сонхун плетется обратно в кухню: надо согреть этому балбесу завтрак и рассказать, что с ними в одном доме коп поселился.