С чистого листа

Появление на борту нового сотрудника для всех стало неожиданностью: уже слаженный и обкатанный в межпланетном пространстве коллектив «Тулпара» во главе с капитаном Кёрли успешно ходил в рейсы и столь же успешно справлялся со всеми поставленными задачами. Хотя каждый из экипажа, признаться откровенно, был со странностями. Аня слыла до жути впечатлительной для человека ее профессии, Свонси временами напоминал сварливого старика или только вылезшего из запоя сапожника (хотя к бутылке он не притрагивался, с его слов, уже давно), Кёрли — надежный капитан надежного судна — казался иногда каким-то попросту нереальным. Спортсмен, лидер, пример для подражания. Он был идеальным, что ли, причем настолько, что аж скулы у Джимми сводило. И выслушает, и руку протянет в трудную минуту, с чем бы к нему ни обратились; из себя почти не выходил, не орал и не срывался, штурвал крепко держал и далее по списку вплоть до бесконечности. Окажись он святым, Джимми бы совсем не удивился, только прыснул бы и глаза посильнее закатил, скрещивая на груди руки. Ну а сам он, будучи вторым пилотом, не мог сказать про себя ничего особенного. Самый обычный, среднестатистический, по его собственному мнению, мужчина самых средних лет. С образованием, с относительно прямыми руками, даже с квартирой своей. Правда, по кредитам висела просрочка, но он пообещал себе и с этим разобраться, как только ему заплатят за рейс. За тот самый рейс, в котором вдруг оказалось на одного человека больше. Необычное имя, необычная внешность — казалось, абсолютно все в Дайске шло в разрез с привычной рутиной, от которой Джимми за годы работы в «Pony Express» тянуло блевать. Мальчишку, коему на борту должно было исполниться двадцать лет, встретили тепло и радушно, хотя Свонси радовался на порядок меньше остальных, ведь это на его шею только что посадили бестолкового стажера без опыта работы не то что на космическом корабле, а в принципе. Дайске только и делал, что про учебу рассказывал и о том, как в бейсбол играл, а играл он лучше всех в молодежной лиге, между прочим. Семья его, как стало косвенно ясно из повествований про отдыхи за границей и дорогой спорт, не бедствовала, а сам он к стажировке не рвался и воспринимал ее больше как вынужденное занятие и интересный опыт, нежели основную работу. Джимми тогда едва удержал себя, чтобы сохранить на лице улыбку и не скрипнуть зубами. Он всегда считал, что хобби — удел «титулованных», которым лишний раз не приходится думать над тем, с каких шишей платить за счета и что бы прикупить такого из продуктов на неделю, чтобы и сытым остаться, и в минус не уйти. Однако он оставил мнение при себе и от комментариев воздержался: слишком открыто и без задней мысли новичок травил одну историю за другой. Джимми многое раздражало в Дайске: его болтливость вкупе с юношеской наивностью и простотой, его оптимизм, который, казалось, и палками не выбить. Однако еще больше в нем было того, что цепляло глаз второго пилота, и со временем он вместо раздражения стал видеть все больше соблазнов, что перевешивали в его воображении многие недостатки. Кёрли был высоко, гораздо выше Джимми на ступенях карьерной лестницы длиною в сраную жизнь. Как солнце, до которого не дотянуться рукой, а если и получится хотя бы раз в жизни, то оно опалит насмерть своим огнем. А Джимми вечно оказывался в его тени, на унизительном втором месте, сколько бы ни гнался за ним, и вечно держал в уме, что карабкаться ему до вершины еще мучительно долго, тогда как Кёрли уже взирал на всех с пьедестала. Дайске же был молод, усидчив и податлив, как пластилин. И Джимми мечтал бы слепить из него что-то свое. Особенное, приятное душе и сердцу, а душе чертовски хотелось быть для кого-то настоящим лидером. Чтобы его уважали, слушались, доверяли ему. Дайске с самого начала смотрел на него покорно, признавая авторитет. Второй пилот, как-никак, первый человек после капитана. Джимми не сразу осознал и не сразу признался себе, что пьянел без капли алкоголя от той значимости, которую имел в глазах новенького, и что он тянулся к нему сам в нужде продемонстрировать свою надежность. Его любопытство ощущалось, как глоток свежего воздуха в космическом вакууме, как чистый лист, на котором Джимми мог написать что угодно, не оглядываясь назад и позабыв ненадолго о том, насколько скучная и бесперспективная у него жизнь, кинувшая его ходить в межпланетные рейсы с кучкой таких же отчаянных бедолаг (кроме Кёрли), и то — отношения с ними сложились так себе, оставляло желать лучшего. А затем все стало совсем уж плохо, когда он каждый раз, удовлетворяя себя рукой и прикрывая в упоении глаза цвета горького шоколада, представлял рядом с собой не какую-нибудь грудастую модель с журналов для взрослых, не одногруппницу, по которой сох в студенческие годы, и уж тем более не Аню с этими ее лошадиными глазами (хотя, казалось бы, вот оно, и идти далеко не надо). Он представлял его. Молодого хохотливого паренька в цветастенькой рубашке поверх официальной формы, который рисовал на стикерах прикольные рожицы и додумался начеркать дурацкую звездочку даже рядом с подписью на карте сотрудника. И ему, черт возьми, это нравилось. Да какой там нравилось — его это заводило. К его собственному удивлению, стыду в некотором смысле испугу, особых торгов с совестью он не испытал, разве что, по первости, до того, пока не кончил несколько раз за ночь с его именем на полураскрытых губах. Он не метался в сомнениях и не трепал нервы, клеймя себя за бурное воображение — по крайней мере, не настолько, чтобы всерьез обратить на это внимание. В конце концов, это ведь просто мысли, так? Кому какое дело, что у Джимми на уме? К тому же, если разобраться, это ведь просто фантазия о сексе. Далеко не самый страшный вариант, да? Он ведь не об убийствах и расчленеке мечтает, в самом деле. Ну подумаешь, секс, ну подумаешь, с мужчиной — у всех своих тараканов достаточно, чего осуждать. Подобные аргументы успешно прижились на подкорке его сознания и периодически возникали в голове среди ярких оргазменных вспышек, пока он представлял себя и его в самых разнообразных позициях. Сперва все ограничивалось классическими сценариями секса в каюте или складском помещении, а потом он как-то не заметил, как в своих грезах он стал прихватывать Дайске за шею и за волосы, впечатывать щекой в стену, кусать его, оставляя засосы и вынуждая шипеть, или скручивал ему руки за спиной, стягивая запястья ремнем вплоть до красных следов. И именно эти элементы их вымышленных встреч, чужая покорность вкупе с беспомощностью и собственная вседозволенность, разливались жаром ниже пояса. В его восприятии Дайске был цветком, таким же нежным, как гибискусы на его рубашке, наивным и по-юношески хрупким. Но чем красивее цветок, тем сильнее желание его сорвать. Воображение разыгралось не на шутку, выкидывая сюжет за сюжетом, один смелее другого, и если ранее Джимми мог уединиться с такими мыслями в кровати, то теперь они преследовали его повсеместно. Однажды все почти вышло из-под контроля, когда он, сидя за обеденным столом напротив Дайске, засмотрелся на него, игнорируя шум и бурные обсуждения вокруг. В руке он по-прежнему держал вилку с намотанными на нее консервированными макаронами; они и без того были гадкими на вкус, даже разогретые, а теперь вообще остывали в тарелке, однако Джимми было наплевать. Он сидел, смотря отсутствующим взглядом уже не столько на Дайске, сколько сквозь него, и думал, без конца думал о том, как же симпатично расположены родинки на его смуглом лице и как очаровательно блестят раскосые глаза всякий раз, когда он улыбается. Какие у него тонкие ловкие пальцы, которыми он расстегнул бы молнию на его костюме, стоя на коленях. Джимми смело залез бы одной рукой в его мягкие, интересно окрашенные волосы, слегка прихватывая у затылка, а второй взял бы за подбородок, по-хозяйски очерчивая большим пальцем влажные губы, покрасневшие от укусов, перед тем как… — Э, ты чего завис, сapitano? — рявкнул проходящий мимо Свонси и бесцеремонно двинул его плечом. Как же Джимми бесило, когда ходячее пивное брюхо его так называло. Они с ним вообще частенько цеплялись языками, говоря начистоту; вроде как, все по мелочам да по каким-то рядовым вопросам, а осадок от этого оставался знатный. — Ничего, — фыркнул Джимми с наигранной непринужденностью, махнув рукой. И что это за обращение такое дурацкое? Капитано. Насмешливое, уничижительное. А главное — к чему оно? Ну подумаешь, выпалил он один раз на эмоциях, что его здесь недооценивают и что он, на минуточку, второй пилот и правая рука капитана, что с того? Он и сейчас так считал, а подтрунивания над ним со стороны Свонси лишь укрепляли его позиции. — Просто задумался, — добавил он весьма небрежно и на всякий случай закинул ногу на ногу, чтобы ничего лишнего вдруг не стало видно. — Ну, знаете, о своем. О высоком. Краем глаза он невольно заметил, как скривилась и поежилась от его слов Аня, и едва удержал себя в руках, чтобы не повернуться и не высказать ей в лицо что-нибудь язвительное. У Джимми общение с Аней складывалось по большей части нейтральное, однако порой оно становилось неловким и странным. Его тонкого (по его же мнению) юмора она в упор не понимала и не стремилась понять, вечно задавала нудные вопросы из таких же нудных тестов по психологической оценке сотрудников «Pony express», да и вообще все принимала близко к сердцу. Ей слово ни скажи — сразу лицо кирпичом делает и глаза уводит, а потом еще и отстраняется, не желая продолжать разговор. Ладно отстраняется, это полбеды: она пожаловалась на него Кёрли, мол, его паясничество мешает ей корректно заполнить супер-пупер-важную анкету для выявления маньяков. С капитаном Джимми ситуацию уладил — друзья все-таки — но на Аню с тех пор смотрел порядком иначе. Ему казалось, что она специально строит из себя такую невинную, холодную, недоступную, и столь же специально при любом удобном случае теряется, говорит будто бы испуганно, с запинками, лишь бы свалить на других ответственность и не выполнять свою работу. На ее месте Джимми бы вообще молчал в тряпочку, учитывая, как ей повезло: единственная женщина на борту. И душ с раздевалкой у нее отдельные, и вещи тяжелее аптечки она в руках не таскает; сидит в своем медотсеке за бумажками, включив отстойный плей-лист через колонку, и ходит себе в старомодных сандалиях поверх носков. Неудивительно, что она никак не могла поступить в медицинскую академию и получить полноценное образование с должностью покруче медсестрички космического дальнемагистрального грузового корабля.

***

Свонси занимался стажером совсем уж неохотно, как из-под палки, и ничего сложнее гаечного ключа без присмотра ему в руки не давал, хотя чисто по-человечески ладил с ним неплохо. А Дайске, невзирая ни на что, так и продолжал ему в рот заглядывать. Балаболил ему что-то под руку, шутил, а если уж ему удавалось заставить «большого Свона» улыбнуться или вовсе хохотнуть, то все, радости не было предела. С Аней они быстро отыскали общий язык и во многом оказались на одной волне, пускай на первый взгляд казались абсолютно разными. Они могли часами просиживать диваны в рекреации, обсуждая кино, литературу и музыку, а или проводили свободное время за дурацкой настольной игрой. Кёрли? Ну а что Кёрли? Кёрли как всегда безупречен. Недосягаемый капитан, ведущий за собой остальных. Джимми, конечно, был рад, что они дружили: смеялись с какой-то фигни в кабине пилотов, вместе корректировали полетные карты и собственноручно выводили «Тулпар» из зон турбулентности, которых даже в космосе была хренова гора. Они даже на Земле встречались время от времени, чтобы пропустить по бутылочке пенного в любимом баре, и Джимми мог бы назвать себя хорошим другом. Он умел слушать, что так часто бывало нужно капитану, подставлял плечо, на которое Кёрли охотно опирался, и тот в долгу не оставался, отвечал ему полной взаимностью, однако что-то все равно тайно нервировало Джимми во всей этой истории. Стало быть, сам Кёрли и тот факт, что он, будучи таким же обычным смертным человеком, держал синицу в руках, в то время как Джимми наблюдал за журавлями в небе. Порой он даже задавался вопросом, почему все сложилось именно так, а не иначе, почему именно Кёрли, невзирая на мягкий характер, было уготовано занять должность с перспективами в придачу. Ставь он себя перед остальными пожестче, Джимми бы по струнке ходил и пятый угол бы искал, пойди что не так, но нет: он и шутки порой отпускал ниже среднего, не следя за языком, и огрызался (правда, не с Кёрли), а тот все ему спускал и принимал любые его оправдания. Годы совместной работы и длительное пребывание в космосе заставили всех друг к другу притереться, сгладили углы осколков обид и недопониманий, но вот Дайске… Он не изменял своей заразительной харизме и упорно казался тем, рядом с кем Джимми мог начать сначала и зарекомендовать себя таким, как он хотел бы, чтоб его видели. И подобного шанса он не мог позволить себе упустить.

*

Он начал издалека, с малого. С мгновений безвозмездных, на первый взгляд, отзывчивости и доброты. Причем особенно важно было делать это тихо, без лишних глаз и ненужного внимания. Как-то раз, пока Кёрли был занят обходом владений на пару со Свонси и проводил плановую инвентаризацию корабля, он позвал Дайске в кабину пилотов, да не просто поглазеть, а посидеть на его месте, в мягком кресле с кожаной обивкой — единственная, должно быть, вещь на этой рухляди под названием «Тулпар», в которую компания действительно вложилась по полной программе. По всей видимости, решили, что благополучие задниц пилотов составляет основу надежности и продуктивности всего судна. Хотя… Может, где-то они были и правы. Дайске тогда впервые взялся за штурвал, который Джимми, разумеется, предварительно поставил на предохранитель, — он просто светился, как мальчишка на рожденственской ярмарке, честное слово, и подобное зрелище стоило всех вытекающих рисков. — Офигеть! — вырвалось у него вслух без капли фальши. Он не кричал, однако его восторженный шепот и улыбка до ушей были очаровательны. — Это прямо как в «Wing Commander»! — Ага, — хмыкнул Джимми, откидываясь на спинку капитанского кресла и довольно заводя руки за голову. — Только лазерных пушек у нас нет, так что от астероидов приходится уворачиваться. — Да, это все сложно, наверное… — произнес Дайске безо всякой шутливости и вдруг засмотрелся в окно, на бесконечное космическое пространство, усыпанное миллиардами звезд. На «Тулпаре» было не так много мест с возможностью посмотреть на вселенную. По большей части корабль напоминал летучий бункер с множеством лабиринтов и единственной рекреацией, в центре которой находился экран с бутафорской картинкой морского штиля. — Иногда сложно, — подтвердил Джимми, не кривя душой. — Но это работа. Несмотря на изобилие навороченных локаторов и систем, им с Кёрли нередко приходилось брать ручное управление и выводить судно из нештатных ситуаций, руководствуясь исключительно опытом и смекалкой. — Не менее важная, чем твоя, между прочим, — подметил Джимми следом. — Да мне еще до механика, как до Луны пешком. В буквальном смысле, — Дайске негромко засмеялся. На самом деле, с поставленными задачами он справлялся с переменным успехом. Что-то делал вполне себе неплохо, однако, стоило ему столкнуться с непредвиденными трудностями в ходе работы, то непременно выходили казусы. За несколько месяцев напряженной годовой стажировки он успел обесточить на сутки туалет и плеснуть машинное масло мимо резервуара, на котором Свонси-жирная-задница поскользнулся и орал потом дурниной минут так пятнадцать, но Джимми поражало другое: легкость, с которой он принимал неудачи и критику в свой адрес, порой весьма жесткую. «Да ладно, Свонси и Свонси, просто поворчать любит, но по части техники ему просто равных нет», — отшутился он однажды, когда Джимми его об этом прямо спросил, и был абсолютно искренен в своих высказываниях. — Я тоже когда-то ничего не умел и за штурвалом сидел в холодном поту, да и Свонси не родился с отверткой в руках. Лететь еще долго, научишься, куда деваться. — Да, точняк! — закивал Дайске, с задором смотря на второго пилота и в упор не распознавая, как странно и двусмысленно на него смотрели в ответ. — С космического корабля уж точно никуда не деться.

*

Потом был День рождения. Юбилей, двадцать лет. Отмечали, тем не менее, скромно, без украшений и тем более без вкусной еды: еще в первые дни после отправки было принято единогласное решение отдать право на праздник капитану, который вот уже три года как жертвовал им во имя других членов экипажа. Самого капитана, естественно, на данное совещание не позвали, иначе в чем тогда сюрприз, спрашивается? Дайске выдвинутую Аней инициативу поддержал и сразу заявил, цитата, что «днюхи ему вообще не важны». Поздравили на словах, да и ладно, а в этих пьяных подростковых вечеринках одни понты, которых он уже по горло нахлебался. Джимми его позиция понравилась. Он порядком не ожидал такое услышать от юноши его достатка и возраста, но услышал и остался впечатлен. Ну а подкрепить свое впечатление он решил гораздо позднее, в ту самую обозначенную «днюху», когда преподнес ему внезапный подарок: — Это мне? — переспросил Дайске, хлопая изумленными глазами и вертя в руках плитку шоколада. Хорошего, между прочим, с муссовой начинкой и без пальмового масла. Она долго валялась у Джимми в сумке, будучи настолько ненужной, что он не вспомнил о ней даже при регистрации на рейс и автоматически пронес с собой на борт корабля. К счастью, желание «лошадиного экспресса» сэкономить на всем попало сыграло ему на руку: на контроле у сотрудников могли забрать кучу вещей вплоть до презервативов (справедливо, если подумать и вспомнить о субординации), однако еду и легкие перекусы проносить не возбранялось. Логика в данном случае проста: чем больше человек ест своего, тем меньше тратит казенного, даже если речь о мелочах на подобие шоколадного батончика или пачки печенья. — Тебе, конечно, — ответил Джимми, кротко улыбнувшись уголками губ. — Кому еще-то? Ты сегодня именинник. О том, что Дайске заядлый сластена, он узнал почти сразу, как «Тулпар» вышел в открытый космос и экипаж смог отстегнуть ремни, чтобы пойти пообедать. Тогда ему не было до этой новости абсолютно никакого дела, однако обстоятельства сменились и он вдруг решил проверить рабочую сумку, о существовании которой без лишнего повода не задумывался. — Спасибо, Джимми, и… эээ… — растерялся Дайске, запутавшись и в мыслях, и в словах. Он почесал затылок и глуповато усмехнулся, встряхнув плечами. — Блин, спасибо. Я… просто немного не ожидал. На его лице в тот миг смешалось слишком много эмоций, исключительно хороших, приятных глазу. Там была и радость, и нескрываемое смущение, а главное — чистая благодарность, которую Джимми согласился бы ощущать целую вечность, подвернись ему такая возможность. — Угощайся, — сказал он перед тем, как удалиться: — С Днем рождения, еще раз.