Методы отвлечения

Сказанное Джимми ранее было верно на сто процентов: с космического корабля, как и с подводной лодки, деваться некуда, а еще паршивей то, что и уединиться-то толком не получалось, вечно кто-нибудь проходил мимо или оказывался поблизости. Джимми всегда казалось, что «Тулпар» огромный снаружи и изнутри, а когда ему действительно понадобилось остаться вне чужого поля зрения, корабль тот час же превратился в проходной двор, где каждому прямо зудело выяснить, о чем это они с Дайске ведут разговор. А потом Джимми стал обнаруживать поганую тенденцию: стоило им как следует разболтаться, обмениваясь приколами и взглядами на жизнь, как Дайске немедленно отвлекали: Свонси велел ему перестать прохлаждаться и идти с ним куда-нибудь в котельную, вентили проверять, у Ани внезапно просыпалось желание поиграть в настолку, несмотря даже на то, что она регулярно проигрывала и сама же бесилась. Один только Кёрли по разумению ничего не ставил под сомнение, занятый своими капитанскими делами, а вот Джимми не на шутку подогревался, чуя неладное. Ему резко не нравилось, что им вечно мешали, хотя они ничего такого не делали, только языками чесали. Или это для него теперь под запретом, потому что так решили фанатка психологических анкет и опустошитель кофейного автомата? Дайске, кстати, от его юмора совсем не чурался, хохотал и подхватывал всякие там шутки, от которых у той же Ани мигом скисало лицо — еще один повод проводить с ним время и наслаждаться пониманием, что хоть для кого-то на чертовом корабле он имел вес. Возвращаясь к ранним инцидентам, следует отметить, что далеко не всегда он раздевал его глазами: ему сполна хватало удовлетворения от их болтовни, где он часто выставлял себя лидером или героем, спасшим «Тулпар» от пожара на борту. На самом деле, они с Кёрли увидели небольшое возгорание щитка возле кают одновременно, но пока капитан следовал уставу и кинулся за угол за огнетушителем, Джимми проявил инициативу и порешал все просто: забежал в ближайшую комнату к Ане, сорвал с кровати одеяло и парой взмахов забил им открытый огонь. Сработало на ура, однако особых благодарностей в свой адрес он почему-то не услышал, а Аня оставшиеся месяцы укрывалась бы подпаленным одеялом, с дымком, так сказать, если б Кёрли с ней благородно не поменялся. Дайске заслушивался его, веря каждой истории без исключения и попивая ягодный чай с двумя кусочками сахара, а Джимми периодически вело от того, насколько прекрасным был обретенный в чужих глазах авторитет. Он никогда не спрашивал его о том, говорили ли о нем за спиной и не настраивали ли против — стало быть, опасался первым затронуть тему и привлечь подозрения — однако внезапно ответ прояснился сам собой за рядовой болтовней после обеденного перерыва: — Ладно, пойду я, — сказал Дайске, обременительно вздохнув, и хлопнул себя по коленкам, перед тем как встать с дивана. — Труба зовет? — Ага, надо инструменты перебрать и отмыть от мазута. К тому же босс говорит — но это по секрету — что ты плохо на меня влияешь, — бросил он в шутку, не придав значения, зато Джимми мгновенно прицепился к словам: — Это почему же? — поинтересовался он с наигранной легкостью, хотя самого в пот бросило. Вот ведь старый сукин сын. На словах только и делает, что хает своего подопечного, а сам блюдет за ним, как наседка. — Не знаю, но Свонси вечно что-то не нравится, особенно, если я не при делах. — Мой тебе совет, не позволяй ему слишком уж тобой помыкать, — произнес Джимми натянуто, стараясь не показывать, как у него скулы свело от недовольства. — Я понимаю, он твой наставник и все такое, но… — задумался. — Вот если бы я был на его месте, давал бы тебе гораздо больше свободы и самостоятельности. — Кто ж знал, что надо было мне учиться на пилота, — выдал Дайске как на духу и, обернувшись на него у ступеней, безобидно подмигнул: — Лады, бывай! — Бывай… — повторил Джимми ему вслед и озадаченно повел головой. Вот уж подкинулось ему внезапно мыслей на подумать. Парнишка, конечно, своей головой размышлять умел, однако кто знает, как все обернется, продолжи эти двое заговорщиков его шлифовать. Да и чего они, спрашивается, взъелись? Что он им сделал такого, чтобы они теперь строили козни и распоряжались, с кем ему контактировать? Одно было ясно наверняка: с ними надо бы держать ухо востро и в целом держаться поаккуратнее.

***

Разменялся пятый месяц штатного полета, а то и больше. Наступил отбой, все намылись, пожелали друг другу спокойной ночи, но Джимми не спалось. Хотя времени-то земного было сравнительно немного — около одиннадцати. Но он все равно знал, что не уснет: мысли не давали покоя, вынуждая ворочаться на кровати или ходить кругами по тесной каюте с голыми стенами, как загнанный в клетку зверь. В каком-то смысле он и был зверем, угодившим в капкан запретного искушения и тех безумных, но таких желанных фантазий, которые изводили его днями и ночами напролет уже не одну неделю. Он воспроизводил в голове каждый раз, когда видел Дайске в душевой, видел это молодое, ухоженное и спортивное тело, не испорченное взрослой жизнью, хроническим недосыпом и стрессами. То, как забавно выглядела его намыленная голова и как соблазнительно блестела мокрая смуглая кожа в противном тускловатом свете потолочных ламп. В такие моменты Джимми вечно приходилось мыться за перегородкой лицом аккурат в угол, чтоб его бетонного стояка никому не было видно (хотя разве кто-то стал бы специально смотреть?). Он чувствовал, как при виде Дайске у него горели вены, сродни ломке зависимого, и в какой-то момент на полном серьезе посчитал, что его разорвет изнутри, если он не даст этому хоть какой-то выход, ведь одностороннее влечение невероятно болезненно и мучало его настолько сильно, что не позволяло концентрироваться на работе. А это важно, потому что буквально на днях они выйдут на самый опасный участок магистрали и вырвутся из него лишь через двадцать с небольшим часов, в течение которых Кёрли с Джимми практически не будут покидать кабину пилотов, поддерживая жизнедеятельность на кофейной тяге и дремля прямо в креслах. Ближе к полуночи он подобрался к двери, что располагалась через две от его собственной, и тихо постучал в нее костяшками холодных пальцев. Внутри все сжалось и свело, а кишки будто бы заходили ходуном, однако отступать уже было поздно.

Нет пути назад.

— Не помешал? — деликатно спросил Джимми, прокрадываясь в каюту после разрешения войти. В комнате было довольно уютно, относительно того, насколько в целом может быть уютно в титановых стенах «Тулпара»: приглушенный синий свет ночника, какие-то наброски на столе под игровой приставкой, постеры на стенах. Никаких обнаженных девушек, нет — только брутальные бейсболисты и персонажи всяких компьютерных игр. А, ну и плакат с Полли, присобаченный скотчем к внутренней стороне двери. Удивительно, но кто-то правда разглядел в этом эстетику и офигенную мотивацию на каждый день. Дайске валялся на кровати и читал комиксы, но от занятия тут же отвлекся и сел, свесив ноги, стоило гостю появиться на пороге. Он был одет в однотонную зеленую пижаму с длинными рукавами — отрадно, что «Pony Express» раскошелилась на пару комплектов спальных прикидов вкупе с остальной униформой. В те годы, когда Джимми пришел в компанию новобранцем и только обкатывал свою лицензию пилота, подобной роскоши не предоставляли, все таскалось из дому. — Да не, я все равно режим сбил, — хмыкнул Дайске, почесывая щеку. — Ты тоже? — Вроде того. Джимми максимально бесшумно закрыл за собой тяжелую дверь. Боковым зрением он заметил на столе какую-то жутковатую рожу, нарисованную на желтом стикере, но прошел мимо, не узнав в ней подозрительно знакомые черты собственного лица. — Скоро начнется турбулентность, — сообщил он, закатывая по локоть рукава пижамы, которая у них с Кёрли была темно-синяя. — Послезавтра или вроде того. Колбасить будет около суток почти без перерыва. — Во жесть… — Дайске отложил на тумбочку комиксы, и выражение его лица обрело черты напряженности. Он, разумеется, проходил предполетную подготовку и с вестибулярным аппаратом проблем не имел, но его беспокойство для первого раза было вполне оправдано. Да и не для первого тоже. Джимми сам в глубине души дергался, когда возникала угроза треснуться о какой-нибудь астероид, и Кёрли, и Свонси с Аней — все на нервах сидели, пока все не кончится. Джимми пару лет назад чуть не убился: когда они везли менее габаритный груз на посудине полегче и шли через метеоритный дождь, он выскочил из кабины пилотов на несколько минут по нужде и почти до уборной дошел, как системы заорали об опасном сближении и Кёрли начал маневрировать так, словно управлял не полноценным кораблем, а сраным истребителем. Вот уж его напарник на славу покрутился, как в стиральной машине, обтесав собой все углы и поцеловав все трубы в проходе. Но до туалета в конечном итоге добрался — правда, ползком и с разбитым носом. Аня потом замучилась ему ватные тампоны в ноздри совать. — Да не переживай ты, прорвемся, — поспешил ободрить его Джимми и присел рядом на кровать, обратив особое внимание на то, что она удобная, не скрипит. — Мы будем сообщать о любых изменениях ситуации по громкой связи. Главное — быть всегда готовым занять аварийные места и не отстегивать ремень безопасности до нашей команды. Сработало. Дайске повеселел и как-то оживился, хотя наверняка еще много раз задумается о том, как будет справляться с турбулентностью. — Лады, не парюсь. С такими крутыми пилотами мы точно в безопасности. Джимми это невероятно льстило. А еще больше бы это льстило ему, если бы Кёрли вовсе только что не упоминали. — Как впечатления от работы? В целом, я имею в виду. По возвращении так и будешь этим заниматься? Ему действительно стало интересно. Они и до того, случалось, обсуждали всякие разные темы, сидя на диванах в комнате отдыха и потягивая приторные коктейли на химозном подсластителе, но в подробности не вдавались. — Не знаю, — Дайске пожал плечами. — Свонси уже много чему меня научил, да и ругается гораздо меньше, но… Может, да, а может, найду что-нибудь на Земле. Ну, типа, что-то приземленней, получается, — сказал это и хохотнул. — Скучаешь по семье? — В том числе. Я родителей не хочу подвести, они без того думают, что я бездарь и всю жизнь спущу на развлечения, — он забрался на кровать с ногами и двинулся назад, пока не уперся спиной в стену и не запрокинул голову, засмотревшись на скучный потолок. — Я ведь сюда попал-то с их пинка, потому что достали называть меня раздолбаем. Но они не со зла, я понимаю. Они только лучшего для меня хотят. Вот я и решил доказать, что руки у меня не из жопы и голова на плечах есть не только для того, чтобы виски с колой хлестать. — Как по мне, раздолбаи в космосе не оказываются по определению, кишка тонка, — возразил Джимми, последовав его примеру и подвинувшись вглубь кровати, чтобы сесть, едва касаясь его плечом. — И то, что ты здесь и ты чему-то учишься, неважно, по какой причине, автоматически исключает тебя из числа беспросветных неудачников. Он был абсолютно честен с ним сейчас, и, что бы он ни думал ранее и какой бы колючей ни была зависть к беспечной и безбедной молодости Дайске, он признавал в нем способного человека. Избалованный ли он? Отчасти, особенно в вопросах комфорта. Испорченный ли? Точно нет. Как раз-таки напротив — очень, порой даже слишком простой. — Наверное, ты прав. Спасибо, — застенчивая улыбка озарила моложавое лицо. — Знаешь, в космосе самое трудное — долгая изоляция с одними и теми же людьми. — О да, тут ты абсолютно прав, — закивал Джимми. — В тот раз мы за последнюю неделю полета чуть глотки друг другу не перегрызли, не поверишь. Я даже услышал, как Аня матом ругается. — Реально?! — воскликнул Дайске, выпучив глаза. — Не верю! Он повысил громкость и немедленно пожалел об этом, когда храпящий по соседству Свонси храпнул как-то по-особенному, опасно, а потом вдруг совсем замолчал. Вместе с ним замолчали и Джимми с Дайске, ненароком переглянувшись, а последний так вообще рот себе рукой зажал. — Блин, чуть шефа не разбудил, — прошептал он немного погодя, когда тело через стенку от них перевернулось с боку на бок и захрапело опять в прежнем ритме. — Вот бы он устроил, если б его сон потревожили… — Да, от него любому прилететь может по самое не хочу, — Джимми тянуло поржать. Он видел, что Дайске тоже себя еле сдерживал, и если бы кто-нибудь из них сейчас сорвался на дикий хохот, Свонси точно пришел бы в ярость. — Как ты вообще тут спишь? Он ведь тарахтит, как столетний движок. — Не настолько уж сильно, как по мне. Хотя я, наверное, привык. Отец иногда как даст жару, так стены затрясутся. Но я все равно не верю, что Аня сказала хоть слово похуже «черт». — Клянусь, так и было, — заверил Джимми, но не стал уточнять, что ее нелестный посыл на небо за звездочкой был адресован именно ему. — В дальних рейсах, особенно ближе к концу, вообще крыша от любой мелочи едет. Все такие злые ходят, заводятся с полуоборота. А ведь иногда хочется, знаешь, какой-нибудь разрядки. Ну там, мозги переключить, расслабиться. Его голос ни с того ни с сего стал отдавать непонятной, приглушенной хрипотцой, и Джимми как бы невзначай навалился Дайске на плечо, искушенно гладя на молодого механика. Однако тот совершенно не замечал его посылов: — Да, блин! — поддержал он, всплеснув руками, и сделал это так эмоционально, что Джимми отпрянул от него. — Как с языка снял. Все таааааак давит порой, хоть на стену лезь. — Именно. — Я в такие моменты наушники надеваю, чтобы музыку послушать и в приставку поиграть. Офигенски помогает, советую. Хитрый прищур исчез с физиономии Джимми, обнажая растерянность от услышанного аргумента. И не поспоришь ведь. — Окей, приму к сведению, — протянул он немного скованно, однако быстро себя поправил. — Ну а всякие там, знаешь, взрослые методы? Опять косая ухмылка, опять дерзкий взгляд, который на сей раз был истолкован верно и вызвал у Дайске неподдельный шок. — Чего? — переспросил, хотя расслышал все с первого раза. Он вовсе не был встревожен, скорее, смущен, оттого и глупо улыбнулся ему, опуская глаза. — Эээээ… Ты про, типа… это самое? Шутливый озорной блеск появился в карих глазах, и он, закусив губу, показал рукой недвусмысленный жест мужского самоудовлетворения. Он даже не догадывался, как его эмоции и действия мгновенно завели Джимми до предела, и не увидел напряжения в его свободных пижамных штанах. Не увидел, что его пальцы крепко сжали ночную одежду, а сам он глубоко вздохнул, держа себя из последнего, но надолго терпения не хватит. — Интересная тема для разговора перед сном, — рассудил Дайске вслух и с легкой игривостью в голосе, смотря вперед себя и не подозревая, что Джимми-то уже давно заигрался: он больше не улыбался, а лицо его стало каким-то пустым, не выражающим ничего, кроме единственного похабного желания. Взять. Взять целиком и погрубее. — Ну, знаешь, мы все тут люди взрослые, поэтому я совру, если скажу тебе, что этим не занимаюсь, — протянул Дайске, трогая затылок. — А почему ты… — он не успел договорить и дернулся в тот миг, когда его сильной рукой схватили за скулы и, насильно повернув голову, вовлекли в настойчивый поцелуй. Джимми никогда не забудет, как распахнулись его карие глаза, в растерянности и будто бы в страхе, когда его настойчиво подтолкнули, укладывая спиной на кровать. Жесткая щетина кололась, а губы второго пилота, такие уверенные и смелые, были словно пропитаны ядом, который парализовал тело и перехватывал дух; они оставляли влажные горячие следы повсюду, где касались кожи: на щеках, на шее, на ямочках острых ключиц, пока рука оттягивала ворот ночной рубашки. Потом эта рука скользнула вниз, забираясь под одежду и облапывая там напряженный торс и вздымающуюся грудь, и дерзкие прикосновения сопровождались тяжелым, ржавым дыханием, местами переходящим на рык. Тогда Дайске опомнился: — Но… — его взгляд вдруг панически забегал по углам. — Я ни разу, я не… не… Джимми перестал. Нехотя оторвался от желанной шеи, проморгался, проясняя диковатый, затуманенный взор, и спросил его прямо: — Девственник, что ли? Его это весьма удивило, учитывая, какие истории тот рассказывал про свои тусовки после совершеннолетия. Но да ладно, его дело, в конце концов. По нему-то в принципе видно, что его комиксы и видеоигры привлекали куда сильнее. Дайске надрывно вздохнул и отвел прочь глаза, пока Джимми специально смотрел в них, не отрываясь, упиваясь тем, какую прелестную картину прямо сейчас созерцал в приглушенном свете ночника. Его мальчик не тронут. Его мальчик боится. Но он, тем не менее, не отказывал ему. Не толкался, не вырывался, не кричал. Только молча лежал под ним, нервно облизывая губы, и дышал как-то поверхностно, неровно. Прямо как в тех откровенных фантазиях, которые Джимми обожал просматривать в голове снова и снова. И теперь, видя это наяву, он чувствовал, что теряет контроль. Как это, должно быть, приятно: стать для него тем самым человеком, с которым он впервые ощутит что-то совсем для себя новое, интимное, порядком запретное. Нечто такое, что навсегда останется только между двумя людьми на борту «Тулпара», чего бы ни стоило. — Это разве проблема? — бормотал Джимми безобидным тоном, очень тихо, и снова поцеловал губы, игнорируя то, что губы эти не двигались и не размыкались в ответ. — И разве это причина лишать себя удовольствия? И вновь никакого ответа. Щеки Дайске покраснели, загоревшись пунцовым, и из приоткрытого в ступоре рта не вылетало ни звука. — Шататься в космосе нам еще хреееенову кучу времени, — не унимался Джимми, держа упор повыше, чтобы не давить его, но и выбраться из-под себя не давал. — Можно ведь позволить себе разок выйти за рамки. Ради того же нового опыта. Когтистая тварь, пробудившаяся внутри него и оголившая клыки, прорычала где-то за ребрами, что этот раз далеко не последний, но он сделал вид, что не услышал ее или не последует в будущем зову искушения. — Я думаю, что… — подал голос Дайске, пытаясь уравнять дыхание и придать тону серьезность, но выходило плохо: — Тебе нужно… — Отлично, — Джимми перебил его, обрадовавшись тому, что сам себе услышал и додумал, и его аж затрясло от предвкушения. Одной рукой он ловко перехватил чужую руку и впечатал в матрас, сплетая пальцы, как вдруг понял: пальцы у Дайске твердые, ледяные. Но он не остановился, ведь пути назад, как он решил, уже не было.

Нет пути назад.

— Давай так: ты меня слушаешься и ведешь себя тихо, а я больно не сделаю, обещаю, только приятно. Идет?

Слушаться. Слушаться. Слушаться.

И подчиняться ему беспрекословно, пока он будет делать с ним все, что ему вздумается, а думалось ему многое. Лицо расплылось в улыбке, больше похожей на хищный оскал — Джимми не требовал и не ожидал особо ответа, перед тем как перелезть через Дайске и усесться верхом, блокируя ноги. О, он неприлично много раз представлял себе, как сделает это и посмотрит на него именно с такого ракурса, увидев напротив себя смущение вперемешку с волнением и стыдом. И он много раз обрисовывал во всех подробностях, что произойдет дальше: как он бесцеремонно снимет одежду сначала с него, а затем с себя; поставит в коленно-локтевую, надавив основанием ладони меж лопаток. Вдоволь налюбовавшись изгибами доступного тела, крепко положит ладонь на загривок, окунет пальцы в украденный из медотсека вазилин и услышит сдавленный, придушенный, но такой чистый вскрик в миг, когда голос стажера сорвется, превращаясь в мелодию для ушей, и мало-помалу звуки дискомфорта будут заменяться стонами удовольствия и мольбами продолжать; просьбами дать ему больше, чем пальцы, и Джимми ему не откажет. Однако реальность была далеко от фантазий. И шумоизоляция в каютах не та, чтоб покричать среди ночи, особенно от боли, и вазелин хранился в такой громадной банке, что в кармане не унесешь, однако ничего страшного, всему свое время. Первый же раз должен быть особым, аккуратным, затравочным, ведь чтобы на машине долго и как следует поездить, ее сперва надо разогреть и настроить под себя. Тем не менее, кое-что из своих мечтаний он мог позволить себе претворить в жизнь прямо сейчас. — М-может, мы могли бы… — попытался Дайске, когда Джимми притих и застыл на месте, погруженный глубоко в свои мысли, грязные, развратные мысли. Он не смотрел ему в лицо, искаженное похотью, а смотрел ниже, не в силах оторвать глаз от его очевидного возбуждения, которое сейчас было перед ним, как на ладони, и сполна ощущалось животом. — Тише, — приказал Джимми спокойно и мотнул головой, разгоняя плоды бурного воображения. Рот был полон слюны. — Подними-ка руки. Дайске, немного помедлив, подчинился, позволяя стащить с себя ночную рубашку. Его волосы растрепались, разметавшись по подушке, по оголенной коже табуном побежали мурашки, вынуждая вздрогнуть, и живот сразу поджался, стоило Джимми отвлечься на пресс и потрогать его ладонью. Однако простым раздеванием дело не ограничилось: — Ааа… это зачем? — забеспокоился он и не успел спохватиться, как его руки уже перевязывались рукавами пижамы. — Чтобы ты не жульничал в процессе, — ответил Джимми, затягивая узел, и следом подмигнул, — и сам себе не обломал удовольствие раньше положенного. Связав как следует запястья — не туго, но достаточно для того, чтобы обездвижить, он слез с него и, дав соответствующее указание, помог перевернуться на живот. Положил под грудь подушку, чтобы ему удобней было ждать, и, наконец, убрал руки. Некоторое время он не делал ровным счетом ничего, растягивая давящую тишину, любуясь выгнутой поясницей и отставленными бедрами и сожалея в глубине души о том, что не мог пойти по иному сценарию. Дайске по-прежнему молчал, как рыба, но ровно до того момента, пока не услышал за своей спиной шорох снимающихся штанов. Чужих. — Эээто выглядит больно, — заскулил он, имея в виду себя и ту позу, в которой оказался. Он ведь не вчера на свет родился и все достаточно четко понимал. Собственный голос казался ему приглушенным из-за бешеного стука сердца, которое так и рвалось прочь из груди. — Ага, — Джимми сказал это специально, чтобы потрепать ему нервишки, и своего добился: тот сгорбил спину и сжался чуть ли не в клубок. Жаль, что с такого угла было не разглядеть его лица. Тогда он усмехнулся. — Да шучу я. Я за слова отвечать умею. А ведь если задуматься на секунду, то это были не просто слова, а целая ответственность: сделать все по-хитрому и без боли, с заделом на будущее. А умение брать ответственность всегда отличает хорошего лидера от плохого.

Взять ответственность.

Джимми снова потянулся к нему, вполголоса сказав садиться на колени и придерживая его в процессе, а когда у Дайске получилось и он выпрямил спину, то руки потянули его назад, пока он не опустился ягодицами на матрас кровати и не вытянул вперед похолодевшие ноги. — Хорошо, — Джимми находился прямо позади него, и от нетерпения его мелко потряхивало. — Помоги мне, — шепнул он и подцепил пальцами резинку штанов, потихоньку стягивая с бедер и намекая приподнять их, чтобы одежду можно было легко снять. Дайске шумно сглотнул ком, вставший поперек пересохшего горла, и на пару секунд отключился от происходящего, отстраненно пялясь в стену, по итогу чего пропустил слова мимо ушей. — Эй, — обратился Джимми на полтона настойчивей, не давая забыться. — Я могу оставить, но тогда оно просто испачкается. Дайске больше не бился в его руках и не дрожал. Он лишь безропотно откинулся назад, упираясь затылком Джимми в крепкое плечо, сделал, что было велено, и отвернул от него голову, сверля взглядом дверь и плакат на ней.

«Полли говорит: «Помоги товарищу!», — гласила надпись с нарисованной лошадью, — Командная работа — залог успеха!»

Штаны спустились до уровня чуть выше колен — дальше Джимми не доставал, поэтому Дайске пришлось снять их самостоятельно, орудуя непослушными пальцами связанных рук. Он справился и не пикнул, после чего его обняли под грудью, рывком притягивая к себе, и тогда от неожиданности он охнул — что-то вытянутое, горячее и упругое давило ему в поясницу. Нетрудно догадаться, что именно. Не успел он привыкнуть к этому ощущению или хоть осознать его до конца, как ладонь второго пилота легла ему ниже пояса так нагло, словно бы Джимми знал это тело лучше самого обладателя. Лицо у Дайске загорелось так сильно, что, казалось, в любой момент вспыхнет настоящим огнем; стало жарко, воздуха в легких вдруг перестало хватать, а ноги сами по себе согнулись в коленях, норовя подтянуться к животу. Джимми предусмотрительно сделал вид, что не заметил или не распознал его попыток отстраниться, придержав посильнее свободной рукой, пока вторая удобней перехватила расслабленную плоть, чтобы затем начать двигаться, неспешно и аккуратно, не доставляя неудобств пока что мягкой, не натянутой коже. Дайске просидел без движения недолго. Он ерзал на месте, рефлекторно шевеля связанными впереди руками, гнул спину, то прижимаясь, то отдаляясь, и каждое его движение превращалось в мощные импульсы, которые Джимми чувствовал пахом и от яркости которых сходил с ума. Ему не нужно было дополнительно трогать себя, чтобы получать удовольствие небывалого размаха, не нужно было напрягаться и стоять в планке, совершая монотонные фрикции. Достаточно оказалось качать бедрами в такт разгоряченному телу, оставляя на чужой пояснице поблескивающие следы возбуждения, кусать плечи в тех местах, где засосы потом скроет рубашка, и чувствовать рукой, что его мальчику, наконец, тоже приятно. Ему нравилось, как пахли его волосы дорогим шампунем, а тело — гелем для душа со всякими питательными маслами, а не казенным щелочным мылом, которым пользовались остальные. Но сильнее прочего сносил крышу контроль, ведь невзирая на взятую роль ублажителя, а не ублажаемого, именно он распоряжался чужим телом и его чувствительными зонами, играя на них, как на настроенном музыкальном инструменте. А лучшей мелодией послужили тяжелые вздохи над ухом, сначала тихие, едва слышные, зато потом громче и отчетливей, наполняемые ответным желанием, ведь людскую физиологию легко понять и подчинить воле. — Джимми… — сорвалось вдруг с маняще разомкнутых губ, обрывисто и растянуто, переходя в хрипловатый стон. Каждое размашистое движение чужой руки уже сопровождалось влажными звуками и заставляло пальцы на ногах подгибаться. — Капитан, — поправил тот, по-хозяйски припадая к взмокшей шее. — Назови меня капитаном. Это была не просьба — приказ, сопровождаемый угрозой наказания за отказ подчиниться: ладонь разжалась, исключив любые прикосновения тогда, когда тело само просило их. — Капитан, — повторил за ним Дайске, глотая гордость, и реакции долго ждать не пришлось: позади него раздалось довольное рычание, за которым последовал легкий, дразнящий укус, а следом рабочая рука вернулась на прежнее место и легла крепким хватом, проходясь от основания до верха и цепляя большим пальцем головку. Этих ощущений оказалось так одновременно много, что он чуть ли не задохнулся, мечась в чужой власти и не в силах заметить, как Джимми отчего-то насторожился. У всех пилотов без исключения была одна профессиональная особенность — чуткий слух. Они различат полет мухи в комнате, полной галдящих людей, и никакое помутнение сознание не способно притупить этот обретенный инстинкт. — Тщщ, — шикнул он ему на ухо, опаляя горячим дыханием кожу, ровно за секунду до того, как сильно сдавил плоть у основания и столь же сильно зажал Дайске рот. В коридоре появились шаги. Слишком тяжелые для женских, а Свонси до сих пор дрых за стенкой. Значит, это Кёрли шастал среди ночи по кораблю. Сраный Кёрли. Джимми понадеялся, что он просто встал в туалет или на кухню и что ему не взбредет в голову заглянуть в каюту к лучшему другу и не обнаружить его в кровати. К Дайске ему заходить было не за чем (в теории), однако сердце тогда сжалось мама не горюй — адреналин шумел в ушах и разгонял кровь по жилам, и он к удивлению оказался мощнее любого афродизиака, способный довести до предела по щелчку пальцев. Дайске мог сдать их в любой момент, начав издавать надрывные звуки, но Джимми наверняка знал, что он не станет: побоится последствий. И как это, черт возьми, возбуждало его, дразня богатую фантазию, заставляя бессознательно двигать тазом навстречу горячей спине, смотреть на закрытую дверь и представлять, что она вот-вот откроется, а стоящий за ней капитан увидит их во всей красе. Увидит, что его верный друг делает под покровом ночи со стажером, увидит пунцовые щеки будущего механика и крепкий стояк, сверху которого будет лежать рука, что Кёрли пожимал регулярно — Джимми дернулся еще несколько раз, быстро, судорожно, после чего тело накрыло истомой, а в голове загремели фейерверки. Этот оргазм, внезапный и в то же время долгожданный, оказался в стократ лучше любых, что он испытывал в одиночку, и лучше всех тех, которые он представлял в своем сознании. Мышцы свело, в черепной коробке стало пусто вплоть до вакуума сродни космическому, и до невозможности захотелось быть громким, однако Джимми каким-то чудом сдержался. Вместо этого впился губами в острое плечо, зажмурил глаза вплоть до мелькающих вспышек, и издал протяжный, но приглушенный звук, отдаленно напоминающий сопение сонного человека. Он был так увлечен своим наслаждением, накрывшим его сплошной волной, что перестал задумываться о чем-то другом, пока Дайске, ощутив спиной его экстаз, замер и поднял к потолку свои большие раскосые глаза, наполненные мелкими стоячими слезами, а зрачки его резко расширились. Аня как-то раз рассказывала за столом, что это весьма занимательно: при страхе и при сексуальном возбуждении глаза человека реагируют абсолютно одинаково. Шаги исчезли, как показалось, где-то за углом по направлению к кухне, и снова повсюду их окружало таинственное одиночество. — Молодец, — прохрипел Джимми, оставляя на щеке несколько звонких поцелуев. Дайске был хорошим, послушным, а послушным мальчикам полагается награда. Затычку с его рта Джимми решил не убирать, слишком уж красиво это выглядело. Но и растягивать процесс больше не было смысла — движения стали быстрыми, резкими, местами небрежными вплоть до умеренной грубости. Дайске, не замечая за собой, что-то тихо-тихо бормотал в полубреде, слюнявя ладонь, и спустя совсем чуть-чуть его, содрогающегося под чужим контролем, выгнуло дугой. Он резко отвалился назад, душа в себе стыдливые стоны, впиваясь стянутыми руками в ту руку, что довела его до исступления, а Джимми был терпелив и держал его до той поры, пока он не расслабился и не обмяк, сползая вниз по его груди. — Все нормально? — спросил он самым обычным голосом гораздо позднее, натягивая назад штаны. Правда, небольшая одышка его до сих пор выдавала. Не молодой уже, как-никак, четвертый десяток капает. Дайске угукнул, избегая прямого взгляда, и потянулся к тумбочке за еще одной салфеткой. Он весь был взмокший, растрепанный, без сил, и Джимми лишь тогда решился кое-что для себя проверить: бережливо взял его за подбородок и заглянул в глаза настолько пристально, насколько мог, считывая в них все отражение последних событий. Нет, не сломался. Просто в шоке. — Тогда спокойной ночи, — со скромной, как будто бы заботливой улыбкой он нагнулся к нему, целуя в лоб, чтобы затем выскользнуть прочь из каюты, предварительно убедившись в отсутствии по ту сторону чьих-либо шагов.