Часть 1

Мысль зудит, мешается, будто скол на зубе, который постоянно хочется трогать языком. Крутится на разные лады. Ее не удается перебить ни громкой музыкой в наушниках, ни гомоном посетителей в баре, ни пустой болтовней по дороге на очередную охоту. Хочется вытащить ее наружу, озвучить однозначной формулировкой, последить, чтобы была услышана и понята. Высечена на внешней стороне чужого мозга также глубоко, как на собственном. Она короткая — всего три слова. Только в них удивительным образом помещается все: каждый день их пропахшей бензином и порохом жизни; каждое событие, взгляд, прикосновение; каждое чувство, распирающее грудную клетку, отдающееся ноющей болью в животе. И нет никакого выбора — озвучить или молчать. Вопрос уже давно перешел из «надо-не надо» в разряд «когда». Сегодня? Завтра? Через неделю? После очередного почти-смертельного-ранения? Ближе к лету, когда обычно случается что-то дикое, ставящее все вверх тормашками, меняющее их обоих до неузнаваемости? Это будет считаться подходящим моментом? Существует ли в принципе подходящий момент для озвучивания подобного? Один священник как-то сказал: «Прежде чем исповедоваться другому человеку, подумай, сколько будет стоить эта исповедь для него». Тут и думать нечего — всего. Всего, что представляет собой шаткий, изломанный, вывернутый наизнанку мир Дина. А значит ни в коем случае нельзя, нельзя произносить такие вещи вслух. Нельзя отбирать то единственное, что у него еще есть. Что не успели отнять другие. Поэтому и царапаются чертовы три слова, мешаются, бьются с остальными — обычными, бессмысленными — за право сорваться с языка. Отражаются в слишком долгих взглядах, не случайных — никогда не случайных! — прикосновениях. Душат в оглушающей ночной тишине, болезненно пульсируют, вторя ударам сердца. И, наверное, именно потому становится до слез обидно, когда их озвучивают не собственные губы, а те — самые желанные. — Ты меня хочешь. Не вопрос, не предложение — уверенная констатация общеизвестного факта. Что ж, пусть это не совсем то, что сказал бы Сэм, но его чувства вполне можно выразить и так. В конце концов, это тоже три простых слова, каждое из которых ощущается гвоздем, что вбивается в крышку гроба. Четвертого не хватает для симметрии. — Хочу, — голос не слушается, хрипит, однако гроб теперь надежно заколочен со всех сторон — не выбраться. Все сказано, а дальше что делать? Как вариант, опуститься на ослабевших ногах на пол, стиснуть до боли колени, сжаться в нелепый комок. Это такая защитная реакция — чтобы всем своим видом умолять о снисходительности и жалости, раз уж чего-то другого ждать бессмысленно. Не каждый же способен пнуть беззащитного щенка. Теперь, когда въевшиеся в мягкие ткани мозга слова больше не занимают все мысли, в голове воцаряется звенящая тишина. Грудную клетку все также привычно разрывает от страха, но мыслей, мыслей нет совсем. Ни раскаяния, ни сожаления — блаженная пустота. — Ладно. Пятое слово не вписывается никуда, не прилепляется ни к одному шаблону и варианту. Оно ощущается чем-то совершенно чужеродным. Не лишним, но каким-то не таким, не к месту сказанным. И приходится поднять голову, а потом еще и убрать с лица волосы, чтобы провести визуальную инспекцию, разобрать скрывающуюся за словом эмоцию. Только понять все равно ни черта не получается. — Ладно? — Угу, — быстрым кивком и перескакивающим по стенам взглядом. То есть что — забыли? Проехали? Подумаешь, какая мелочь? Зачем тогда вообще озвучивать нужно было? К включившимся в работу мыслям, наконец, присоединяются чувства, и приходится снова уткнуться лбом в колени — догоняет вдруг все и сразу. Горло перехватывает обидой за то, что зря столько времени терпел, раз самое потаенное можно было вскрыть так легко, будто банку консервным ножом. Выпотрошить, вывернуть наружу мягким, нежным, беззащитным. Грудь жжет от злости — для него же, для этого придурка старался. Боялся упасть в его глазах ниже прежнего. Показать, что все надежды оказались напрасны — не получилось воспитать братишку нормальным. Вон, даже их связь извратить умудрился. Сердце ноет, ноет от боли и понимания — не удивился ведь, не оскорбился, не пожалел. Принял, как нечто само собой разумеющееся. Будто навесил очередной ярлык на личное дело, пометку красным стикером «испорчено, реабилитации не подлежит». А внизу живота разливается стыдливое, тошнотворное предвкушение — это же теперь можно больше не прятаться, не отворачиваться от случайно пойманных улыбок и шалых взглядов. Смотреть. Запоминать. Дрочить на эти воспоминания до исступления. До обжигающей ненависти к себе. — Пойду прогуляюсь. Голосу брата вторит скрип пружин кровати — такой привычный, незатейливый звук. Только от него почему-то все равно вздрагивает все тело, пытающееся рефлекторно сжаться в еще меньший комок. Может, Дин никогда бы и не пнул беззащитного щенка, но Сэма он научился пинать отменно. *** Ладони, обхватывающие стаканчик, дрожат так сильно, что если бы не крышечка — кофе давно бы уже выплеснулся на пальцы. Можно попытаться убедить себя, что это от холода. Можно во многом себя убедить. А смысл? Не время сейчас за отговорками прятаться. Собственные слова до сих пор звучат в ушах. Звенят, перекрывая шум окружающей улицы. А если опустить ресницы, к словам сразу прибавится мысленная картинка — потерянный, загнанный взгляд Сэма, с силой закушенная губа, побелевшие пальцы на стиснутых коленях. Все эмоции как на ладони — бери, читай, все твое. Все для тебя. Господи, сколько же их было за всю жизнь — жадных взглядов, интимных прикосновений, слишком сильных объятий, слишком откровенных улыбок. Интерес и желание фиксируются мозгом уже автоматически, тут же встраиваясь в образ нового знакомого. Это рефлекс, базовый навык, позволяющий определить — повезло с удобной возможностью для манипуляции или нет. И когда такой взгляд удается заметить от того, от кого меньше всего ждал, первым приходит отрицание. Да нет, нет, бред, померещилось. От второго раза по коже пробегает мороз, а горло перехватывает спазмом. Хочется остановить мчащуюся по шоссе Детку и сбежать под защиту ближайших деревьев. Спрятаться, отмыться, содрать мерзкое ощущение с покрывшейся холодным потом кожи. Ведь это не пьяный посетитель дешевого паба или оголодавшая вдовушка так смотрит — брат. При всем желании деваться просто некуда. И остается разве что вывернуть переключатель громкости на максимум, сосредоточиться на дороге, отгородиться от этого нечестного, несправедливого. От него. Зато в темноте и тишине ночного номера уже никак не удается отмахнуться от нового знания. Как давно? Насколько все плохо? Что теперь делать? На первый вопрос ответ получается найти спустя пару часов. Для его поисков приходится закопаться в самые дальние, самые болезненные глубины памяти, но накатившее облегчение того стоит — не было этого ни в детстве, ни перед Стэнфордом. Хоть так. Значит, если и виноваты неумелое воспитание и вынужденная близость, то хотя бы косвенно. Со вторым вопросом разобраться выходит быстрее, только тут уже ни о каком облегчении речь не идет. Вспоминаются не только взгляды — все мелочи, которые были очевидными для окружающих и совершенно игнорировались сознанием. Защитный механизм во всей красе. Влипли. Ох, как же они с Сэмом влипли. На третий вопрос есть только один вариант ответа — вскрыть, как загноившуюся рану. Быстро, твердо, не позволяя себе сомневаться. Оно ведь все равно в итоге прорвется в какой-нибудь самый неудачный момент, когда кто-то из них будет слишком слаб и уязвим, чтобы справиться с последствиями. Уж лучше сделать это самостоятельно, в максимально контролируемых условиях. Поэтому Дин не ждет подходящего случая — не может его быть для подобных вещей, — озвучивает свое наблюдение, стоит им утром подняться из постелей. Всего три простых слова. Самое трудное, что он когда-либо произносил. И теперь можно даже найти в себе силы быть благодарным брату как за подтверждение, так и за последующее молчание. Только откат от сковывавшего тело напряжения и бессонной ночи все никак не проходит. Зубы стучат о пластик крышечки, пока Дин делает несколько больших глотков кофе. Страшно возвращаться. Страшно заглянуть Сэму в глаза и узнать, насколько все теперь между ними изменилось. Не могло не измениться. Сэм ведь всегда был излишне чувствительным в тех местах, которые у Дина давно уже покрылись толстой шкурой. Для брата мир до сих пор делится на черное и белое. Он слишком зациклен на своих эмоциях, идеализирует людей, разочаровывается, сбегает, когда не получает желаемого, опять ищет что-то новое. Дину повезло — ему никогда не приходилось так метаться. В его мире всегда был только Сэм. А значит, в любом случае придется возвращаться к нему, как бы ни было страшно и тошно. Допив остатки кофе одним глотком, Дин выкидывает смятый стаканчик в урну и идет через парковку к их номеру. *** Ноутбук никак не желает запихиваться в сумку — то один край вылезет, то другой. И приходится потратить добрые тридцать секунд, чтобы понять — в рюкзаке для него более чем достаточно места. Вещи валятся из рук, глаза печет, голова раскалывается, но упрямство и уверенность в своих действиях помогают в итоге упаковать все необходимое. Хорошо. Теперь надо уходить, пока Дин не вернулся. Избежать очередного лишнего разговора, не усугублять все сильнее — это то немногое, что Сэм еще может сделать для брата. Он надевает куртку, закидывает на плечо рюкзак, поднимает с пола сумку и замирает, потому что в этот момент дверь номера открывается. — О, а я вовремя, — Дин окидывает его долгим взглядом, закрывает дверь, запирает на ключ и, видимо для верности, прижимается к ней спиной. — Куда собрался? Сэм сжимает зубы, удобнее перехватывая лямку — не хочет он ничего обсуждать. — Ладно, постоим, — кивает Дин, скрещивая руки на груди. Судя по его решительной позе, ни на какие «пусти» и «дай пройти» он сейчас не отреагирует, а что-то другое Сэм просто не сможет заставить себя произнести. Тупик получается. Брови сами собой сдвигаются к переносице, уголки губ опускаются, но Дин только качает головой — видимо, жалобные взгляды в этот раз тоже Сэму не помогут. Приходится стоять, как дураку, посреди номера. Стоять и думать, что, наверное, если бы он действительно хотел уйти, нашел бы способ убрать Дина с дороги. Например, наговорил кучу обидных гадостей или подрался бы, в конце концов. Очевидно, что Сэм просто не хочет никуда уходить, и Дин это тоже прекрасно понимает. Но если не так, то как? Сумка и рюкзак с глухими стуками падают на пол. Скрипят пружины, когда Сэм опускается на кровать и прячет лицо в ладонях. Черт, так достало. Каждый раз одно и то же. Сколько бы он ни старался, как бы ни лез из кожи вон — у него никогда не получалось защитить брата. Особенно от собственных ошибок. Пружины скрипят еще раз. Кровать узкая, поэтому, когда Дин садится рядом, то вплотную прижимается к Сэму боком и бедром. Фантомный жар его тела ощущается сквозь все слои одежды, и Сэм готов душу продать за возможность не видеть в этом незатейливом жесте поддержки того, чего в нем нет. Вернуться на недели, месяцы назад. Откатить до того момента, когда три настойчивых слова еще не успели отравить все, что казалось простым, понятным, незыблемым. Нормальным. — Я тебя не виню. От этой неловкой попытки утешить становится только больнее. — Зря. — Серьезно, Сэмми, — не останавливается Дин, — я слишком шикарный, у тебя не было ни шанса. Обидно даже, что ты так поздно это заметил. Сэм вскидывается, чувствуя, как от удивления широко раскрываются глаза и даже слегка приоткрывается рот. Дин вообще адекватный? Шутит так просто над… над этим. Сделать полноценный вдох теперь не получается — не то от возмущения, не то от яркой и беззаботной улыбки. Правда ведь шикарный. Дин подмигивает и едва ощутимо нажимает на подбородок, отчего рот закрывается с тихим клацаньем. — Муха залетит, — поясняет он, убирая руку, а затем поднимается с кровати и начинает стягивать куртку. — Раз ты все равно уже оделся, сгоняй за завтраком, ладно? А я пока нормально помоюсь. С тебя должок за то, что не оставил мне вчера горячей воды. Сэм сглатывает, вспоминая, почему именно так задержался вечером в душе, и тоже поднимается на ноги. Голова кружится то ли от голода, — когда они вообще ели в последний раз? — то ли от легкости, с которой Дин умудрился разобраться с казавшейся неразрешимой проблемой. Сэм не такой дурак, чтобы верить брату на слово, конечно. Но если Дин готов сделать вид, что между ними все нормально, то, пожалуй, принести завтрак и пирог — меньшее, чем можно отплатить за проявленное великодушие. *** К тому моменту, как Сэм выходит из номера, Дин уже успевает забраться под горячие струи воды. После короткого представления потряхивает все тело, и это уже точно списать на холод не получается. Сердце болезненно сжимается от одного только воспоминания о собранных вещах. Опять решил сбежать, идиот. Конечно, что же еще ему, бедному, оставалось делать. И совершенно плевать на то, что Дин без него тут загнулся бы уже через неделю, если не раньше. Интересно, Сэм когда-нибудь это перерастет или всю жизнь будет так бегать? И на сколько таких вот попыток хватит выдержки у самого Дина? Каждый раз ведь больно, как в первый. Вода медленно согревает кожу, расслабляет зажатые мышцы, замедляет сумасшедший галоп пульса. Дин и рад бы не думать о случившемся, но куда там — мысли в голове толкаются, перебивают одна другую. Он откидывается спиной на мокрый кафель стены и пытается оценить процент правды в выданной только что для Сэма браваде. По всему выходит, что не так уж тот и мал. Если бы подобное случилось, упаси боже, до Стэнфорда — Дин бы не простил. Не Сэмми, конечно, — себя. Извелся бы в попытках понять, где и когда он свернул не туда, какую ерунду вбил в голову своему мальчику. Постарался бы сделать все возможное, чтобы вправить тому мозги на место. Несколько лет назад тоже ничего, кроме злости и обиды бы не было. Дин тогда также отчаянно хотел, чтобы Сэм был рядом, но на его условиях, играл по его правилам. Стал тем идеальным напарником, в шкуру которого Дин раз за разом пытался его запихнуть. Теперь же… Господи, да после всего, через что они прошли, после бесконечных, безжалостных потерь, Дину по большому счету плевать на все, если Сэм просто будет рядом. Живой и по-возможности здоровый. Наверное, даже если бы брат притащил из притона обдолбанную шлюху и сказал, что теперь она будет ездить с ними, Дин разве что попросил бы следить, чтобы та не заблевала сидения Детки. А тут — не действия даже, всего-навсего желания. Да, ненормальные. Да, не к тому. Но вряд ли Сэм выбрал их по собственной прихоти. Никто бы такого для себя не захотел. Выключив воду, Дин выходит из душа и становится перед зеркалом. Он медленно и тщательно стирает конденсат, чувствуя как стекло холодит ладонь. Пристально вглядывается в свое лицо. По сути Сэм просто заметил то, что сразу бросалось в глаза каждому первому встреченному ими человеку. Вот только с чего бы вдруг? Сэм ведь не посторонний — даже слишком родной. Как же он тогда умудрился разглядеть в своем бесконечно раздражающем брате красавчика? В отличие от всех остальных, Сэмми множество раз видел Дина и опухшим от похмелья, и высушенным бессонными ночами или болезнями, и с разбитыми в мясо губами, и с заплывшим от гематом лицом. А все равно так сильно захотел, что закрыл глаза даже на влечение к, вообще-то, здоровому мужику, который только рядом с ним самим кажется до нелепого миниатюрным. И это еще если не брать в расчет главного, конечно. Основного. Как Сэму это удалось? Зеркало, предсказуемо, никаких ответов не дает. Так что, постояв еще минут пять и прикинув пару вариантов дальнейших действий, Дин оборачивает полотенце вокруг бедер и все же выходит из ванной. Пока он предавался рефлексии в душе, Сэм уже успел вернуться с завтраком, который теперь старательно раскладывает на столе. Брат поворачивается на звук, обжигает мимолетным взглядом, но тут же снова переключает все внимание на покупки, будто стесняется смотреть. Как же быстро и сильно все изменилось. Дин подходит к своей сумке с вещами, секунду колеблется, обдумывая идею, но все же снимает полотенце, прежде чем наклониться. Где-то за его спиной Сэм шумно давится очередным вдохом. Мелькает шальная мысль позавтракать вот так, без одежды, наблюдая за тем, как Сэмми будет давиться теперь уже едой. Дин невесело усмехается, пока надевает трусы, джинсы и футболку. Делает все медленно, плавно, будто не одевается, а наоборот, балует стриптизом хорошенькую девчонку. Обернувшись, он натыкается на совершенно ошарашенный взгляд. — Ты зачем?.. — Сэм мажет языком по губам, проглатывает окончание фразы. — Подкидываю тебе материал для дрочки, — пожимает плечами Дин, делая шаг к столу. — Просто скажи спасибо, Сэмми. Тот так резко отшатывается, что врезается спиной в стену, и Дин сразу становится серьезным. Черт, неужели перегнул? Он открывает рот, чтобы все переиграть, но Сэм вдруг гулко сглатывает и, пробормотав что-то похожее на «я на минутку», скрывается за дверью ванной. Надо же, сработало. Кивнув самому себе, Дин садится на стул и придвигает контейнер с еще теплыми панкейками. Идея, конечно, была бесшабашная, но оказалась вполне жизнеспособной. И дураку ведь понятно — чтобы не позволить Сэму сбежать, необходимо убедить его в лояльном отношении Дина к очередным заморочкам. А как это сделать наиболее простым способом? Дать ему желаемое, хотя бы в пределах разумного. Показать — да, чувак, ты странный, но я не лучше, мы с тобой, как всегда, на одной волне, все в порядке. Хорошо, что с первого раза все получилось. Осталось теперь только закрепить успех. Дин отламывает кусок панкейка пластиковой вилкой и несколько секунд его рассматривает, прежде чем отправить в рот. В действительности, конечно, в порядке все не будет уже никогда, однако Дин и не думает сомневаться в своем выборе. Возможно, со временем он тоже привыкнет, смирится со всем этим, как смирился Сэм. Ну а пока можно наступить себе на горло и периодически подкидывать брату вот такие подарки. В конце концов, случайные девочки, которые ровным счетом ничего не значили, получали от Дина гораздо, гораздо больше. К тому же, доставать Сэма — это одно из любимейших его развлечений. Возможно, у них и правда выйдет пережить все это с минимальными потерями.