Часть 3

Дин честно пытается каждый раз напоминать себе о том, что все зашло слишком далеко. Что это желания Сэма — не его. В конце концов, Дин провел немало времени в Аду, чтобы узнать все о своих грехах — не было никогда среди них инцеста. А значит, пора бы уже просто прекратить морочить Сэму голову и надеяться, что в итоге тот переболеет, успокоится, простит себя за желания, а Дина — за их подогрев. Только все эти правильные и логичные доводы разбиваются об очередную яркую улыбку, мягкое прикосновение, румянец на украшенных ямочками щеках. Раз — и Дин внезапно обнаруживает себя прижимающим Сэма к стене, тягучими движениями оглаживающим его плечи, практически касающимся губами уха. — Ты ведь этого хочешь, Сэмми? Сэм дрожит под ладонями, загнанно дышит, то и дело сглатывает. Наверное, от желания прикоснуться в ответ у него мозги уже окончательно расплавились, однако он терпит — помнит негласное правило. Неподвижно стоит, стиснув кулаки и глядя расфокусированным взглядом куда-то Дину за плечо. — Насколько сильно хочешь? Ответ на этот вопрос Дин знает и сам — если он подастся всего на дюйм вперед, то сполна сможет прочувствовать силу этого самого желания. И поскольку стоят они тут уже минут десять, у Сэма наверняка трусы промокли от сочащейся смазки. Господи, эта мысль не должна возбуждать так сильно! Вообще не должна возбуждать. Но Дин не позволяет себе глубоко задуматься или просто отойти от Сэма — ему необходимо добиться того, ради чего все это затевалось. — Если бы я оказался перед тобой на коленях, ты трахал бы мой рот медленно или сорвался, засаживая по самые яйца? — На этом вопросе Сэм едва слышно скулит, и Дин чуть ли не мурлычет от удовлетворения. Почти дожал. — Да, точно сорвался. Вбивался бы в горло резкими толчками, не давал отстраниться. Ты бы заставил меня проглотить? И, — да! — стоит последнему слову слететь с губ, как Сэм громко, почти жалобно стонет в голос. Сразу же сжимает зубы, вот только Дин уже сыто улыбается — услышал все, что хотел. Он отступает на шаг и собирается было отпустить Сэма в ванную, но тут замечает катящуюся по его щеке слезинку. За ней практически сразу следует вторая. Третья. Четвертая. Сэм всхлипывает, сгибается пополам и вдруг сползает по стене, захлебываясь полноценной истерикой. А Дин только и может, что смотреть на него широко раскрытыми глазами, не способный даже пальцем пошевелить от окатившей все тело паники. После того как Дин осознал, что провоцирует Сэма на срыв, он воображал множество сценариев того, как именно это произойдет. От самых безобидных, где Сэм кричит на него или с размаху бьет в челюсть, до наиболее страшных и интересных, в которых брат прижимает его всем своим весом к любой поверхности и делает что-то такое, чему Дин никак не сможет помешать. Но истерики не было ни в одном, и от этого становится паршиво, как никогда. Да что же он за тварь, раз довел Сэмми аж до такого? Стоит телу вновь обрести чувствительность, как Дин падает перед Сэмом на колени, не зная куда деть руки, что сделать или сказать. Безумно страшно коснуться его — такого сейчас хрупкого, — но и спокойно сидеть рядом Дин тоже никак не может. — Эй, Сэмми. Он осторожно проводит ладонью по спутанным волосам, а Сэм вдруг подается вперед, обхватывает за плечи, прячет заплаканное лицо в изгибе шеи. Совсем как в детстве, когда Дин ругал брата, а потом сам же утешал, помогал успокоиться, потому что ни наказать, ни пожалеть было просто больше некому. Они всегда были только вдвоем. Неожиданное понимание с такой силой бьет под дых, что у самого вдруг слезы на глаза наворачиваются. Господи, какой идиот! Дин больше не медлит — вклинивается между разведенными коленями Сэма, рывком притягивает его к себе, прижимается всем телом. Задыхается, проглатывает окончания слов, пока нашептывает на ухо: — Я такой идиот, прости меня, прости, я не хотел так, веришь? Не хотел. Прости, Сэмми, я только сейчас понял. Прости, прости, прости. Я ведь не знал, Сэм. Ничего не знал. Сэм не отвечает, но, слава богу, хотя бы не отстраняется, а Дин крепко сжимает его в объятиях и тонет, захлебывается в перебивающих друг друга эмоциях. С предельной четкостью вспоминает, как еще в первый день разглядывал свое отражение и пытался понять, в какой именно момент Сэм перестал видеть в нем брата. Как в итоге отгородился от этих вопросов — слишком глубоких, слишком страшных, слишком многое подразумевающих. Было же гораздо проще приравнять Сэма ко всем этим людям — чужим, далеким, ненужным. Сконцентрироваться на его желаниях, так и не разобравшись в их причине. Как же он мог не распознать очевидного? Слов не хватает, чтобы выразить невыносимое сожаление. Дин чуть отодвигается, обхватывает лицо Сэма ладонями, слепо тычется губами в подбородок, нос, скулы. Собирает скатывающиеся по щекам соленые капли. Нет больше ни игр, ни будоражащего кровь предвкушения. Это ведь такая ерунда по сравнению с осознанием, что в действительности все дело было не в похоти и не в страсти — никогда не в них. — Сэм, Сэм, Сэмми. Дин выдыхает имя прямо в губы, запечатывает его сухим поцелуем, и это тоже уже не кажется чем-то неправильным. В конце концов, с самого детства судьба подтаскивала их друг другу все ближе, пока в итоге не спаяла, не склеила намертво, — так, что уже и не разобрать, где заканчивается один и начинается другой. А значит, не было и быть не могло иных вариантов. Не в их случае. Сэм всхлипывает в последний раз, поднимает голову, открывает наконец глаза. И, глядя на него сейчас, Дин вдруг понимает, что вполне готов подписаться под всеми этими фразочками из сопливых мелодрам. Понятия ведь не имел, что бред про «в его глазах весь мир» может быть правдой. Оказывается, что может. Оказывается, что Сэму не было никакой нужды отворачиваться от их родства и прошлого, чтобы захотеть. В том, похоже, и смысл, что желание идет приятным бонусом вот к этому необъятному, всепоглощающему, разрывающему тело чувству. — Господи, какой же ты, Сэм, какой, — Дин не сразу осознает, что говорит это вслух. Сэм тихо фыркает и прижимается лбом к его лбу. — Знал бы, что у тебя фетиш на заплаканные рожи, разревелся бы раньше. От легкости его тона и хрипотцы голоса сердце будто расширяется, заполняет собой все пространство в груди. И этого так много, что невозможно удержать в себе — хочется выразить взглядом, прикосновениями, словами. Тремя простыми словами, которые они говорили друг другу сотни раз. Только теперь все иначе, совсем, совсем по-другому. И произнести их — значит признать, что да, оно реально. Вот это огромное между ними, чему так страшно давать название. Но Дин хочет, хочет сказать. Поэтому пробует, продолжая удерживать лицо Сэма: — Я… я… — не может, запинается, пытается снова, — Сэм, я… Сэм легонько бодает его в лоб, прерывая бестолковые попытки мягкой улыбкой. — Знаю, Дин, знаю. Дин выдыхает, отзеркаливает улыбку и тянется к его губам — проверить, не показалось ли, что его действительно простили. Не показалось. На этот раз Сэм отвечает. *** Губы мягко скользят по лицу, коротко целуют каждую веснушку. Сэм считает их, сбивается, начинает сначала. Дин терпеливо подставляется, лениво водит ладонями по спине. Это не прелюдия, не попытка завести — и без того Сэм прижимается к нему возбужденным членом, — просто теперь они могут позволить себе касаться друг друга вот так. Трогать, гладить, ласкать, жадно вдыхать перемешанный — один на двоих — запах. Совершенно отдельный вид удовольствия. Они завалились в кровать в одежде и до сих пор не потрудились что-либо снять, но так даже лучше — совсем не хочется спешить. Голова немного кружится от того, как идеально Дин лежит под ним с разведенными ногами и не менее твердым членом. Притирается изредка, едва ощутимо, медленно оглаживает плечи. Сэм в очередной раз сбивается где-то на сороковой веснушке и мягко целует чуть шершавый от щетины подбородок. Вспоминает, что когда все только начиналось, он не то чтобы надеяться — мечтать о подобном не смел. Хотя теперь, после сказанного сегодня и сделанного за последний месяц, все выглядит таким очевидным — в их случае по-другому и быть не могло, наверное. Просто Сэм осознал это первым. И пожалуй, было бы логичным, если бы подобное понимание накрыло его после сложной охоты или в разгар очередного апокалипсиса, но оно случилось совсем не так. Обычный день, расстилающаяся под колесами Детки дорога, Дин, мурлыкающий под нос Металлику. И внезапно разлившееся в груди обжигающее чувство — нечто естественное, последовательно дополняющее все, что накапливалось на протяжении этих лет. Пьянящее. Сладкое, как мед. Это потом уже догнало и похотью, и страхом, что Дин ни за что подобного не примет. И злостью на себя за невозможность — нежелание! — от этого отказаться. Хорошо, что не пришлось. Сэм улыбается, думая о том, что ему давно бы уже следовало верить в них обоих гораздо больше. — Чему радуемся? Дин отрывает одну ладонь от спины и прочесывает пальцами волосы, — хочется ластиться к его руке довольным котом. Сэм себе не отказывает — слегка отстраняется и трется о ладонь щекой. — Дин, а ты спал с парнями? Не сказать, что ответ имеет значение, конечно. Просто Сэм не собирается озвучивать всю ту мелодраматичную чушь, которая только что крутилась в голове. — Ты считаешься? — усмехается Дин и, дождавшись от Сэма смешка, продолжает: — Нет, не хотелось раньше. Черт, возможно, все же имеет. Возможно, Сэма начинает слегка вести от понимания, что в каком-то смысле они будут друг у друга первыми. — И мне не хотелось, — он наклоняется и чмокает Дина в губы, сцеловывая его улыбку. — Хоть что-то у нас есть общее. — Эй! Что-то? — Дин вскидывается, пихает его в плечо, а потом и вовсе переворачивает, нагло устраиваясь сверху. — Да я мог бы полночи перечислять! Но остановлюсь, для начала, на фамилии, работе и отпадной внешности. Сэм морщится — сомневается, что когда-нибудь сможет так свободно шутить насчет их кровного родства хоть в постели, хоть за ее пределами. И как только у Дина это получается? — Ты же всегда говорил, что из нас двоих красавчик ты. Дин усмехается, складывает руки у него на груди и опирается на них подбородком. — Сэм, не передергивай. Я ни разу не сказал, что ты не красивый. Просто я объективно шикарнее. — И, прежде чем Сэм успевает хоть что-то ответить на этот неожиданный комплимент, добавляет: — Настолько шикарнее, что если бы была такая возможность, трахнул бы сам себя. А так — придется довольствоваться тобой. Тихо засмеявшись, Сэм притягивает его за шею ближе и шепчет, задевая губы губами: — Значит, хочешь меня трахнуть? Бедра Дина непроизвольно дергаются, член проезжается по члену, и, кажется, они стонут в унисон. Секундой позже отвечая на жадный поцелуй, Сэм все еще до конца не верит, что в эту игру теперь можно играть вдвоем. Что Дин тоже хочет. Они трутся друг о друга, как подростки, даже не расстегнув джинсы, но это так чувственно, так сейчас правильно. Дин то целует его шею, то срывается на укусы, и от каждого прикосновения зубов Сэм стонет, выгибается, двигается ему навстречу. Задыхается от острого, сладкого, невыносимого, долгожданного. Наконец-то, наконец-то разделенного на двоих. Только уже нет ни сил, ни возможности это затягивать — слишком давно хотелось, слишком долго он был на взводе. Поэтому Сэм дрожащими пальцами подцепляет край пояса джинсов Дина, просовывает ладонь под трусы, жадно сжимает ягодицу. Из-за этого грубая ткань натягивается, давит на член сильнее, и Дин выдыхает: — Господи, Сэмми, — а затем больно прикусывает ключицу. И Сэма выносит, размазывает по кровати, разрывает жарким, ярким удовольствием. Он толкается еще пару раз по инерции, ловит облегченный стон Дина губами. Раскидывает руки и ноги в стороны, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Вот, вот как все должно между ними быть! Дин тоже не в лучшем состоянии — наваливается всем весом сверху, дышит сорвано в шею. И настолько от этого здорово, что если бы Сэма спросили, он бы сказал, что готов провести так всю оставшуюся жизнь. Наверное, именно потому он решается открыть рот и озвучить ту самую мысль из трех слов: — Люблю тебя, Дин. Оказывается, для нее все же существует подходящий момент.