9.

Девушки чувствовали, как с каждым днём, с каждым поцелуем, с каждым взглядом, они становились ближе и ближе друг к другу. Как обе приносили эмоции, которые они давно не чувствовали. Однако никто не отменял тараканов, которые бегали внутри,Полину же они съедали заживо.Мысли о том, какая была Софья Кульгавая с каждым ее взглядом, дыханием, ощущаемое рядом, заставляли вспоминать все пройденное и проживать эти чувства ещё раз. Помимо этого был страх не только перед Соней, но и насчёт того, что Легавая может легко отказаться от любого взаимодействия с ней, узнав страшную правду. Ей было страшно, потому что теплые, нежные и девственные чувства впервые бурлили в Одинцовой. Во время перемены, она по обычаю направилась в женский туалет. Ника стояла облокотившись об стену, привычно затягивая электронную сигарету. Увидев Полину, она привычно кинулась в объятия: и вправду, они не виделись, будто целую вечность. Шатенка обняла Журавлёву в ответ, крепко сжимая руки за спиной девушки. –Выглядишь встревоженно,– проконстатировала Ника,– что случилось? Нет. Говорить Нике, подруге и одногруппнице Софьи, не хотелось. Не сейчас. Она не готова. Полина отмахнулась, хотя сама осознавала, что рано или поздно ей придется. Вся правда, которую она пыталась забыть и скрыть, вырвется наружу, словно вода из разрушенной плотины. И всё дойдет до Легавой. Она чувствовала, как внутри образовывается смесь неприятных, страшных чувств, который она не в силах перебороть. –Ты помнишь, какой я была, когда только перешла к нам в класс?– вырвалось у Полины. Чёрт возьми, она совсем не хотела начинать этот разговор в грязном туалете, который был источником всех мерзких сплетен. Ника кивнула: –Ты была такой.. зажатой, закрытой,– перебирала, с осторожностью в голосе, Ника, боясь обидеть Одинцову,–я правда некоторое время думала, что ты придёшь с автоматом и расстреляешь всех к чертям собачьим. –Софья Кульгавая довела меня до этого состояния,–она выдохнула, но ком в горле не перестал нарастать, а лишь усилился. Ника вскинула свои тонкие брови. Она явно не догоняла о чем говорила Полина, не видела этой взаимосвязи. Для осознания понадобилось несколько секунд. –Соня? Полина прикрыла глаза. В голове эхом отдавались слова Ники. «Соня?» Да, ведь Сонька Легавая всегда была такой хорошей, справедливой, активной девочкой. Полина скривилась от отвращения.Да, это была Соня, самая что ни на есть, Кульгавая. –Мать, царство ей небесное, переехала к своему мужику в Ангарск,–она взглотнула. Маму вспоминать было тяжело, а то что они пережили в этом городе - ещё тяжелее,–я там проучилась со 2 по 7 классы. Все 6 лет, пока я была там, Соня... издевалась надо мной. Слезы подступили. Чёртовы слезы подступили, которые вот-вот скатятся по щекам. Вспоминания вызывали новую волну отвращения, разочарования и боли. Ника молчала. Конечно, она не поверит. Она будет на стороне Легавой. И Полина почувствовала, как новое чувство разочарования подступало к ней. Она слишком боялась этого: разочароваться в Нике Журавлевой. Но Полина Одинцова продолжала: –Она травила меня везде. Всегда,–слезы скатились по очереди, но она не могла убрать руки с края своего свитера, которые теребили его,– избивала.. постоянно, также, как и давила эмоционально. Она так боялась, что Ника ей не поверит. Руки машинально потянулись к шраму на лице, который, редко изредка, неприятно ныл, напоминая о себе. Затем она подняла свой свитер и указала на продолговатый рубец, который красовался под грудью. –Пожалуйста, поверь мне,–едва тихий, сломленный голос отозвался в стенах помещения, слезы не скатывались по очереди, они лились, будто капельки дождя на стекле. Полине казалось, что это до ужаса унизительно и мерзко умолять кого-то поверить. Унизительно и мерзко. –Поля..,–в глазах Журавлевой читался дикий ужас. Осознание пришло, пазлы сложились: отстраненное поведение Одинцовой, закрытость. Ника всегда думала, что это черта характера, но никогда не могла бы и подумать, что это было дело рук людей,–конечно, я тебе верю. К Полине Одинцовой пришло облегчение на пару секунд, но картинки прошлого не перестали всплывать в голове. Нике не нужно было слов, она обняла шатенку, прижимая ее аккуратно к себе. Журавлёва впервые не знала что делать, она была растеряна. –Почему ты молчала.. об этом? –Я боялась,– уняв себя, выдавила Полина,–мне до сих пор страшно. Ей действительно было страшно. Страшно признаться. Страшно, если Соня узнает. Страшно, если Соня продолжит зверски издеваться над ней. –Мы думали, что вы мутите,–какое противное, некрасивое слово «мутите». Если бы это слово было едой, то, вероятно всего, Полину стошнило бы от него. –Самое ужасное,–унизительные слёзы,–она мне правда нравится, и кажется, что я ей тоже. Она впилась ногтями в кожу, думая, что это поможет остановить свою накатывающую истерику. Самовнушение или правда, но казалось, что эмоции были подвластны ей. –Я не знаю, что мне делать,–наконец она выдохнула. Ника лишь жалостливо взглянула на шатенку. Она ведь тоже не знала, что нужно делать. Ей стало противно от себя. Но в голове крутилось лишь одно: у Полины была, до костей, ужасная жизнь.