Непоправимое. Нефтида.

Ладья Атет только-только начинала свой путь. Утренние сумерки медленно рассеивались, небо постепенно становилось все светлее. Народ Кемета спал. Лишь лёгкий прохладный ветер, слуга Шу, бороздил меж пальмами, волнуя воды Хапи и шевеля сухие травы. Ночь — время чудовища тьмы, змея Апопа, который каждый раз, когда солнце появлялось в Дуате, пытался проглотить его, повергнув мир по тьму. Ночь — время зла, жестокости и лжи. Ночь — время тайн и обмана. Ночью зарождаются многие мифы. И большинство из них… весьма противоречивы. *** Казалось, на с трудом гнувшихся ногах, богиня вдоль зарослей бежала, то и дело оглядываясь назад. Младенец, которого она прижимала к себе, мирно спал, наспех завёрнутый в какие-то ткани. Тонкая полоса рассвета простиралась за ними, угрожающе-огненно предвещая плохой исход, будто сам Ра медленно выходил из-за горизонта, грозя пальцем и качая головой: «Не надейся, милочка, так просто ничего не кончается». Происходило что-то очень странное, которое, непременно, положит начало чему-то, что ничего хорошего не принесет. Матерь-Нут разрывалась между желанием закрыть дочь от лишних глаз и пониманием неправильности ее действий. Между своими материнскими чувствами и держащим ее Шу. Если бы хотела, она бы выпуталась из его оков, но обходить запрет Ра — не то, что хотелось бы повторить. Нут помнит, чем ей обернулся прошлый раз и когда именно все пошло наперекосяк. Тогда Нут, храня в своем чреве четверых детей, оскорбила Ра, лишившись возможности разрешиться от бремени в каждый день года, а Тот любезно сделал ей одолжение, выиграв в сенет пять новых дней, в которые те самые дети и появились. И вот сейчас, младшая из них бежала наперегонки со светом, так и наровившим выдать ее и то, что она пыталась спрятать. Совесть терзала ее, безжалостно, как зверь догнавший желанную жертву после долгой голодовки. Но жертвой она не была и знала об этом, как бы ей не хотелось изменить события в свою пользу. Даже боги должны соблюдать Маат, ведь даже они смертны и даже им рано или поздно придется отвечать. Она любила брата и сестру, и понимала, что это обернется против них. Вот только думать о соблюдении Маат нужно было раньше. Сейчас — поздно. Но Нефтида всегда была лишь тенью своей сестры. Чахлой травинкой, пытавшейся казаться прекрасным лотосом, но терпевшей неудачу. Она никогда не стояла подле нее, она стояла за ней. Не было ни единого случая, когда что-то шло иначе. Он всегда была ее темным аспектом, противоположностью. Пока Исида была богиней плодородия, Нефтида покровительствовала пустым землям. Пока Исиде матери молились о рождении детей, о Нефтиде вспоминали только тогда, когда эти дети умирали. Ее брат, любимый ими обоими, достался Исиде. И нет, открыто Нефтида не возражала. Она знала о том, насколько сильно их счастье и как крепка любовь, но ведь и она не хуже нее. К ее сожалению, Осирис, чьи прикосновения были так же желанны, как живительный оазис среди мертвой сухой пустыни, видел в ней лишь сестру. Сет был для нее братом и защитником, в каком-то смысле даже другом по несчастью. Позже и вынужденным мужем. Он относился к ней сухо, так же, как пустыня относилась к путникам, бывала благосклонной, оставаясь при этом сухой и безжизненной, а бывала беспощадной, обрушивая свирепые песчаные бури на всех, кого завидит в округе. Да, он иногда заступался, прикрывал, но не давал того, чего она по-настоящему хотела. Она любила Осириса, не его. Осирис ее не любил. Любил ли ее Сет? Возможно. Но отношения своего не показывал, разве что смотрел на нее с меньшей неприязнью, нежели на любых других богов. Он был богом войны и пустынь. Жестоким и вспыльчивым. Ей хотелось иного. Безрассудство и пьянящая ночь толкнули ее на подлый поступок, в котором она отдавала себе отчёт. И она о нем не жалела… До определенного момента? Приняв сестринский облик соблазнила Осириса и понесла дитя. Никто не знал об адюльтере. Возможно, и сам Осирис до сих пор не понял своей измены. Но дитя обременяло ее, как и совесть, опомнившаяся и нахлынувшая слишком поздно. «Сет будет в страшном гневе, когда узнает…»— она не думала, она знала. Сейчас, до рассвета, у нее есть время. И она старалась не потерять ни мгновения. Но свет проигрывать не желал, то и дело наступая ей на пятки и пытаясь догнать, а то и обогнать своего противника в этой странной игре. Она нежно любила всех детей и полюбила бы и своего сына, но совесть не давала ей этого сделать, как и опасения. Страх, как и уже упомянутое безрассудство, толкают на непоправимое. Поэтому Нефтида, оглянувшись снова, прижала к себе новорожденного, неся его на произвол судьбы. Она хотела остановиться, но рычание в траве и не отрывающие от нее взгляда крокодилы, медленно всплывающие из вод Великого Хапи, ясно дали понять, что делать здесь нечего. Она уже не бежала, а шла. Отойдя шагов на сорок, она, оглядевшись по сторонам, поправила ткань, в которую было закутано дитя. Младенец, с черной шакальей головой, чихнул, открыв зелёные глаза и туманно посмотрев на мать. Глаза Осириса, точь-в-точь его… Она вздохнула, торопливо покачав его, и убедившись, что он спит, наклонилась и положила его в камышовые заросли. — Ты не простишь меня, а мне нельзя и сметь об этом думать, — тихо заговорила она с ним. — Возможно, став старше ты поймёшь меня, но лучше тебе не знать этого. Мне жаль, Анубис, мне жаль… Пару минут она стояла неподвижно, смотря на него с сомнением. Это был ребенок от ее любимого, но какой ценой это далось? Ценой повисшего над братьями и сестрами разлада, который, пусть и случится позже, но случится. Таковы законы, таков мировой порядок. То, что сделано изменить нельзя. Чувства ее были противоречивы. Но она знала, что делает сейчас, как и то, что сделала тогда. Возможно, желание показать, желание доказать, что она тоже что-то значит, что она тоже может, что её нужно заметить, что она имеет право быть любимой, перевешивало любовь к брату на ее чашах весов. Даже если для этого ей пришлось принять лик своей всеми любимой сестры. Даже если для этого пришлось обмануть своего брата. Даже если для этого пришлось предать своего мужа… Нефтида исчезла в лучах рассвета, оставив новорожденного младенца с шакальей головой в зарослях камыша. Немыми свидетелями этого стали Геб и Нут, горе-родители всех четверых, земля и небо, Шу, воздух, разделявший их и Хапи, река Нил, возле чьих вод все и произошло. И никто никому не рассказал — все сами все узнали. Узнали и началось то, что должно было начаться. Мироздание лишь ждало удобного момента. Момент попался и его было не остановить.