Грешник. Маат.

Она, как судья, созданная мирозданием для этой роли, с прямой, как огненные стрелы Сехмет, осанкой и маской ледяного безразличия, присутствовала на каждом суде. И ни один грешник не оставался при ней безнаказанным. Ее перо — и то, извечный символ правды. Но здесь судья не она, пусть Чертог принадлежит ей и гость она здесь неизменный. Нет, судья здесь не она, а Усир, грозно восседающий на троне, положивший руку на гриву оскалившейся Аммат, под звуки тихих поскрипываний жёлтого папируса, на котором Джехути выводил ровные иероглифы, тихие шаги Инпу и напряжённое дыхание. Здесь много присутствующих. Боги, демоны… мертвецы. Мафдет разминает руки и резким точным рывком лишает смертного того, что расскажет о нем больше, чем он сам — его сердца, и передает Инпу, вытирая руки о лёгкую ткань одежд. Инпу, верный пёс и служитель, с сердцем смертного в руке, выпачканной кровью, подходит к сверкающим золотом весам, на чаше которых уже лежит перо. Человек… не человек, а мумия, жалкое его подобие. О, люди принесли ей слишком много боли. Слишком очернены их сердца грехом, сколько бы не доказывали они свою правоту и при жизни, и после — это все ложь, наглая ложь. Она перестала верить им с тех самых пор, когда Великий Ра, отец ее, ещё жил и правил на тех землях. Грехи их слишком неподъемны для нее, для истины во плоти, для живого порядка. Выносить их было нестерпимой пыткой. Сразу после мятежа и кровавой бойни Сехмет, Маат отправилась вслед за преданным слугами Владыкой, на небо, от людей, к богам. Но вскоре и боги во лжи повязли, не успел начать Геб свое правление. Уподобились смертным, сами себе породив страдания. И истина ушла. Туда, где место лишь невинным, лишь чистым, лишь достойным. Ушла, окончательно охладев ко всем, кто хоть раз переступил тонкую грань между злом и добродетелью, хаосом и порядком, и сочувствия к ним более не испытывает. В свой Чертог, в Дуат, куда войти могли лишь праведные, а иные — сгинуть в пасти чудовища, не знающего жалости. Ибо слишком многое оборвалось в ней тогда, во время первого предательства и последнего, ибо разочарование слишком ее изменило и нет больше в истине той белоснежной невинности, есть жестокость, справедливость и законы, писанные кровью многих поколений. Инпу опустил сердце на чашу, пока смертный отрицал свои деяния. — Я не возгордился… Я не крал подношений божьих… Я не крал подношений мертвых и не сетовал и о них… Чаши весов заходили, качась, словно решая, как судьбу человека определить, медленно взвешивали все поступки. Но Маат знала и без них, ведь она сама и определяла, в какую сторону чаши склонятся. Определяла по голосу. По лику. По движениям. По взгляду, в коем — стоило лишь взглянуть — видела их. Тех, кого видеть не желала с самого начала. Тех, из-за кого установила законы. Тех, которые однажды могут погубить всех. Ее извечных врагов… Видела она в этих глазах бездонные воды Нуна, ужасающие первозданные воды… те, что когда-то создали жизнь, но после ее лишь отнимали. Это не назвать водами, это не воды Нила, что священны, нет, это — хаос, бесконечный, безжалостный хаос. Видела она в этих глазах Исфет, ту, что когда-то изгнала, ту что творила беспредел на земле, и на воде, и на небе. И творит это до сих пор, повинуя нечестивцами и беззаконием. Обман, ложь, все грехи, которые только возможны — вот кто они. Они бескрайний, не знающий сожалений и не принимающий мольб ужас, творящий неописуемое со всеми теми, кто пойдет по их пути. И в этом смысл правил, от этого должны уберечь они, но кто слушает ее, кто действительно сможет жить, хоть раз не уподобясь этим созданиям? А вот это уже не Маат решать. Смотрела она в эти глаза и ужасалась. Дыханье застыло в груди от этих кошмаров… кошмаров, ежечасно, ежедневно, ежемесячно являвшихся к ней в личинах смертных, а порой и богов. Порядок наяву, живая истина, та, которую можно увидеть, осязаемая, из плоти и крови божественной, с серебряными костями, с золотым ликом… Отчего же так страшно? Страшно… Нет, вовсе нет. Судьям нельзя бояться. Судьям чувства чужды и неведомы. Суд из чувств — не суд, и поддаваться им нельзя. Нужно забыть о них, спрятать. Далеко и надолго… Так, чтобы никто не добрался и не увидел. Чтобы она сама о них не ведала более. Изгнать, заставить исчезнуть, как когда-то заставила Исфет. Но ведь та не ушла навсегда. Порядок невозможен без противоположности. — Я чист! Я чист! Я чист! — крикнул человек, падая на колени. Инпу отошёл от весов на два шага. Чаши сравнялись… и одна опустилась вниз. Сердце перевесило. Джехути дописал последние иероглифы. — Нечестивец! — прогремел голос Усира так, что Небетхет, стоявшая позади его, вздрогнула. Мгновение спустя от смертного, павшего ниц пред судьей, осталось лишь воспоминание. Аммат довольно облизывалась, обнажая кровавые клыки, а одна из чаш весов пустовала. — Люди порой удивляют своим бесстрашием, — шепнул жене Джехути, не сводивший все время, как перестал писать, с нее пристального взгляда. — Грешники, — коротко ответила Маат. — грешники…