бордель

Феликс знает как себя вести. Знает, что надо улыбаться. Кланяться. Выгибаться и танцевать, если попросят. Быть послушным и ласковым. Смотреть большими глазами и говорить мягким, приятным голосом. И тогда, если повезёт, больно не будет. Всё может обойтись лёгкими прикосновениями и щедрыми чаевыми. Иногда грязные пальцы залезают в задницу, но это лучше, чем член. Или два. Феликс много натерпелся за время жизни в борделе – третий год уже пошёл. Хозяин говорит, что ещё жалеет его, потому что он слишком милый, но Феликс не то чтобы с этим согласен. Сожжённые волосы от бесконечного обесцвечивания, сухая кожа от каждодневных белил, впалый живот от недоедания. Это разве жалость? Феликс не показывал недовольства, потому что наказывать тут умели. Рассечь плетью до крови за то, что неправильно посмотрел – обычное дело. Но Феликса не трогали. Гладкая спина, изредка покрываемая гематомами, да порванная дырка – вот максимум, который разрешал с ним делать Хозяин. После наказаний он часто гладил мальчика по волосам и говорил, что Феликс – ангел, и с ним надо нежно. И тот искренне пытался это ценить, но временами плакал или пытался сбежать. Его не трогали, но заставляли смотреть на то, как из-за его проступков страдают другие. Это было больнее, потому что с Феликсом боялись дружить, и в конечном итоге он остался совсем один. Чтобы все чувства, все эмоции и трепетные желания доставались им – клиентам Жемчужного дома. У заведения была эстетика – белые мальчики в перламутровых бусинах. В зале – белые балетки, белые штаны, белое кимоно и под ним – жемчужная сеточка. В комнатах – пояс верности, ключ от которого предоставляется гостю, и жемчуга, подчёркивающие талию. Иногда гостям нравилось рвать эту сетку, и жемчужинам – слугам Жемчуного дома – приходилось их собирать и сшивать обратно. Если, конечно, не дослужишься до высшего чина, когда за тебя это делают другие. Феликс был где-то посередине. Ещё не может говорить «нет», но и собирать чужой жемчуг его больше не заставляют. И прислуживать за столом у солдат, отмечающих очередную победу, тоже. Но в этот раз позвали лично его; главарь, сидевший в центре п-образной лавки – важный деятель империи. Королевства. Феликс не разбирался, и никто не давал ему никакого шанса понять политику этого мира. Для него должен был существовать только Жемчужный дом и милость его гостей. Но не понять то, что перед тобой кто-то важный, когда сам Хозяин просит хорошо себя вести, довольно сложно. Феликс умный мальчик и давно принял правила, поэтому пытается выжать из себя максимум обаяния: – Что желают уважаемые господа? – он кланяется. Глаза опущены, руки за спиной, спина на сорок пять градусов. Мягкий, бархатистый голос. Феликсу кажется, что чем ниже он звучит, тем выше вероятность, что его не тронут. – Принеси нам пива, закуски и что-нибудь мясное, – Феликс не поднимает взгляд. Чужой голос на вкус как деревянный прут. Жёсткий, властный, но пока что великодушный. Как будто сражение завершилось победой, и теперь ему хочется просто расслабиться в приятной компании. – Как скажете, – Феликс кланяется ещё ниже и уходит. Двенадцать стаканов пива на одном подносе, закуски на другом. Он справится. Даже представление может устроить – покрутиться и выгнуться, лавируя между другими жемчужинами. Солдатам понравились, приветствовали его, улюлюкая. Стол они выбрали неудачный – он был большим и примыкал к угловой стене. Обычно его использовали, чтобы отсчитывать прибыль – жемчужины не могли подобраться сбоку и что-нибудь украсть. И сейчас Феликс не мог поставить пиво каждому лично; он дотягивался максимум до второго человека, а их сидело по четыре с каждой стороны лавки. И главарь, решивший поиздеваться, сидел на противоположном от Феликса конце: – Принеси мне пинту, мальчик, – Феликс не поднимал взгляда, но чувствовал плотоядные ухмылки парней. Кто-то шлёпнул его по заднице. Пробираться по чужим ногам? Феликса передёрнуло от перспективы: от солдат воняло потом, а он так и не смог к этому привыкнуть. И лапать его будут. Мерзко. – Слушаюсь, – Феликс поклонился, снял балетки, поставил носок на лавку, оттолкнулся и забрался на стол. Судя по тому, что над ним никто не засмеялся, вышло довольно красиво. В жемчужном доме ценилась чистота, поэтому Феликс не оставлял отпечатков на столе. Кто-то захотел его коснуться, но Феликс увернулся. С трудом подавил гримасу отвращения и поставил перед главарём пиво. Тот схватил его за ногу и потянул на себя: – Смелая конфетка, – в голосе прозвучал смешок. Феликс смог бы устоять, но понял, что если окажет сопротивление – его попросту отымеют. Хватка была властной и сильной. Феликс упал на главаря, заехав острым коленом ему в бедро и обхватив руками его шею. – Ах, я такой неуклюжий, – получилось в меру жеманно. Феликс даже на секундочку загордился: пиво осталось нетронутым, а судя по отрывистом выдоху, удар вышел крепким. Может, ещё обойдётся, – простите. – Ничего, – его слегка приподняли и усадили поудобнее. На пах, поближе. Но не отстранили. – Откуда ты? – Из Лионесса, – Феликс уткнулся носом в шею главаря. Может, у того есть ребёнок, и его всё-таки пожалеют? – Меня привезли сюда два года назад. Из побеждённой столицы. – Лихая была война, – на его спину легла тяжёлая рука. Феликс промолчал. Всё это, взрослое, скучное, коснулась его только в последний день, и Феликс не хотел вспоминать. Лучше дышать – от главаря почему-то приятно пахло. Лесные травы. Похоже на летний дом. Феликс хочет отключить в себе всё, кроме обоняния, и представить, что он в лесу. Он скучает по солнцу, деревьям. По открытому пространству. Жемчужного дома всегда мало. За всё время своей неволи Феликс успел изучить его вдоль и поперёк. И даже внутренний дворик не спасал от ощущения того, что он в клетке. Феликс вздохнул ещё раз и почувствовал резкую, колющую боль в сердце – резко захотелось домой. Мальчик невольно всхлипнул. – Я похож на того, кого можно разжалобить? – тон изменился. Стал злым. Твёрдая рука взяла его за подбородок и повернула голову. Феликс изо всех сил смотрел вниз, потому что помнил, как сильно такие господа ненавидят его глаза – отражение чистого небо и ангельской невинности. – Нет, – вторая рука главаря всё-таки заползла в штаны, и голос Феликса дрогнул, – простите. – Знаешь, – ладонь грубо сжала ягодицу, впиваясь ногтями в плоть. – Я могу посчитать твоё поведение оскорбительным. – Простите, – Феликс зажмурился и замер. Почувствовал, как большой палец касается его рта, и слегка приоткрыл его. Минет под столом лучше проникновения, которое легко перерастёт в оргию. – Отработаешь, – главарь провёл большим пальцем по языку Феликса, набрал слюну и провёл им по щеке мальчика, смывая белила. – Какая прелесть. Обычно веснушки Феликса воспринимались по-другому. С отвращением. А тут нечто похожее на восхищение в голосе. Феликс растерялся и прижался к груди главаря. Слегка поёрзал на его паху, развеивая обстановку. – Я хорошо сосу, – это было враньё, но член в горле он выдерживал лучше, чем в заднице. – Даже не сомневаюсь, – его приподняли и легко стянули штаны. Хорошо, что не разорвали. – Пожалуйста? – Феликс попытался соскользнуть на пол. Главарь был шире его в плечах раза в два, а смазки все в комнатах. Быть порванным не хотелось. Феликс помнил, что это больно. Но вырываться и кричать значило точно наткнуться на насилие. Воины такое любят. Ему в лицо рассмеялись. Феликс не хотел видеть член, который главарь уже вытащил, и поэтому сфокусировал взгляд на орденах. Красивые, блестят. Если не знать, сколько смертей за ними стоит, то можно восхититься. – Так хочешь мне отсосать? – Феликса коснулось что-то холодное и скользкое, и через секунду он почувствовал в себе два пальца. Растягивали его грубо и быстро, но дурацкое тело расслабилось, и Феликс не смог сдержать стон. – Ну вот, тебе и это понравится. – Конечно, – Феликс послушно простонал ещё раз. Пальцы легко нашли точку внутри, нажатие на которую не давало ему сойти с ума всё это время. Видимо, этот убийца любит, когда его жертвам приятно. Надо этим пользоваться. Феликс отметил, что подчинённые молчат, хотя обычно приходится отключатся, чтобы не слышать пошлых шуток. – Поднимешь свои прекрасные глазки? – только не это. Они постоянно срываются, когда видят его взгляд. Феликс помотал головой и не заметил, как произнёс вслух: – Можно ещё пять секундочек? Главарь его не торопил. Чан пришёл сюда расслабленно праздновать освобождение города, а не указывать мальчишкам их место. Поэтому он благодушно дал ему эти пять секунд, которые превратились в добрые пять минут стонов и выгибаний. Красивый мальчик: жемчуг ему идёт. И волнистые волосы цвета красного золота тоже. Чуть-чуть прикрывали шейку. Дерзкий, конечно, даже интересно, что два года в лучшем борделе города его не сломали. Но тактильный и чувственный: на пальцы насаживается и позволяет себе ловить наслаждение. Интересный. Чан облизнулся и прошептал на ушко мальчику: – Время вышло, – жёсткий, сильный укус в шею. Мальчишка распахнул глаза, и Чан увидел в них ангельскую синеву. И стержень. Который резко, сильно захотелось сломать. Ярость нахлынула так внезапно, что генерал, прошедший не одно сражение, едва смог удержаться от того, чтобы не задушить мальчишку. Или не закинуть его на стол. В голове промелькнула примерно сотня вариантов, как можно его наказать. Проучить. Покорить. Уничтожить. Быстрый, яркий поток сознания. Чан укусил сильнее: точно останется гематома. Ярость никуда не прошла. Чан опустил руку и приподнял мальчишку. Жемчужины неудобно впились в ладонь, и это неприятное ощущение слегка охладило. Сместило акценты: теперь хочется уничтожить не мальчишку, а разорвать эту сетку к чертям. Прикоснуться к коже. Сжать. Схватить. Завладеть. Чан резко, с силой насадил мальчика на себя. Тот вскрикнул и выгнулся, и главный генерал Империи почувствовал, как ярость постепенно спадает. – Воу, – выдох. – В тебе ангельская кровь, что ли? Чан закрыл глаза, позволил себе почувствовать, как ярость сменяется удовольствием, и осторожно приподнял жемчужину. Крови не было, но той явно было больно, и будь на то воля мальчишки, он бы от него сбежал. Феликс ожидал чего-то подобного. Они _всегда_, стоит ему поднять взгляд, взрываются. И если до этого могли быть настроены благожелательно, то после того, как Феликс смотрит на них – крючок спускается, и становится больно. Резко. Глубоко. Феликс почти привык. Раньше его часто разрывали, и каждый раз это ощущалось так, будто он – воздушный шарик, лопнутый о случайную иглу. Громко, резко, остро. Со временем Феликс научился разминаться, и из тонкого, натянутого шара превратился в пластилин. И теперь он прогибался под ним. Не так громко и остро, но тяжело и страшно. Как будто ещё чуть-чуть, и боль вернётся. А Феликс этого не хотел. У главаря большой – мальчик почувствовал, как натянулись бусины на его животе. Смотреть на это ему не нравилось. Натянутый живот – это неправильно. А лицо у этого господина было красивым: видно, что аристократ, повидавший жизнь. Может быть, участвовал и в том, последнем сражении за Лионесс. Правда, не на той стороне. Феликс усмехнулся и прослушал вопрос. – Простите? – голос хриплый. Мальчишке явно больно. Чан попробовал снять его с себя, но снова почувствовал, как ярость выкручивают на максимум. Не хотелось бы здесь всё разносить. Чёрт. Нарваться потомку демона на ангела в благодушном настроении – он, конечно, тот ещё везунчик. – Кто твои мама с папой? – Чан глубоко дышал. Он медленно приподнимал мальчишку и быстро, резко опускал, давя осколки ярости, которые бы всех тут убили, выпусти их Чан наружу. – Н-не знаю, – Феликс рос в дворцовом приюте. Вопрос окунул его в детство, и он всхлипнул. Ещё и эти перемешанные движения: медленно вверх и быстро вниз. Мешали сосредоточиться и привыкнуть. Так было острее. Чан поплыл. Слезящиеся глаза ангела в его руках и рой острых кинжалов, летающих под его кожей. Пару минут мальчишка выдержит, а потом можно и поговорить. Жестко, резко, глубоко, быстро. Неистово и неудержимо. Чан помнил, что самое сладкое чувство – это эйфория от победы. Но с этим мальчиком он передумал. Самое сладкое чувство – это оргазм в ангела. Ощущения такие, будто он – Бог, подчинивший себе весь мир. Мальчишка дрожал в его объятиях, а Чан тяжело дышал и думал о том, что это было. Слишком внезапно содранный контроль. Как будто кто-то сорвал дверь в его ярость с петель. Резким толчком голубых глаз. Он посмотрел на его лицо – красивое, но глаза прячет, хотя всё уже закончилось. Он снял с себя мальчонку и, не дав вырваться, притянул к себе. Глубоко вдохнул, выдохнул и, улыбнувшись, спросил: – Пиво будешь? Феликс отказался. Чан кивнул и выпил кружку сам. Залпом. Жестом позвал другую жемчужину – тоже мальчика – немногим старше той, что норовила выползти из его объятий и укрыться где-то под столом. – А что будешь? – Чан усадил его поближе. Чтоб не сбежал. Стоило разобраться и воспроизвести это дома. На кровати. И без этой роскоши на его теле – колет пальцы. Вдруг получится ещё лучше? – А? – Феликс удивился. Обычно его отпускали после проникновения, хотя этот вроде был слишком быстрым – солдаты этого странного главаря не успели налюбоваться и теперь смотрели на него с ненавистью и жадностью. – Принеси ему что-нибудь неалкогольное и лёгкое, – Чан махнул рукой и уставился на мальчишку. Ярости он больше не вызывал. Чан поднял его за подбородок и заглянул в глаза: всё ещё слезятся, но уже не такие голубые. Не ослепляют. Он усмехнулся и провёл пальцем по скуле, размазывая влагу. – Веснушки у тебя всё-таки очаровательные. Феликс недоумённо нахмурился. Это было странно. Особенно то, что его накормили и не дали солдатам доиграться. И это странное «очаровательные веснушки». Это он про точки на лице, что ли, ничем не выводимые? Как же они могут быть очаровательными? Буквально все и везде твердили, что они его портят. Пытались жечь, колоть, срезать, но те всё равно упорно вырастали, и Феликс счёл это своим проклятием. А тут вдруг «очаровательные». Мальчик зацепился за этот странный комментарий о своей внешности и не заметил, как солдаты начали расходиться, а его подняли на руки. Понял только тогда, когда в нос ударил запах леса. Резко захотелось закрыть глаза и расслабиться. Что Феликс и сделал, всё равно дальнейшие процедуры скучны и знакомы: сейчас его поднимут наверх, сорвут сетку, которая главарю явно не нравится, и будут трахать до изнеможения. Хорошо, если Хозяин проследит, чтобы не было крови, но скорее всего этому генералу можно будет его и подпортить. А потом отрабатывать за траты на целителя… Феликсу не хотелось об этом думать, и он уснул.