особняк

Феликс проснулся один. В тишине. Обычно в Жемчужном доме всегда играла музыка. Имитация лёгкого морского бриза струнами арфы или пианино. А сейчас – тишина. Феликс испугался. Этот главарь – любитель депривации ощущений? Он осторожно напряг руки – вроде не связаны. Открыл глаза. Было темно, но очертания комнаты прослеживались. Было как-то… неправильно. У каждой жемчужины была своя комната, и конкретно эта – точно не его. Главарю нужны две? Но где тогда второй? И почему он в постели? Под одеялом? Феликс подумал, что логичнее было бы, лежи он на. А так – непонятно. Он аккуратно распахнул его и почувствовал, что чего-то не хватает. Нет привычной колкости и в целом тело ощущается… более свободно, что ли. Это было неправильно. Феликс осторожно выбрался из кровати. Звуки он слышал и вроде бы был цел. Ничего не болело. Но где он тогда? Феликс встал и перекатился на пятках. Кто-то его переодел, потому что бельё на нём было мужским. И рядом не было видно одежды. Тумбочка, стол, шкаф, зашторенное окно. Феликс подумал, что надо бы лечь обратно и дождаться Главаря. Он лёг, но закрывать глаза было страшно. Да и на тумбе была какая-то бумага. Вдруг там инструкции? Феликс сел, провёл ладонью по одеялу – хорошее, пуховое, чистое – и перевёл взгляд на листок. Там точно были какие-то буквы. Но так темно. Феликс опустил ноги на пол – холод щекотал ступни и позволял сосредоточиться. Сфокусироваться. Перестать бояться и взять эту чёртову бумагу в руки – если бы его хотели убить, уже бы убили. Или отравили. Терять ему всё равно было нечего. Первые строки были зачёркнуты, а потом, на его родном языке, кольнувшим острой иглой куда-то под сердце, было написано жёстким, угловатым почерком:

Я тебя выкупил. К утру приедет Хьонджин. Спустись к нему. Я буду вечером.

Бан Кристофер Чан.

Лаконично. Феликс кивнул. Интересно, утро уже наступило? Стоит ли ему отодвигать шторы? Можно ли? Феликс решил не рисковать. Если утро ещё не наступило, он просто поизучает дом. Может, найдётся кухня, и Феликс сделает что-нибудь, что задобрит, видимо, сослуживца Чана. Было нервно. Что значит выкупил? Что он теперь будет делать? Вопросы давили на Феликса тяжёлым гранитным камнем. От этого болела голова и хотелось спрятаться под кроватью. Феликс потёр виски. Вряд ли его погладят по головке за то, что тот не следует приказам. А значит, надо спускаться. Это не страшно, надо просто представить, что Хьонджин – клиент. Обворожительные улыбки, может, всё обойдётся. С Чаном, конечно, не обошлось, но сейчас последствия не ощущались. А значит, шанс был. Феликс кивнул сам себе, сжал одеяло в кулак и, когда холод от прикосновения к ткани перестал ощущаться, встал. В Жемчужном доме пол был деревянный. Здесь – каменный. Феликс чувствовал разницу: твёрже, холоднее, но зато двигаться можно бесшумно. Ничего не скрипит. Он старался быть как можно более аккуратным и незаметным. Спрятаться. Стать тенью. Казалось, что если его не заметят, то и не тронут. За комнатой был длинный коридор. А ещё по ногам дул сквозняк. Да и в целом было прохладно и довольно темно. Феликс решил, что найдёт лестницу там, откуда дует ветер, но обнаружил поворот и открытое, зашторенное окно. Было видно, что уже не ночь, но точнее Феликс сказать не мог. Ещё один коридор и, наконец, обнаружилась лестница. Феликс спустился. На втором пролёте показался большой, нет, огромный зал. Посередине сидел какой-то человек с длинными тёмными волосами. Чуть выше плеч. Он держал в руках кисточку и смотрел на мольберт. Феликс не видел, что на нём, но отчётливо почувствовал запах красок. Что здесь делает художник? Чан хочет нарисовать его портрет? Чтобы продавать приятелям? Феликс нахмурился. Резко почудилось, будто он снова маленький мальчик, которому никто не давал выбора. Начинать всё сначала? Феликс сжал ладонь в кулак и закрыл глаза. Холод под стопами, ногти в ладони. Раз менестрель, два менестрель. Выдохнуть и вернуться сюда. Думать о хорошем. Или хотя бы не сразу о плохом. Феликс спустился и тихо встал около лестницы. Зал был просто огромным и очень светлым. Но пустым. Единственный стул, на котором сидит знакомый Чана, да мольберт с его картиной. И всё. Никаких украшений, только мраморные колонны, окна от пола до потолка да деревянный паркет. Феликс не смел на него ступать. Художник – судя по тому, как он самозабвенно предаётся делу, это всё-таки профессионал – был занят работой и не обратил на Феликса никакого внимания. Тот не знал, можно ли мешать ему или садиться, поэтому просто стоял, стиснув правой рукой локоть левой. Он чувствовал, как нервные шарики накатываются на него жемчужной волной. Но пока что не погребают, а так, напоминают о своём существовании. Феликс прокручивал в голове диалог и возможные сценарии, но к вопросу Хьонджина оказался не готов: – Ох, господи! И давно ты там стоишь? Тебе не холодно? – художник обернулся на него, всплеснул руками, встал, заозирался и побежал к нему. А Феликс чётко знал, что аристократы не бегают. И как к нему обращаться? – Господин Бан приказал спуститься к вам, – Феликс беспомощно стиснул локоть и поклонился. Этот Хьонджин подбежал к нему и потрогал ладонью плечо, а затем лоб. – Ты весь ледяной! Боже, там же в шкафу одежда была, я сам выбирал, почему не оделся? И тапочки были прям рядом с кроватью! – Хьонджин заметался по залу. – Сейчас, где-то тут были, – он зашёл под лестницу, и Феликс перестал его видеть. Он всё ещё не знал, можно ли ему ступать на пол. Мрамор и дерево казались своеобразной границей. Он загадочно на неё смотрел: очень ровная грань. – Вот, возьми, – на него накинули какую-то накидку и протянули меховые тапки. – Они мягкие, не бойся. – Можно? – Феликс опустил взгляд. Розовый какой-то мех. Пушистый. Интересно, с кого? – Нужно, ну, – Хьонджин поторопил его, потянув на себя. Феликс послушно вступил в это розовое чудовище. Стопам резко стало тепло, а его самого перебросило в первые дни: когда после ледяной ванны Хан укутывал его в махровое полотенце, уделяя особое внимание ногам, потому что холодные ноги обеспечивают больное горло. Феликс с трудом сдержал слёзы, настолько выбивающей стала картинка тогда ещё улыбающегося Хана. – Меня Хёнджин зовут, а тебя? – этот художник зачем-то тёр ему плечи. – Феликс, – он мало что понимал. Хотелось плакать и спрятаться. Интересно, каким Чан хочет видеть его портрет? – Очень приятно, – голос был мягким и ласковым. – Ты голодный? – Нет, – Феликс помотал головой. Опыт подсказывал ему, что лучше быть слегка голодным. – То есть прошёл мимо кухни? – Феликс услышал улыбку в голосе, но почувствовал осуждение. Он спрятался, опустил голову ещё ниже и помотал головой. – Пойдём, я тебя провожу. А, – Хёнджин перешёл на родной для Феликса язык, – ты наверное не понимаешь. Я спросил, голодный ли ты. – Я понимаю ваш язык, – Феликс нахмурился. Он не позволит себя разрушить. Пока он ещё может бороться. – Тебя обижает? Мне не помешает практика устной речи, – Хёнджин смотрел на него во все глаза, и это чувствовалось, но Феликс привык. – Как хотите, господин Хьонджин, – Феликс только сейчас осознал, что всё ещё держится за локоть. Закрытая поза. Чёрт. Он отпустил его и спрятал руки за спину. – Я Хёнджин, – его поправили, – мягче. И можно на ты, без всяких господинов. – Как скаже… хорошо, Хёнджин, – Феликс кивнул. Кто он по иерархии? Тоже собственность Чана? У него может появиться друг? Или… история повторится? Феликс закусил губу: комок слёз ударил его набатом. – Пойдём, я тебя покормлю, – его взяли за руку и улыбнулись. Феликс это не увидел, но услышал. Послушно пошёл следом. Не запоминал, куда шли, и смотрел в пол: тот в каждом коридоре был разный. Где-то деревянный: паркет складывался в причудливые узоры, где-то из красного камня, где-то из чёрного. Феликс ощущал, что этот дом большой, но не понимал, насколько, потому что всё ещё боялся поднять глаза. Кусать губу изнутри и сжимать свободную руку в кулак, оставляя на себе лунки, проще, чем думать и запоминать. Всё равно ничего не изменить. Хёнджин шёл молча и искренне надеялся, что Феликс сам его о чём-нибудь спросит, но мальчик выглядел таким несчастным и забитым, что было понятно – сам он на контакт не пойдёт. – Может, расскажешь о себе? – Хёнджин старался мягко. Он усадил его на стул, а сам принялся исследовать шкафчики: где там у Чана еда? Феликс повёл плечами и поднял колени к груди. Обнял их, уткнувшись носом и опустив голову. Рассказывать о себе не хотелось. Говорить правду было больно, а врать человеку, с которым ему ещё жить, было чревато. Поэтому Феликс молчал. – Какой твой любимый цвет? – Хёнджин никак не показал то, что молчание Феликса его обидело. Не белый. – Голубой, – Феликс зажмурился и закусил губу. Это было дерзко. – А я все цвета люблю, – в голосе художника слышалась улыбка. – Поэтому и начал рисовать: хотелось окружить себя красками. – И белый тоже? – Феликс слегка наклонил голову. Туда, где слышался Хёнджин, но глаз не открывал. – Ну, я постоянно хочу его закрасить чем-то, – Хёнджин пожал плечами. На самом деле белый он тоже любил, но вряд ли Феликс испытывает к нему светлые чувства. – Когда ты в последний раз ел? – Вчера, – Феликс услышал то, что Хёнджин поставил воду кипятиться. – А что ел? – всегда надо уточнять. – Чай, – Феликс легонько пожал плечами и слегка приоткрыл глаза. Хёнджин был где-то за спиной. Кухня была большой и светлой. – Я сварю тебе кашу, а пока, – перед Феликсом появилась чашка. Из тонкого голубого фарфора. От неё поднимался пар, а напиток внутри был цвета чая, – выпей. – Спасибо, – Феликс осторожно взял чашку в руки. Пахло вкусно. Какие-то сладкие травы. – Молока у него, конечно, нет, но и на воде выйдет не плохо, – Хёнджин как будто оправдывался. – Это необязательно, – Феликс отпил. Горячо, но он любил пить чуть ли не кипяток. Так было вкуснее. – Обязательно, – Хёнджин окинул мальчика взглядом. – Ты слишком худой. – Господин Бан такое не любит? – Феликс нахмурился. Он не понимал. Хёнджин тоже выглядел худым. Он скосил на него взгляд: ну да, повыше Феликса, но тоже плоский и тонкий. – Пф-ф, – Хёнджин закатил глаза, – он так-то скорее по женщинам. – А, – Феликс смутился. Девушек в Жемчужном доме не было. Третий глоток немного поднял ему настроение. – Не волнуйся, Чан не любит насилие вне войны, – Хёнджин потрепал мальчика по волосам, а тот от неожиданного прикосновения и абсурдности этой фразы выронил чашку. Он попытался её поймать, но фарфор был слишком лёгким – он выскользнул из рук, и чашка полетела на пол. Феликсу показалось, что она вскрикнула, когда соприкоснулась с камнем, и только после этого разлетелась на тысячу осколков. – Простите, – Феликс попытался встать, чтобы убрать, но Хёнджин удержал его на месте. – Сиди на месте, поранишься ещё, – тон Хёнджина не изменился. Всё такой же мягкий и ласковый. Его даже погладили по волосам. – Это просто чашка. Ничего страшного. Ага. Чашка из голубого фарфора. Она стоила больше, чем ночь с Феликсом в Жемчужном доме. – Простите, пожалуйста, – было страшно представить, что с ним сделает Чан. – Феликс, успокойся, – Хёнджин приобнял его со спины и слегка поцеловал в макушку. – Ничего страшного не произошло. Я сейчас налью тебе ещё чая. – Простите, – из груди вырвался жалобный стон. Если бы на Феликса наорали, он бы не расплакался. Но то, что его пытаются успокоить, а не наказать – выбивало из равновесия. – Всё хорошо, – Хёнджин гладил его по волосам, а когда мальчик всё-таки расслабился, обошёл стул и уткнул его себе куда-то в живот. Гладил. – Феликс, ну правда, всё в порядке. Чего ты плачешь? Феликс попробовал прижаться. Плакал он скорее от неизвестности, да и чашку было жалко – красивая была. И себя. Чуть-чуть. Хёнджин гладил его по волосам и говорил, что у Чана таких чашек ещё примерно три, но если он попросит, то ему лично на заказ сделают ещё тридцать. Бесплатно. Это же Чан. И не будет он ругаться, он даже не заметит. Он и в доме-то в этом бывает раз в год. Вот Хёнджина просит за ним присматривать. Феликс почти не слушал: Хёнджин говорил с большим акцентом, путал части речи и некоторые слова. Да и слышать свой родной язык было больно, поэтому он просто прижимался и ловил ласку от прикосновений. Надо брать, пока дают. – Всё? – слёзы кончились довольно быстро. Поставленная кипятиться вода успела закружиться вихрем опасных пузырьков, но не испариться. – Простите, – Феликс кивнул. – Я сам всё уберу, – он снова попытался встать. – Тш-ш, – Хёнджин мягко надавил ему на плечи, заставляя сидеть на месте. – У тебя тапочки тонкие, осколок может прорезать, да и, – Хёнджин нахмурился, – ты не обжёгся? На бедре кожа красная. – Всё нормально, – немного щипало, но бывало и хуже. – Ага, – Хёнджин кивнул, отвернулся, достал лёд и протянул его Феликсу. – Прижми, будет полегче. Выберемся из кухни, я найду тебе мазь. – Не стоит, спасибо, – Феликс благодарно кивнул и взял лёд. Он не любил холод, но от прикосновения льда к месту ожога, неприятное жжение куда-то ушло. Перекинулось в ладонь. Хёнджин это заметил и дал Феликсу полотенце. Надо быть с ним повнимательнее. – Спасибо, – Феликс тихо пискнул. О нём заботились. В глазах снова собрались слёзы. Это было... он уже забыл, каково это. Хёнджин кивнул. Он чувствовал, что если сейчас задаст вопрос, то Феликс ответит, но решил подождать. А то знает он этих закрытых мальчиков: сначала откроются, а потом будут себя за это винить и ждать подвоха. Поэтому он ничего не спрашивал: молча убрал осколки, вымыл пол и вернулся к плите. – Какую кашу ты любишь? – на выбор была овсяная и рисовая, но на будущее можно прикупить что-то ещё. – Хозяин разрешал только рисовую, – Феликс пожал плечами. Он не хотел вспоминать, что было до Жемчужного дома. Ну да. Рисовая дешевле. Хёнджин вздохнул и начал варить овсяную. Разговор не клеился. Хёнджин не знал, какие темы безопасны, а Феликс боялся открывать рот. – Вот, держи, – Хёнджин положил перед ним тарелку каши. – Съешь хотя бы пять ложек. – Спасибо, – Феликс кивнул и попробовал. – Очень вкусно. Хёнджин бы такую гадость сейчас просто физически не съел. Овсянка, без сахара, на воде. Буэ. Но Феликс, хоть и ел медленно, съел всё, а в конце даже улыбнулся. Бедный мальчик. – У тебя есть какие-то вопросы? – чем заняться до прихода Чана Хёнджин не знал. Надо бы аккуратно выпросить разрешение на то, чтобы порисовать его, но сейчас Феликс явно этого не хотел. – Да, – Феликс аккуратно кивнул, – кто вы... ты для Чана? Что я буду должен делать? – Оу, – Хёнджин думал, что Чан успел побыть героем для ребёнка, – я художник, присматриваю за его домом, пока тот в отъезде. Тут открытые пространства, много света и тепло. А что касается тебя... – Хёнджин замолчал, потому что Чан любил быть героем, а он не знал, как правильно его подать. В общем-то и ему он просто сказал: "Я купил мальчонку из Лионесса, у него потрясающие глаза, порисуй его. Два года жил в Жемчужном доме, представляешь?". Феликс это молчание воспринял по-своему. Значит, он тут что-то вроде новой и, кажется, единственной игрушки. Для Хёнджина тоже? Его сначала успокоят, накормят и, когда Феликс расслабится, сломают? Такой план? Стало больно и грустно. Почему нельзя сразу? Он отложил лёд и обнял себя руками. – Можно попросить Вас провести экскурсию по дому? – Феликс даже на Хёнджина посмотрел. Глаза у того были красивые. И сам он – тоже. Идеальные черты лица. И причёска ему очень шла – тёмные волосы очень красиво обрамляли лицо. – Я же просил на ты, – Хёнджин смущённо улыбнулся, но кивнул. Протянул ему руку. – Хорошо, пойдём, покажу тебе дом. Он действительно оказался огромным. У Феликса захватывало дух от огромных и абсолютно пустых пространств. Три зала, огромный бассейн в подвале, внутренний дворик, где можно было проводить скачки на колесницах, и миллион пустых комнат. В каждой шёлковые обои, камин. В некоторых стояли кровати и столы. В некоторых было пусто. И при всём этом в доме было тепло. Феликс подумал, что это магия. Но не мог не отметить, что ему нравится. Белый цвет мелькал редко и то с вкраплениями чёрного – Чану явно нравился мрамор и военная эстетика минимализма. Резко захотелось на улицу. Или хотя бы погулять по внутреннему двору, а то Хёнджин показал его из окна очередной комнаты. – Хёнджин, – Феликс аккуратно дёрнул его за рукав. Пятая, кажется, комната с видом на внутренний двор. – А можно туда? Хёнджин обернулся и посмотрел, куда указывает мальчишка. В таком виде точно нет, он же простудится. Одежда, которая есть у Чана, будет мальчишке большой. Укутать его, что ли, в шубу. – Нельзя?.. – Феликс тихо пискнул и закусил губу. В глазах появились слёзы. – Я просто думаю, во что тебя одеть, там так-то холодно, – Хёнджин успокаивающе сжал его ладонь. – Пойдём, поищем шубу. Феликс хотел попросить, чтобы его пустили ненадолго, он не успеет замёрзнуть, но Хёнджин повёл его вниз. Заглянул в какую-то комнату, открыл шкаф и бросил Феликсу одежду. Та оказалась слишком большой: штаны спадали, а в рубашку можно было укутаться. – Рубашку оставь, – Хёнджин вздохнул. Хоть плечи закрыты будут. В пушистых тапочках и рубашке этот ребёнок смотрелся мило. Ещё бы убрать испуг с лица, и был бы лапочкой. – Слушаюсь, – Феликс сказал это чисто автоматически, но Хёнджин поморщился. – Извините. – На ты, Феликс, – он взвыл. – Я так плохо говорю на твоём языке? – он перешёл на свой родной. – Извинит... извини, – Феликс помотал головой. – Ладно, пошли, – Хёнджин явно расстроился. Феликс закусил щёку изнутри: он не хотел. Смысл Хёнджину вообще тренировать язык выкошенного народа? Шуб у Чана не было, сплошь армейские мундиры. Одеть Феликса было буквально не во что. – Прогулку пока отложим, – Хёнджин нахмурился, а Феликс сжался. – Не расстраивайся, Чан вернётся, я ему скажу про одежду. Хочешь, ванну пока покажу? Феликс кивнул. Ванна это то, что точно понадобится. Да и подготовится к приходу Чана не помешало бы. У него был большой – Феликс помнил и слегка поёжился. Хёнджину хотелось возвести глаза к небесам и попросить Феликса перестать его бояться, но он понимал, что так сделает хуже. Он взял мальчика за руку и повёл вниз – ванна находилась рядом с бассейном. – Смотри, – Хёнджин показал Феликсу, как включать машины. – Вода нагревается и подаётся в трубы. Можно регулировать температуру. – Вау, – Феликс видел такое впервые. В Жемчужном доме горячий душ был только для гостей. Зато льда для жемчужин не жалели – так кожа оставалась гладкой и упругой. – Набрать тебе ванну? – Хёнджин сомневался, но обычно горячая вода действовала на всех успокаивающе. – Я могу выйти. – Можно целую ванну? – что за роскошь? – Можно, – Хёнджин кивнул и включил воду. Задумчиво окинул Феликса взглядом и увидел, что тот буквально съежился. – Я, пожалуй, выйду. Буду в зале. Это наверх отсюда и направо. Только укутай голову полотенцем, не хватало, чтобы ты простудился. – Спасибо, – Феликс благодарно кивнул, дождался, пока Хёнджин покинет зал, и только после этого стянул с себя рубашку. Горячая вода ощущалась плавленным золотом, но Феликсу было хорошо. Он закрыл глаза и нырнул. Блаженство.