Бледно-каштановый

С психиатрическими клиниками Николас раньше не сталкивался. Лично — нет, хотя иногда пересекался с друзьями друзей, которые между делом упоминали о своём опыте. Рассказы разнились достаточно, чтобы он так и не смог сформировать конкретное представление об этом загадочном месте. Больше всего он склонялся к тому, что там, как в фильмах ужасов: люди без личностей, а только с диагнозами, которые ходят кругами, пускают слюни, кричат, их скручивают санитары, ставят уколы, а в подвалах проводят тайные, бесчеловечные эксперименты. И там, конечно же, водятся призраки печально погибших от этих экспериментов пациентов. Или убитых врачей. К счастью, на деле всё оказалось намного солнечней. Когда ему предложили пару раз в неделю приходить в больницу «Маяк» для проведения чего-то наподобие арт-терапии, он согласился. Больница находилась в соседнем городе, ехать всего полчаса, по отзывам она казалась крайне приятным местом с красивым парком. Плюс, это интересный опыт. Так он и оказался здесь. Инструктаж от персонала, зелёный бейджик на шее, большая комната со следами прошлых художеств. Здание было довольно старым, большим, новый ремонт был проведён только в основных комнатах и кабинетах, а эта… Эта имела свою изюминку и заряжала творческий потенциал. Николас с чистой улыбкой встречал приходящих пациентов. Разных полов, возрастов, внешностью, диагнозами и степенью сознания. Все они, тем не менее, были очень спокойными. Иногда одни прекращали приходить, других выписывали, но появлялись новые. За несколько встреч Николас успел проникнуться любовью к некоторым из них. Например, у него была взаимная любовь с Питти — у того был синдром Дауна и уровень развития десятилетнего ребёнка. И это был самый добрый и милый человек, которого встречал Николас. Он безумно любил рисовать и всегда первый бежал показывать Николасу свой законченный рисунок, источая вселенскую радость, когда Ник хвалил его. Сегодня люди собирались медленно, может, дело в дожде на улице: в такую погоду все мы немного медлительны. Николас отошёл к окну, когда от приветственной улыбки стали болеть щёки. С дерева, которое почти касалось ветками большого окна, капала вода. Здесь спокойно. И очень красиво. Даже животный крик откуда-то из конца коридора не нарушил это приятное чувство спокойствия, потому что его не стоит бояться. Никаких экспериментов в подвале, никаких злых гениев, пациенты не пытаются никому навредить, только себе, и то редко. Крик резко сменился смехом, а потом совсем затих. Николас закрыл глаза, повернулся обратно к своим ученикам и, прежде чем открыть глаза, подумал, как быстро он привык к тому, что обычных людей должно пугать. На месте Питти сидел другой человек. Самого Питти в поле зрения не наблюдалось. Застыв, Николас не сразу понял, что просто пялится на бедного парня, пока тот не поднял вопросительно брови. Ник сразу улыбнулся ему — новенький. Это хорошо. Интересно, почему он здесь, ведь выглядит довольно здоровым. Парень улыбнулся в ответ, тут же отвлекаясь на древний мольберт с пока пустым холстом, который подготовил Ник двадцатью минутами ранее. Осторожно обойдя всех, Николас подошёл к двери, где за подготовкой наблюдала медсестра. — Алекс, — Ник встал спиной к группе, закрыв ей обзор, — Питти придёт? Он обычно в числе первых. — А, Питер, — так редко кто-то произносил его имя полностью, что Ник хотел поправить её. — Нет, моя булочка, его забрали родственники. Мы научились бороться со вспышками гнева. Не переживай, он молодец, с ним всё будет в порядке. И она улыбнулась. Слышать такое было приятно и одновременно огорчающе, но больше первое. — А… Понятно. Хорошо. Если вдруг получится, передавайте от меня привет. — Обязательно. Она ещё раз улыбнулась, убирая за ухо выпавшую из хвоста рыжую кудряшку. Алекс была невероятной женщиной, в которой считалась строгость и забота. Хотя это можно сказать почти обо всех сотрудниках в этой больнице. Немного удручённый Николас вернулся в зал, где все уже заняли свои места. Среди знакомых лиц выделялся только парень на месте Питти. Жаль. — Рад всех видеть, — включая режим доброго наставника, сказал Николас, выйдя в центр. — Надеюсь, настроение у всех хорошее. Сегодня у нас будет полёт фантазии. Мы погрузимся в приятное, тёплое для вашей души место… Процесс рисования отвлекает, расслабляет, помогает выразить то, что не можешь словами, но можешь цветами. Так это работало в этих стенах. Здесь у всех всё получалось, никто не оценивал их работы ниже «великолепно», даже самые возбуждённые успокаивались. По рисункам был виден прогресс лечения или неожиданный регресс, Николас в этом слабо разбирался, врачи не обсуждали с ним состояния пациентов, но что-то он знал благодаря интернету. После небольшого инструктажа по заданию все начали открывать краски. Дешёвая гуашь, дешёвые кисти, которыми иногда пренебрегали, предпочитая использовать пальцы. На чём могла администрация экономила, но хотя бы холсты были вместо бумажек формата А4. Николас ещё какое-то время плавал между пациентами, отмечая какие-то изменения в них, продолжая спокойно описывать варианты будущих работ. Среди пациентов были тревожники, с биполярным расстройством, с крайней степенью ОКР, с посттравматическими расстройствами, с прогрессирующей болезнью Альцгеймера в сорок три года… Но с кисточкой в руках они становились просто художниками. Марин, сидящая возле окна, вдруг засмеялась и закачалась взад-вперёд, что-то нашёптывая, а потом с улыбкой продолжила рисовать. У неё шизоаффективное расстройство, она постоянно балансировала между реальностью и фантазией. Наконец, Николас дошёл до нового парня. Он осторожно встал рядом, глядя на пустой белый холст. — Привет, — вполголоса поздоровался Ник. — Я Николас. Могу узнать твоё имя? — Ноа, — он прозвучал тоже тихо, спокойно, усмехнулся. — Здесь всегда такие абстрактные задания? Я думал… Хотя, не важно. — Иногда мы рисуем что-то конкретное, иногда натюрморты, иногда просто то, что лежит на душе. Тебе не нравится это задание? — Не то чтобы не нравится… Просто на ум ничего не приходит. Николас опустил взгляд на его руки: из-под длинных рукавов торчали тонкие, длинные пальцы, забинтованные до самых кончиков. Они сжимали баночку с чёрной краской, но так и не открыли её. — Совсем ничего? Лес, берег моря… — Нет такого места, где я хотел бы быть, — ответил Ноа, подняв к нему лицо с довольной улыбкой. — Может, рисование это не моё. — Рисование — это для каждого. А если обратиться к цветам? Не рисуй что-то конкретное, добавляй цвета на холст и ищи тот, который твой. От которого спокойнее. — Мне хочется закрасить весь холст чёрным. Но если я это сделаю, моему врачу это не понравится. — Понимаю, — Ник улыбнулся, перебирая в голове, что предложить. Похоже, у новенького нет каких-то когнитивных нарушений или проблем с осознанием реальности. Говорит ясно. Перебинтованные руки — попытка суицида? ОКР? Селфхарм? Очень худой — РПП? Анорексия? — Нарисуешь лодку в море? — Это что-то из «Умница Уилл Хантинг»? — Ноа тихо усмехнулся. Уилл, который считал себя умнее других, анализировал автора рисунка в кабинете доктора Шона, конечно, предполагая, что сможет задеть самого врача. Фильм был прорывом Мэтта Дэймона и Бена Аффлека, хотя поначалу никто не хотел их снимать. Николас любил этот фильм и был приятно удивлён, что новенький сразу понял отсылку, сразу почувствовав, как спадает напряжение. — Да, только я не буду составлять твой психологический портрет по одному рисунку. — Если честно, не уверен, что смогу. — Не сможешь открыть краску? Удержать кисточку? Макнуть её в краску и потом помазать по холсту? Николас немного отошёл от привычной роли, позволяя немного подурачиться с новым учеником. От него исходила какая-то аура понимания, удивительная для этого места. Адекватности, если так можно сказать. И он не прогадал, Ноа не изменился в лице, не дёрнулся на слегка грубую шутку, только покачал головой, глядя на баночки. — А какие цвета использовать? Синий и белый? — Начни с синего. Добавь белые штрихи. Зелёные. Если хочешь, сделай красные, фиолетовые, любые. Сделай самое дурацкое море и самую шикарную лодку, которая не тонет, хотя её автор ничего не смыслит в лодках, как и в рисовании. — Это… звучит правдоподобно, — задумчиво согласился Ноа, ставя чёрную баночку и беря фиолетовую. — Ты меня уговорил, Николас. — Отлично. Если что, я подойду. Николас осторожно коснулся его плеча, почти невесомо, проверяя, насколько тактилен этот человек. Ноа не отреагировал, что было хорошим знаком. Привыкаешь сидеть на пороховой бочке, но приятно, когда всё же в ней оказывается лишь пара грамм того самого пороха. Занятие шло, белизна холстов пропадала за красками. Не все рисовали своё место спокойствия обычным: чем хуже было расстройство, тем абстрактнее становился рисунок. Когда Алекс заглянула в комнату, чтобы забрать одного пациента на встречу с терапевтом, почти все уже закончили. Вскоре в опустевшей комнате остался только он и Ноа. — Всё в порядке? — Николас снял с последнего мольберта холст и поставил у стены досыхать. В ответ Ноа поднялся, беря свой рисунок, и подошёл к нему, несколько секунд с каким-то сомнением во взгляде изучал своё творение, а потом поставил на подоконник. На светлом фоне зелени картина казалась совсем мрачной. — Ну? — Ноа сунул руки в карманы штанов и отошёл на шаг. — Ваш диагноз, доктор? Ник улыбнулся и встал рядом, разглядывая картину. Фиолетово-красное море, серое, штормовое небо, чёрная лодка, как будто в крови своего хозяина. Пустая. — Красивое сочетание цветов, — честно признался Ник. Он никогда не врал, делая комплименты работам. — Тяжёлая атмосфера, но чувствуется искренней. Ты знаешь, как передавать эмоции. Но я не доктор, так что не жди от меня каких-то выводов. — Не доктор, — повторил Ноа. — Тогда что ты здесь делаешь? Просто помогаешь разнообразить рутину тронувшихся умом? — Для кого как. Для некоторых это больше, чем просто скоротать время. С другой стороны, не вижу ничего плохого в том, чтобы тратить время на рисование, а не на залипание в телевизор в общей комнате. Картину на подоконнике Ник не тронул. Как-то она слишком хорошо смотрелась там, да и ставить её сразу в один ряд к остальным на виду автора не хотелось, как будто это какое-то оскорбление. Ноа же не уходил. Он медленно оглядывал комнату. — Почему ты здесь? — спросил он, крутя головой. — Что ж… Я как-то провёл мастер-класс в школе, где преподаёт моя младшая сестра. И одна из родительниц сказала, что у меня талант в общении с учениками и так далее. И рассказала об этой больнице, она здесь раньше работала. Спросила, могу ли я приходить сюда иногда, потому что такое полезно пациентам. И вот… Я здесь. — Здорово. Вроде благотворительности? Николас подошёл к раковине и намочил большую розовую тряпку. Нужно было хотя бы частично оттереть свежие пятна краски на мольбертах и стульях, полом же займётся уборщица. — Вроде. Всё ещё не уходил. Ник принялся тереть ближайший мольберт. — Тебе помочь, может?.. — С уборкой? — Да. Помыть что-то, подмести, не знаю, убрать. — Не нужно, спасибо. Хотя, если не сложно, поставь все мольберты в ряд у стены. Его нахождение рядом не напрягало, мало ли какие причины у него были торчать здесь. Если он новенький, то, может, просто ещё не привык и не нашёл, чем занять свободное время. Скоро они оба закончили, Ноа сам поставил свой рисунок к остальным. — Так что, придёшь на следующую встречу? — Лучше здесь, чем в своей палате. Чуть погодя, он добавил. — У моего соседа шизофрения, и он делает странные вещи. Сегодня была моя первая ночь здесь, я проснулся — а он стоит у кровати и смотрит на меня. Я думал, прямо там закончусь. Пугает меня до чёртиков… — Мне жаль. Но если бы твой сосед был опасным, он был бы в другом отделении, в отдельной палате, так что не бойся, — попытался подбодрить его Николас. — Ага… Конечно. Когда в следующий раз придёшь? — Во вторник. Так же в три. Ноа улыбнулся, уставше глядя на руки Николаса, кивнул и, наконец, ушёл. Стало так жалко его, хотя за два месяца здесь Ник успел выработать какой-то защитный механизм, блокирующий эту жалость к пациентами. Жалко всех, но Ноа было жалко иначе. Он здесь словно лишний, хотя по вялому виду, заторможенному поведению и бинтам на руках было ясно, что он должен здесь быть. Это к лучшему.