Кармин

Во вторник он пришёл. Николас немного сомневался в том, что Ноа действительно появится снова в комнате с высокими окнами с мольбертами, как будто рисовать было немного не его. Да и задержался он изрядно — его оставалось пустым уже полчаса, и Ник думал убрать лишний мольберт, чтобы не мешался, когда приведение в чёрном худи вплыло в комнату, скрипя кроксами. Что ж… не хватало только слюну пустить. Такое состояние заставило Ника понервничать, хотя он прекрасно знал, что это может быть частью побочных эффектов терапии. Но в прошлый четверг он был совсем другим человеком. Николас осторожно подошёл к нему и, наклонившись, рассказал, что они сегодня рисуют. — Ты немного пропустил начало, — даже если он тревожился, здесь он никогда не проявлял никаких эмоций, не подразумевающих улыбку. Так что Николас наклонился ниже, к самому лицу Ноа, ища повод улыбнуться — он пришёл, значит, ему это помогает. — Потерялся во времени, — медленно ответил Ноа, едва шевеля губами, и так же медленно поднял к нему лицо. Длинные волосы скатились назад, открывая бледную кожу и полуприкрытые сонные глаза. Ноа улыбнулся. — Я показывал, как начать, — вполголоса продолжил Ник, кивнув на свой мольберт в центре. Пришлось самому вложить в руку Ноа кисточку и открыть ему первую попавшуюся краску — красную. — Нарисуй силуэт человека. Только силуэт, по пояс. Давай, я помогу тебе наметить. Понимал ли Ноа что-то? Знал ли, где он сейчас? Иногда его рука напрягалась, и Николас думал, что теперь можно её отпустить, но та сразу же висла снова. — Чей силуэт?.. — проснувшись в очередной раз, спросил Ноа. На холсте сухими мазками вырисовывалось что-то похоже на голову и плечи. — Чей захочешь. Потом расскажешь мне, если будет желание, кто это был. — А дальше что делать? — Заполни этот силуэт цветами. — Я думал, что научусь тут рисовать, а ты опять с какими-то асбтракт… Предложение оборвалось и рука потянулась вниз. Николас боялся сжимать её слишком сильно, не зная, что под бинтами: царапины, раны или ожоги. Делать больно не входило в его планы, так что он медленно опустил руку Ноа, положив кисточку на подставку. Он заснул. Сидя. Николас осторожно придержал его за плечо, раздумывая, стоит ли позвать санитаров, чтобы несчастного отвезли в палату отсыпаться, но Ноа вдруг выпрямился, открывая глаза. — Я понял, понял, — пробормотал он, ища кисточку, когда не обнаружил ту в руке. — Я всё понял. Был Питти, за которого Николас переживал, теперь на том же самом месте сидит Ноа, за которого Николас тоже переживает. Не сказать, что за другие не волновали его душу, но всё же не так. В меньшей степени Николас волновался за тех, кто не совсем воспринимал реальность, и в большей степени за тех, кто всё прекрасно осознавал и жил с болью или страхом. Ноа относился ко вторым. Решение оставить Ноа за мольбертом, а не просить его увести, далось нелегко. У него же должны быть какие-то причины, по которым он даже в таком состоянии выбрал этот зал, а не остался в кровати. Николас продолжил обходить остальных, помогая им в создании своего маленького произведения искусства. У Марин получилось отлично прорисовать силуэт, прямо как показал Николас, но потом на её холсте началась вакханалия, выходящая за рамки логики и понимания здорового человека. Зато прекрасный результат показал Адам, у которого был Альцгеймер: точные линии, тонкие детали внутри силуэта, по зелёному фону он тонкими белыми линиями вырисовывал гроздья винограда. Николас даже замер над ним на несколько минут, случайно залюбовавшись. Похоже, Ноа заснул окончательно. Подбородок к груди, спина ссутулилась, волосы занавесили лицо. Ник чаще поглядывал на него, чтобы поймать, если он решит упасть, но у того получилось просидеть смирно до самого окончания занятия. Группа прекрасно это видела и те, кто всё понимал, постарались уйти тихо, не скрипя стульями, без громких прощаний. Кое-то даже помог быстрее вывести Марин до прихода медсестры. Николас прикрыл дверь и подошёл к Ноа. — Просыпайся, — как можно тише сказал он, потряхивая того за плечо. Ноа резко вдохнул, выпрямляясь и открывая глаза. Потребовалось время, чтобы он понял, что происходит и где он вообще. Взгляд бегал по пустой комнате, мольбертам, потом остановился на своём. — Ох, бля… Он отодвинулся назад, выставляя перед собой руки. Все ладони и штаны были красными, ярко-красными. На долю секунды у Ника появились самые страшные мысли, но неестественный для крови цвет и упавшая со звоном на пол баночка из-под красной краски привели его в чувства. — Это краска, — спокойно сказал он, кажется, сам Ноа не успел понять этого. — Пошли, надо смыть. Бинты, конечно, менять придётся. — Я давно заснул, да? — уже бодрее спросил Ноа. Возможно, шок от первой мысли, что это кровь, растормошил его. — Ты всё занятие проспал. На его холсте остались красные наброски формы, а потом он, видимо, пытался что-то доделать, и красные линии шли во все стороны. Это больше походило на рисунок трёхлетки, у которого был только один цвет в арсенале. Николас помог ему подняться и дойти до раковины, тот оставался заторможенным и едва смог открутить кран. — Я могу снять бинты? — спросил Николас, помогая смыть краску. — А… Да… — Ноа смотрел на утекающую в слив красную воду, даже не шевелясь. Возможно, он не имел права этого делать. Возможно, надо было позвать медсестру. Но здравый смысл ему подсказывал, что хуже он не сделает, просто смоет краску, выбросит испорченные бинты и передаст его в руки медсестры, чтобы та наложила новые. Бинты получилось разодрать не с первого раза, а ножниц здесь не водилось. Ладони оказались свободны, пальцы тоже, вода становилась всё прозрачнее и прозрачнее, и только когда она стала совсем бесцветной, Ноа дёрнулся и начал сам тереть руки. Стряхнув воду, он выставил руки вперёд, растопырив пальцы, то ли проверяя остатки краски, то ли любуясь их голым видом. Они были изодраны, но не так, как это случается, если сдираешь кожу вокруг ногтей, а так, как будто все фаланги тёрли наждачной бумагой. Такое Николас видел впервые. На нижних фалангах были татуировки, но даже там запеклись корочки. — Не боишься татуировки испортить? — выдал он, просто чтобы разрушить тишину. Ноа опустил руки, пряча их в карманы. — Это последнее, что меня волнует. Поверь, когда начинаешь сдирать с себя кожу, вообще не думаешь о внешнем виде… Да и в целом, какая разница, когда планируешь ничего от себя не оставить, верно? Кожа, татуировки, это всё либо будет сожжено, либо сгниёт. Говорил он спокойно, как будто объяснял что-то само собой разумеющееся. И слова его имели смысл. — Так ты поэтому здесь? — Я здесь добровольно принудительно. Потому что обещал друзьям попробовать. Поэтому сейчас я в состоянии чуть более сознательном, чем амёба… Ноа медленно двинулся по комнате, подходя к разным мольбертам, задерживая взгляд на рисунках. Если он хочет говорить — это хороший знак, Николас пускай и не был врачом, но не имел ничего против того, чтобы выслушать чужие мысли или проблемы. — Раньше мне казалось, что психически нездоровые люди создают шедевры, — заговорил он, сменив тему. — И то, что я вижу… немного разочаровывает. — Зависит от расстройств, при некоторых люди так сосредотачиваются на своих работах, вылизывая каждую деталь, что по окончанию это выглядит — как ты это назвал — шедевром. Но в один момент, когда в организме происходит сбой, никто гением не становится. — Это точно… А ты всё равно всё хвалишь… И хвалишь… — Потому что есть за что. И в каждый рисунок в этой комнате вложено больше, чем во многие другие картины, нарисованные профессионалами. На этих холстах я вижу душу. А на реалистичном потрете, один в один срисованным с фотографии, я не вижу ничего. — Это же тоже просто химия. Душа, в смысле. Или ты правда веришь в неё? Может, ещё и в бога? Ноа улыбнулся, совсем слабо, беззлобно. Остановился у окна, прислонившись к подоконнику. — Каждый год я вижу статьи, которые говорят, что души нет, что всё, что мы делаем и думаем, это результат работы мозга, химии, гормонов и так далее. Потом появляются новые статьи, которые говорят, что вот за такую черту поведения не отвечает ни один отдел мозга. Николас снял первый холст и отнёс его к стене. — И эти статьи сменяют друг друга. И все они подкреплены какими-то доказательствами с умными словами, в которых я не разбираюсь. Пресса разбирает их на свой лад, трактует через призму своей целевой аудитории. И вот мы оказываемся в мире чьих-то идей, а не правды. Есть она или нет, я привык называть душой всю суть человека. — Но если есть душа, значит есть ад и рай, ведь душа — часть христианской библии. — Душа часть любой религии. Не только христианство использует её в своих рассказах, просто называют её иначе. А бог… Ещё одна картина встала у стены. Они были максимально разными. Никто не пытался повторить то, что рисовал Николас, демонстрируя пример. Его же рисунок пока всё ещё стоял на центральном мольберте. — Я слышал, что чем глубже заходят учёные в изучении мира, тем чаще они обращаются к религии, потому что не могут найти объяснения всему, и это помогает спасти голову. Я верю или не верю. Иногда мысль о смерти после жизни останавливает меня от плохих поступков. Иногда я делаю не очень хорошие вещи, потому что «живём один раз». — Если бог есть, то это самое грустное создание на свете, — Ноа достал руки из карманов и прикрыл глаза, его пальцы начали осторожно поглаживать болячки. — Представь, как он старался, создавая всё. И во что всё превратилось. Грусть, боль, это же всё тоже часть его. Я думаю, если он есть, то мы все делим разные частички его сущности. Кто-то злые, кто-то добрые, кто-то, как я… Ноа замолк. Поставив последний холст к остальным, Николас размял спину и повернулся к парню: пальцы уже не просто гладили болячки, а дёргали их, цепляли ногтями и срывали. Кажется, он даже не понимал, что делает, его полузакрытые глаза смотрели в одну точку. Ник быстро подошёл к нему и поймал руки, сжимая в своих. — Не обдирай их, дай зажить. — Какая глубокая мысль, — улыбка снова медленно поползла вверх, глаза приоткрылись. — Серьёзно. Если тебя нервирует этот разговор, давай просто закончим его. — Нет, — Ноа вытащил свои руки из его и почему-то положил их сверху, осторожно поглаживая. — Мне нравится этот разговор. Мне нравятся твои рассуждения. Здесь особо ни с кем не поговоришь, понимаешь? С персоналом странно такое обсуждать, с пациентами почти невозможно, телефоны у нас забирают, только иногда можно звонить по общему. Но я перестану чесаться, если согласишься ещё немного поговорить. — Ноа… — Ник опустил руки, потерял тепло его ладоней, что казалось неправильным ни в этой ситуации, ни по отношению к Ноа в целом. — Я всё понимаю, но тебе лучше обсуждать это с психотерапевтом. Я могу сделать только хуже в таком состоянии. — Хуже? Его голос, его движения, всё происходило так медленно. Вот он медленно вздохнул, медленно растянул улыбку, медленно пожал плечами. — Нет, хуже мне будет, только если привязать меня к постели. Хотя и там я просто постепенно лишусь рассудка и сотру свою личность. Но я не буду настаивать, если тебе по каким-то личным причинам некомфортно это общение. — Может быть и некомфортно, — Ник отошёл на несколько шагов, скрываясь в лесу мольбертов. — Потому что однажды я приду, а тебе здесь не будет. И я буду думать, что если я что-то сказал не так? — Не переживай на этот счёт. Я пробуду здесь столько, сколько потребуется, пока меня не выпишут. У меня есть чёткий план, и я буду ему следовать. — Какой план? — План A — сделать это так, чтобы никого не побеспокоить. Точно не в стенах больницы. Ник сжал челюсть, пытаясь сдержать резкие слова. Никто не должен так говорить, никто не должен себя так чувствовать. Его не злили эти слова, они задевали в нём глупое непонимание «ну как так можно?». — Какой план B? — План B? — Ноа хмыкнул. — Такой же. И план С. Просто иногда, когда кажется, что всё не так уж плохо, выход из жизни — это план B. Когда случается что-то очень хорошее, это становится планом С. Знаешь, оно вроде как-то на шаг ближе, то на шаг дальше… Но всегда в тройке лидеров, всегда держу его в голове. — Мне правда жаль, что ты чувствуешь это всё. В комнате повисло молчание. Сонная, высокая фигура оттолкнулась от подоконника, подошла ближе, продолжая улыбаться, и остановилась на пару секунд. — Не стоит. Это наоборот хорошо. Так проще, когда перестаёшь что-то чувствовать. Если хочешь, я не приду на следующую встречу. — Нет, пожалуйста, — не хватало ещё, чтобы из-за его отношения кто-то бросил занятия. Это же наоборот должно помогать. — Всё хорошо, просто немного переклинило. Пожалуйста, приходи, тем более, побочки пройдут и ты сможешь нормально рисовать. Не обращай внимания на то, что я говорю, я не всегда успеваю подумать. Ноа оставил невесомое касание двумя пальцами к его груди. Длинные, ободранные до кровавых корок, они коснулись чего-то глубоко внутри. Потом он просто ушёл. План А… План С… Как человек может быть таким оптимистом в своём пессимизме?