Сигнальный фиолетовый

Видеть пустое место за подготовленным мольбертом было его ночным кошмаром. Николас положил ладонь на плечо Адаму, который засиял, как пятилетний мальчишка от того, что его мазню похвалили. — Ты молодец, — тише обычного произнёс Николас, глядя мимо холста — на пустое место. С трудом сглотнув, Николас пересёк центр комнаты, прошёл мимо выставленной композиции из фруктов и остановился у места Ноа. Уже прошло не двадцать и не тридцать минут, занятие подходило к концу, а он так и не появился. С их последней встречи прошло пять дней. Пять дней с момента, как он рассказал правду о состоянии Ноа его другу и посоветовал поговорить об этом с врачом. Все эти дни Николас думал, можно ли как-то найти способ покончить с собой в стенах этой больницы. Выводы были неутешительными. — Я видела его утром, — не поднимая глаз, сказала сидевшая рядом Вик. — Когда нам выдавали таблетки. Мгновенно по телу прошло тепло, успокаивающее нервы. Ник подошёл к ней ближе, наклоняясь к её рисунку, и Вик как будто всё поняла. Она перешла на шёпот, не дожидаясь вопроса. — Скорее всего, он в своей палате. Ему сменили схему, так что состояние его тоже поменялось. — Спасибо, — так же шёпотом ответил Ник. — Тебя пустят к нему. Спроси на посту только. Она сделала на его глазах яркий мазок фиолетовой краски по зелёному яблоку. Эта молчаливая девушка с засаленными чёрными волосами всегда казалась грубой, её взгляд был взглядом загнанного волка, и неожиданно она показала себя с другой стороны. Ещё никогда Николас так не ждал окончания своих занятий. Когда Алекс появилась в комнате, чтобы забрать Адама, Николас осторожно подошёл к ней с этой темой. В этом же нет ничего странного, что он переживает. — Ноа сегодня не было, — начал он издалека. — Да, сладкий. У него сейчас переломный период, если можно так сказать. Она сняла колёса Адама с предохранителя и толкнула кресло вперёд, объезжая мольберт. — Я так и понял… А мне можно его увидеть? Поговорить? — Ааа… — протянула она с улыбкой, продолжая неторопливо идти к выходу. — Он же у тебя всегда задерживался. Жаль, что сегодня не пришёл, ему, кажется, помогало. Как будто улыбался больше. — Может, я и сейчас смогу помочь. — Ох, не знаю. Ну, правила ты знаешь, так что можешь зайти, подбодрить. Палата двадцать третья, если не знаешь, где это, то поверни направо, до конца по коридору мимо зоны отдыха, по правой стороне ближе к концу будет двадцать третья. — Спасибо, Алекс. — Пожалуйста. Как сегодня Адам? — Замечательно. Его картины как всегда на высоте. — Иногда я думаю… И мне так хочется осудить его семью за то, что они отправили Адама сюда. Но когда ставлю себя на их место, я бы тоже не выдержала. Всё же они платят немалые деньги, чтобы здесь о нём заботились. И приезжают часто. Но… Впрочем, ладно. В коридоре они ещё немного прошлись вместе, а потом Алекс свернула. Адам был не с этого этажа. Следуя простой инструкции, Николас прошёл мимо зоны отдыха, где собралось несколько незанятых пациентов под надзором персонала, и впервые оказался среди палат. Все двери были открыты, в палатах было по две кровати, большинство пустовало, в других сидело несколько человек, общались они тихо. Возле каждой двери был серебристой краской выведен номер, наверное, краска использовалась вместо табличек не просто так. Грудь сковало колючей проволокой у двадцать третьей палаты, но Ник не стал сбавлять скорость, напротив — уверенно зашёл в неё, постучав по дверному косяку. — Привет, — Николас улыбнулся, увидев Ноа живым. Тот сидел на кровати, не занимая себя ничем. Его волосы, растрёпанные и спадающие на лицо, напоминали завесу, отгораживающую его от мира. Ссутуленная поза, неподвижность, он как будто был частью интерьера палаты с белыми стенами. Но, услышав голос, он медленно поднял голову. Не нужно было задавать вопросов о том, как он себя чувствует – за него говорили глубокие тени под глазами и тусклый, усталый взгляд. Однако этот взгляд изменился, оживился, когда перед ним оказался не кто-то из медперсонала или других пациентов, а Николас. — Почему не пришёл сегодня? Ноа немного подвинулся, без слов предлагая сесть рядом. Кровать чуть скрипнула, когда Николас сел, матрас был ужасно мягким. Николас устроился ближе, чем, возможно, следовало, так, чтобы их плечи почти касались. Внутри он оправдывал это одним простым желанием: "Я хочу быть рядом, хочу поддержать, ты не один." — А зачем? Ноа выпрямился, глядя в пустоту перед собой. Он говорит, отвечает, это уже хорошо, намного хуже, когда они начинают молчать. — Чтобы испортить ещё один холст? Я же всё только порчу. — Не знаю, что было у тебя в прошлом, но, давай будем честными, мы все когда-то что-то портили. Вещи, людей, отношения. Но холсты ты точно не портишь, поверь мне. — Какая разница, — он покачал головой, оставаясь глухим к сказанным словам. Его губы зашевелились, собираясь что-то сказать, но на несколько секунд повисла тишина. Он продолжил более глухо, безразлично. — Они изменили мне схему терапии, другие лекарства. И если тогда я не чувствовал ничего, теперь всё вернулось. Стало таким, каким должно быть. Больно, страшно, тревожно, порой до невыносимости, что хочется сердце вырвать из себя, чтобы не билось больше. А я… Я просто хотел бы почувствовать что-то, кроме этого… — Что бы ты хотел почувствовать? — Не знаю… Что-то, что докажет, что я всё ещё человек. Ноа либо терялся в навязанных депрессией эмоциях, либо прятался за холодной логикой. Равновесия не происходило. Ник ладонью убрал часть волос Ноа, что закрывали его лицо. Мягкие и невесомые, приятные. Ноа не отреагировал. — Я думал о том, — и без того тихий голос стал еле слышным, пальцы начали цеплять бинты, как будто желая развязать. — О том, что… Что я чувствовал раньше… Когда я был ближе к людям. Когда… касался их, и они касались меня… Как будто тогда я был глупым и слепым. И я лучше снова буду таким, чем тем, что я сейчас. Хочу быть живым, но как будто это больше невозможно. — Ты не прав, Ноа. Его встретил взгляд, ожидающий продолжения, очередного опровержения, которые он слышит раз за разом от всех подряд. Николас положил руку ему на грудь, на чёрную тонкую ткань кофты. В его ладонь начало биться сердце, быстрее и быстрее с каждой секундой. — Бьётся же. Живое. Ты очень даже живой. Несколько секунд Николас пытался прочитать что-то в чёрных глазах. Он не верил в то, что глаза действительно отражают душу или мысли, но в этот момент был готов поклясться, что увидел что-то внутри. Что-то светлое. Сразу после этого Ноа отвернулся, убирая руку, под которой сердце зашлось в ненормальном темпе. — Хочу попробовать кое-что. Только если я тебе не мерзок. — Что? — Я хочу поцеловать тебя. На этот раз с трудом получилось выдержать их зрительный контакт, причём обоим. Ник невольно посмотрел на сухие губы с заметным изломом. Его губы были похожи на те, которые рисуют на картинах, но не встречаются у настоящих людей. Они были красивыми, как и глаза, как и всё в Ноа, но… Нет, Николас не напрягся, не захотел сразу уйти, парни его интересовали, просто о Ноа он так не думал. Но подумал сейчас. Мысли о том, что это неправильно, пока не успели добраться до него. Ноа — пациент в очевидно тяжелом состоянии и сейчас нельзя назвать его действия полностью осознанными. — Зачем? — осторожно спросил Николас, не чтобы увернуться от ответа, а чтобы понять. — Разве это не самое человечное и живое? Это ничего не значит, – добавил Ноа, глядя прямо в глаза Нику. – Просто... Я должен знать, что хоть что-то осталось. — Тогда, конечно. Наконец, их тяжёлая игра в гляделки закончилась, Ноа прикрыл свои глаза, наклоняясь ближе. Николас до последнего наблюдал за его рваными, неуверенными движениями вперёд, внутри поднялось сопротивление — не надо, это неправильно, но губы уже коснулись его. Сухие. Тёплые. Тогда он закрыл глаза. Волнительное бездействие, спрашивающее, всё ли впорядке, не пойдёт ли кто-то на попятную. Потом Ноа чуть отстранился, едва приоткрыв свои губы, как и Николас. Стало ещё теплее. Дыхание Ноа вдруг стало неровным. За короткий поцелуй получилось почувствовать больше, чем за все их разговоры. Ноа показал ту свою сторону, которая всё ещё боролась и искала какой-то смысл, но эту частичку давила неуверенность, страх, темнота, что сгущалась в его голове. Поцелуй не был романтическим или требовательным, но и пустым назвать его нельзя. Ещё минуту они молчали, Николас едва дышал, почему-то боясь потерять остатки тепла на своих губах, пока Ноа просто смотрел на свои руки. А если всё равно ничего не получилось? Если он не смог почувствовать этого? В порыве страха и ещё какого-то горячего, пока неизвестного чувства, Ник притянул Ноа к себе, обнимая, как близкого и родного. — Я рад видеть, что ты стараешься. Шаг за шагом, Ноа. Я помогу, если ты захочешь. Ноа положил подбородок ему на плечо, почти не шевелясь, не обнимая в ответ, но Ник чувствовал биение его сердца — всё ещё слишком быстро. Лишь бы оно так билось не от боли, пускай лучше от стыда или волнения. — Скажи честно, зачем тебе это? — Ноа отодвинулся, и Николас пытался найти любые изменения в нём, но не знал, какими они должны быть. — Я говорил. Потому что ты кажешься мне хорошим человеком. И я не хочу, чтобы на одного хорошего человека стало меньше. Так что просто… Скажи, что бы могло тебе помочь? Чего бы ты хотел? На секунду его губы дрогнули от улыбки. Тоже живой, а не маской. Ответ прозвучал быстро, как будто это уже какое-то время крутилось в голове, Ноа просто ждал, когда кто-то уже спросит его об этом. — Если честно, я давно не мечтаю о чём-то, кроме нормальной, глупой жизни… Не смейся, но ночью поймал себя на одной мысли. Он как будто засветился, говоря об этом: выпрямился, вытянул ноги, проводя забинтованными пальцами по штанам, задумчивый взгляд метнулся в сторону окна. — Хочу посмотреть на звёзды. Ночью. Здесь. Здесь, в смысле… За зданием есть забор, за забором — старый заброшенный корпус. Я даже нашёл, где в заборе разжаты прутья, потому что кто-то уже пролезал, но на прогулке туда не выйти… И ночью тоже на улицу не попасть. Так что вот мой ответ. Хочу стоять, задрав голову, и смотреть на звёзды, окружённый зарослями заброшенного корпуса психиатрической больницы на окраине города, где небо чистое. — У тебя весьма чёткие желания, — Николас засмеялся, и Ноа вдруг подхватил его смех, щурясь и вновь отворачиваясь. — Ноа… Я не знаю, как, но я попробую тебя туда вытащить. Тот покачал головой, снова теряя блеск. — Да… Не стоит. Мысли вслух. — Нет-нет, всё нормально. Я попробую что-нибудь сделать. Дальше разговор не особо клеился — Николас не знал, что ещё сказать, а Ноа потерял остаток сил. Или желание говорить. Он молча продолжил ковырять свои бинты, с трудом отвечая на любые последующие вопросы. Ник приобнял его, прежде чем встать с кровати. Конечно, это выходит за все рамки. Пускай Николас фактически не работает здесь, не является его врачом, даже не относится к младшему медперсоналу, но всё равно он изначально понимал, что нужно выстраивать границы. Николас шёл по коридору, всё ещё слыша в голове слова Ноа. Ему хуже или лучше, раз он что-то чувствует, но теперь это сплошные страдания? На него было больно смотреть, он сливался со своей пустой комнатой. Раньше, когда Ноа открывал ему свои мысли, он как будто давай прочесть первые пару страниц себя, но не дальше. Сегодня он оставил всю книгу открытой, разрешая пролистать её. Пускай в этой книги не было ничего о его биографии, никаких фактов, это было просто про его эмоции и силы. Среди всех пациентов, почему именно Ноа? Своими мыслями, своими рассуждениями, своим стремлением коснуться обычной жизни через Николаса… Ник не думал о нём в том самом ключе и не уверен, должен ли думать теперь. Это нельзя назвать романтическим поцелуем, но почему-то сейчас, прокручивая в голове этот момент, чувствуя его сердце, его тепло, его запах, дыхание, это всё вызывало только одно желание — повторить. От этого не хотелось отмахиваться. Не из жалости или желания помочь. Короткий поцелуй, лишённый положенного тепла и любви, оставил печать на его губах. Раньше такого не было, никто не целовал его, чтобы "почувствовать что-то". Почувствовал? И были ли предпосылки к этим чувствам, раз Ноа решил проверить их сейчас и на нём. Почти дойдя до поста, Ник остановился и закрыл глаза, успокаивая резко зашумевшие мысли: он больше не уверен, что остаётся в истории простым наблюдателем. Он убрал волосы назад, сделал глубокий вдох, напоминая себе, что разбираться с проблемами надо по мере их поступления. — Николас, ты в порядке? Ник открыл глаза и повернулся к посту, за которым сидели знакомые лица: Алекс и Ричард. Алекс подняла вверх свои рыжие брови, ожидая ответа. — Да, просто что-то… Задумался слишком. — И только? — уточнила она. — И только. Всё хорошо. — Ладно. Как наш пациент? — она задала вопрос спокойно, поддерживая разговор, сама же в этот момент начала что-то вбивать в компьютер. Вопрос заставил его застыть на несколько секунд, которые были очень даже заметны со стороны. — Сейчас его состояние лучше, чем было на предыдущих лекарствах? — уточнил он. — И тогда, и сейчас его состояние можно назвать дерьмовым, — тихо прокомментировала Алекс. — Я выйду на перекур, — Ричард похлопал её по плечу. — Заодно Ника выпровожу. — Да… Пока, Алекс. До четверга, — Ник махнул ей рукой, встречаясь с внимательным взглядом. — Давай, удачи. Ричард молча проводил его до конца коридора, открыл дверь, вышел с ним и спустился вниз. На первом этаже, в зале посещений, никого не было, кроме дежурного, смотрящего что-то на телефоне на тихой громкости. Ник махнул ему на прощание, руки уже полезли в карман джинс за помятой пачкой сигарет. — Что он сказал? Ник удивлённо посмотрел на Ричарда. На улице сегодня было тепло, тот вышел прямо в своей рабочей форме нежного мятного цвета с коротким рукавом, в губах уже была зажата сигарета. С Ричардом Николас познакомился в первую очередь, когда пришёл сюда, и охарактеризовать его можно было двумя словами: пугающий, милый. — Что сказал кто?.. — Ник принял огонёк от его зажигалки и сделал затяжку, продолжая идти к парковке. На территории было столько зелени, словно это не больница, а какая-то усадьба. — Ноа. Ты сам не свой вышел от него. Есть повод волноваться? — Нет, ничего такого. Наверное, не знаю, он выглядит совсем иначе. — Да уж, с ним сложный случай. Он к нам поступил уже на последней стадии, хотя, думаю, ты и сам в курсе. Руки же его видел, там не просто "поцарапался", там прям расхерачено было всё. Ник вспомнил уходящие под рукава бинты. — Если что, я тебе такое рассказывать не должен и не рассказывал, — торопливо добавил Ричард. — Сейчас новые лекарства подействуют, посмотрим, куда пойдёт его состояние. — Он попросил меня кое о чём, но я не уверен, что… Я могу это осуществить. Он сказал, что хочет прогуляться ночью под звёздами. — Звёзды здесь, конечно, красивые, но отпускать его в таком состоянии гулять? Одного? Его вообще одного оставлять опасно, мы его проверяем постоянно. — Если не одного? — ухватился за слово Николас. — Мы ночью никого на прогулку не выводим, — с интонацией "ты что, дурак?" произнёс Ричард. — Есть расписание. Режим. — Если я бы предложил свою помощь? Я бы вышел с ним минут на двадцать. Разве это не может быть частью терапии в его ситуации? Не только таблетки и разговоры со специалистом, но и… Маленькие радости? Ричард скептически покосился на него, затягиваясь поглубже. Кажется, слова заставили его задуматься. — Ник, лично я тебе доверяю, но не думаю, что его врач имеет такой же уровень доверия и готов жертвовать репутацией своей и больницы, чтобы выпустить суицидника на свободный выгул. — А мы сделаем вид, что никто ничего не знает. Ну же, Ричард, он наконец хоть чего-то хочет. Он с первой встречи мне говорил только об одном — поскорее бы умереть. Сегодня он говорил, что хочет чувствовать что-то, кроме депрессии. Я не специалист, но даже я понимаю, что это хороший шанс закрепить в его голове позитивную идею. — Нет, я на такое не пойду, мне это может стоить работы. — Пожалуйста, — с нажимом попросил Ник, глядя прямо в его глаза. — Ричард, я беру вообще всю ответственность на себя, в случае чего — я пойду куда угодно и в ноги упаду, доказывая, что никто ничего не знал. — Ты не понимаешь, о чём просишь. Он в красной зоне, его постоянно проверяют, у него нет прогресса… — Ричард, я прошу. Я говорил с ним, я вижу, что у него есть прогресс, и сейчас его можно закрепить. — Ты не врач, — вдруг отрезал Ричард, но через секунду смягчился. — Тебе заплатить? Скажи, сколько? — Боже мой, Николас, заткнись, — Ричард нервно затянулся в последний раз и сбросил уголёк на землю. — Почему тебе так важно это вообще? Что происходит? Он бы ответил, если бы знал, что. Вместо этого Николас просто выдержал его взгляд. — В пятницу я дежурю один до половины третьего ночи. С одиннадцати. Прикрываю Майкла, он отъедет на это время. Я могу выпустить его через пожарный выход. — Проси что хочешь взамен. — Верни его живым и здоровым, и чтобы он рот на замке держал.