Глубокий зелёный

В четверг не получилось встретиться с Ноа. Часть сознания Николаса твердила, что "внеплановый сеанс с психотерапевтом" — это выдумка, другая часть уверяла, что персонал не стал бы выдумывать причину, почему Ноа не посетил занятия арт-терапии. В довесок Нику казалось, что Ноа не тот человек, кто просто начал бы его избегать под хитрыми предлогами после их последней встречи. Он создавал другое ощущение, такие вещи он сказал бы прямо, не увиливая. Хотя, учитывая его состояние, ожидать можно было бы чего угодно. Проблема была в том, что на четверг был весь расчёт, ведь только так он мог бы договориться о встрече ночью с пятницы на субботу. Николас успел десять раз пожалеть, что затеял это, и всё же не мог отступить. Одна только мысль сделать что-то приятное Ноа заставляла содрать с себя прилипчивые колючки волнения. Может, это очистит его карму. В которую он не верит. Передавая Ричарду записку для Ноа, которую Николас черкал стоя на посту в центре отделения, он думал, пытается ли он этим сделать что-то хорошее для другого или это делает для себя. Чтобы увидеть жизнь в глазах конкретного человека и обрадоваться самому. Есть ли эгоизм в добрых поступках? Если есть, то чего больше — его или альтруизма? Он уже был в дороге, когда Ричард отправил ему сообщение, что Ноа согласился на их маленькую авантюру. Почему-то от этого волнение сковало горло, а ладони на руле вспотели. *** Большие ворота на ночь были закрыты, на машине въехать на территорию было невозможно, и Николас знал это заранее, паркуясь на обочине в полукилометре от клиники. Было уже одиннадцать вечера, встретиться с Ноа он должен был через двадцать минут. Но почему-то он не учёл, что и ворота для пешего прохода тоже будут закрыты, и ему потребуется магнитный ключ, чтобы попасть на территорию. Вот так Николас ночью перелезал через забор в психиатрическую лечебницу. С мыслями "Будет что внукам рассказать" он неудачно приземлился в траву, ударяясь бедром и локтём. На несколько секунд стихли сверчки, прячущиеся в богатой растительности лечебницы. Конечно, от таких приключений он давно отвык, но, развалившись на влажной от вечерней влаги траве, ему открылся действительно красивый вид на небо. Синева разрывалась миллионами белых точек, как будто истыканная булавками. Туманные мысли о бесконечности стали проникать внутрь вместе с ночным воздухом, пришлось на несколько секунд закрыть глаза и признаться, что джинсовка начинает промокать, дальше так лежать нельзя — тогда космос перестал посылать ему сигналы о своей красоте. Превозмогая неприятные ощущения в бедре и локте, Ник обошёл главное здание, выходя к торцу. Он делал всё то, что должен был, с полным спокойствием и собранностью, а сердце билось всё быстрее. Он остановился у железной двери без опознавательных знаков, которая и была пожарным выходом. Трава возле неё была примята, едва видимая дорожка шла за здание, указывая, что время от времени ею пользуются. Может, персонал уходит курить. Действуя по плану, Николас написал Ричарду и через пару волнительных минут получил ответ, что он выпустил Ноа. Невозможно предугадать, в каком состоянии тот выйдет: едва проснувшийся, с пустыми глазами, качающийся, как лодка в шторм, или снова с успокаивающей всех улыбкой принятия… Железная дверь коротко скрипнула и показалась его фигура в горчичном худи, выделяющейся на тёмном фоне. Длинные волосы поймали свет далёкого фонаря у главного входа на территорию, поблёскивая. Пускай лица пока не было видно, создалось ощущение, что сегодня он не увидит на нём обречённости и пустоты. — Ты сумасшедший, — вполголоса сказал Ноа, усмехнувшись. — Это тебя здесь надо закрыть, в соседней палате. Ник тут же отправил Ричарду сообщение, что забрал Ноа, и с облегчением усмехнулся. Волнение никуда не делось, сердце стучало в кончиках пальцев, но теперь оно было более приятным. — Пошли, — Ноа кивнул в сторону, и они направились к зарослям с дальней части территории. В приятной тишине, которая намекала им также помолчать, они дошли до скрывающегося за деревьями и плющом забора из прутьев. В одном месте соседние прутья были разжаты достаточно, чтобы они смогли пролезть (а вот Ричард вряд ли бы смог). Уже за этим забором Ноа снова заговорил, громче, но спокойно. — Я даже не знаю, что сказать обо всём этом. Я просто вбросил тебе бредовую идею, а потом ко мне подошёл Ричард и… Он усмехнулся и оглянулся через плечо на Николаса. — Что, это как-то рушит твоё представление о тленности мира и бытия? Ник поравнялся с ним. Здесь трава была выше, свет фонарей больницы не доходил, только пара окон с третьего этажа освещали им путь. И, конечно, звёзды с луной. — Я очень хочу сказать, что это ничего не меняет, но не хочу тебе врать. — Приятно слышать, что меня ты ложью кормить не собираешься. Он прикусил язык. Ноа не знает то, что знает Ник. О том, что его гениальный план провалился именно из-за него. Ноа хмыкнул и удивлённо посмотрел на него, скорее всего, дав в голове другое объяснение этим словам. — Ты же знаешь про синдром Попутчика? — Когда ты рассказываешь незнакомому случайному попутчику то, чем не делишься даже с друзьями? — Ага. Вот ты такой мой попутчик. За деревьями и кустами виднелось полуразрушенное здание с поросшими мхом кирпичными стенами. Этот вид чего-то некогда живого и полезного, а теперь полностью мёртвого и заброшенного, вызвало внутри противоречивое чувство. Как и Ноа — Николас был уверен, что до своего разрушения он был прекрасным и полезным. Ноа остановился, подняв голову вверх, кажется, его не столько интересовало здание, сколько небо. — Здание сгорело лет десять назад. Если что, в пожаре никто не пострадал, — сказал он, не поворачиваясь, а затем резко опустился вниз и развалился по мокрой траве, подложив руки под голову. В его глазах как будто отражались бесконечные звёзды-булавки. Николас ещё раз оглядел величественную заброшку. Было так тихо — из звуков присутствовали только невидимые сверчки, но в душе наступил штиль. Ник быстро оценил, насколько он станет мокрым на траве, взвесил все за и против и сел рядом, обхватив колени. Он тоже посмотрел на небо. — Ты этого хотел? Просто неба? — Не только. Ты же тоже чувствуешь это. Абсолютную пустоту здесь, но в хорошем смысле? Чувствовал. Ник оторвал длинную травинку возле ног и начал крутить её, постепенно разрывая. Хотелось чем-то занять руки. До этого момента он особо не осознавал, насколько сильно боялся, что Ноа просто не придёт, окончательно сдавшись. — Здесь спокойно. — Именно. В лечебнице, там… Люди, проблемы, крики… Там плохо. Не знаю, кому-то это помогает, но я даже не хочу делить ни с кем комнату. Не хочу никого видеть. Никого слышать. Ни с кем говорить… — он замолчал, его взгляд метался по небу от звезды к звезде, словно что-то искал. — Кроме тебя. Учитель рисования, ха-ха. — С друзьями ты тоже не хочешь говорить? Он помнил, с каким волнением разговаривал с Ноа Китон, помнил, как сильно тот изменился, стоило узнать правду о друге. — Почему ты не говоришь им правду? — Потому что я не хочу мешать им жить, — в голосе потерялись эмоции, глаза замерли на месте. Ник торопливо ждал продолжения, разглядывая как будто ставшими родными черты лица. — У всех есть проблемы, и мои не серьёзнее чужих. Если я сверху навалю им своих, разве я смогу ещё считаться другом? Я не могу им помочь. Только делаю хуже. — Ты неправильно понимаешь дружбу, — Ник покачал головой и тут же поймал на себе тёмный взгляд, который как бы говорил "Ну да, конечно, умник". — Если за что-то тебя назвали другом, значит не просто так. Значит, ты нужен. Значит… Николас прикусил губу, пытаясь заставить слова собраться, но почему-то они начали нервно разбегаться. Он столько раз думал об этом, а сейчас резко разволновался. — Ты… Ты нужен любым. Если тебе стало плохо и от тебя отвернулись — они не были твоими друзьями. Если тебе стало плохо и тебе протягивают руку помощи — то тебе правда хотят помочь. Тебя любят. Тебя пустили в сердце. Разве ты отвернулся бы от друга, если тому было плохо? Ноа вдруг дёрнул головой, челюсть сжалась, он снова уставился в небо, ничего не отвечая. Всё его тело сопротивлялось его мыслям, не позволяя озвучить их. — Ты понимаешь это, — заключил Ник, и Ноа только согласно прикрыл глаза на секунду, медленно выдыхая, прежде чем продолжить разглядывать бесконечность. — Я говорил с Китоном. Случайно видел, как вы общались неделю назад. Он боится за тебя. И я уверен, не он один. Люди не хотят тебя терять. Как минимум двое — он и я. Ничего не говоря, Ноа резко сел, задирая один из рукавов, и начал неистово чесать повязку на предплечье, пока пальцы не пролезли под слой бинтов. Только тогда он замер, словно нашёл там что-то кроме бугорков от шрамов. — Я знаю, что делаю всем больно, понимаешь? Просто не могу это терпеть. Представь, что твоё сердце режет тысяча лезвий без остановки — это то, что я чувствую, когда вспоминаю о них. А когда не думаю о них, то вместо лезвий меня разъедает гниль. Я знаю, что рано или поздно сделаю им больно. — Не сделаешь. Ноа промолчал. Он потянул кусок бинта, тот с треском разорвался, и продолжил тянуть дальше, разрывая на правой руке хрупкую защиту от инфекции и чужих глаз. — Хочешь посмотреть? — тихо спросил он. — Если ты хочешь показать. Уже смелее Ноа начал разматывать растрепавшиеся бинты, которые, судя по всему, и так надо было менять. Постепенно глазам Ника открывались грубые следы его попытки уйти из жизни. Три линии рушили гармонию татуировки, разрывая цвета и узоры. Ноа размотал бинт до конца выставил руку так, чтобы лунный свет лучше раскрыл то ли красоту, то ли уродство. Они уже затянулись, края срослись друг с другом, потому что тело не хотело умирать, оно продолжало регенерироваться, восстанавливаться. Странно, что мозг пытается тебя убить, а тело сопротивляется, как будто это два отдельных организма. — Страшные? — усмехнулся Ноа, и Николас понял, что молча смотрел на них, как будто на какой-то экспонат. — Нет, — Николас взял его под локоть одной рукой, а ладонью второй накрыл эти шрамы. По телу прошли мурашки, как будто он трогал саму смерть. — Хочешь, я скажу тебе самую-самую правду? Ник не посмел убрать руку, наоборот, мягко сжал её, поглаживая большим пальцем неповреждённую кожу. Его было приятно трогать и хотелось взять в руки всего его, сжать, напитать своей верой в лучшую жизнь. — Может, я на самом деле не хочу уходить. Я не знаю, если честно. Я даже не думал, когда делал это, уже когда всё вокруг в крови было, я подумал: "Блядь, что я творю?". А потом наступило такое спокойствие, как будто меня уже забрали. В последнее время я всё чаще думаю, что, может быть, я смогу. Но очень страшно, что ничего не изменится, и я так и останусь плохой копией себя, которая только пытается и пытается, и пытается... Никакая химия в моём организме не восстановится. Я буду таким же бесполезным, пустым, унылым. Меня по десять раз на дню кидает из стороны в сторону, и всё, что я чувствую в результате, это усталость. — У тебя всё получится. Куча людей сталкиваются с этой проблемой, это не какая-то неизвестная болезнь, которую никто не знает, как лечить. — Ты как будто мой воображаемый друг, — усмехнулся Ноа, высвобождая свою руку. Он начал неторопливо развязывать все остальные бинты на руках. — Или просто галлюцинация. — Почему? — Ник усмехнулся. Роса неприятно пропитала его джинсы, но ни за что в жизни он бы сейчас не променял этот момент на что-то другое, более комфортное. — Потому что я не вру тебе. Я ни с кем не был так честен, как с тобой. Даже с собой, наверное. С тяжёлым вздохом Ноа вытянул голые руки вперёд, давая звёздам посмотреть на его грехи. Вроде бы вид истерзанных рук должен отталкивать, но Ника наоборот тянуло ещё сильнее к нему. К такому открытому, честному, пускай и поломанному. — Всё внутри меня просит сказать тебе, что со мной сложно, и чтобы ты бежал, пока можешь, — сказал он спокойно, снова глядя в небо. — Пока что мне с тобой проще, чем с кем-либо ещё. Ноа посмотрел на него, несколько секунд просто улыбаясь. — Тебе идёт улыбка. — Я не собираюсь спрашивать разрешения на этот раз, — вдруг сказал Ноа. Николас пожал плечами. — Не спрашивай. Через мгновение звёзды погасли, скрылись за темнотой век, запах мокрой травы сменился тёплым ароматом кожи, а сквозь переговоры сверчков прорвался вздох неожиданности — то ли его, то ли Ноа. Уже знакомые мягкие губы подарили другой поцелуй, с большим давлением, с настоящим желанием. Ник сам наклонился навстречу, приоткрывая губы, сразу ощущая ответное движение. С готовностью, как будто оба это планировали, языки скользнули навстречу друг другу. Николас сжал плечо Ноа, всё тело двигалось навстречу, хотелось узнать, как чувствуется этот человек. Минуты уходили, а они не могли оторваться друг от друга. Это было лучше, чем глоток свежего воздуха, и даже важнее. Начала промокать джинсовка, когда Ноа навалился на него своей тонкой, почти невесомой фигурой. Так они оказались прижатыми друг к другу в каком-то другом мире. Чистом, свежем и бесконечном. Без устали ловя каждое движение губ и языков, ища тот самый идеальный темп. Лёгкий влажный звон, который издавали их губы, на секунду отрываясь друг от друга, был намного многословнее и честнее некоторых их разговоров. Николас осторожно сжал пальцы в шёлковых волосах Ноа, когда тот всё же решил остановиться. Лишь слегка надавил на голову, вынуждая дать почувствовать его губы ещё немного, прежде чем Ноа спрятал лицо в изгибе его шеи. Вес расслабленного тела почти не ощущался. — Ты не знаешь, во что ввязываешься, — тихо сказал Ноа. Николас не был уверен, должен ли он был это услышать, как будто это был мелкий шрифт в конце договора. — Знаю: я ввязываюсь в жизнь очень красивого, грустного парня. Не так уж это и страшно. Ноа тут же попытался сжаться, как будто скрутиться в комочек, отчего перевалился на бок, снова упав на траву. Ещё больше захотелось вытащить его отсюда и сделать счастливым.