Красота хризантем, вербены и лаванды, что без пиона оказывалась неполной

      Наступила весна. Не календарная. Та шла уже второй месяц, но в действительности… С действительностью же бумаги как водится имели мало общего и пока все вокруг твердили, что март уже давно прошёл, тот, то ли застряв в сибирских сугробах, то ли заплутав средь необъятной тайги до Омска добрался лишь к середине апреля. Однако даже так Колчак был ему рад, ведь, признаться, где-то в глубине души ещё в ноябре утратил надежду на новую встречу. Странно, да? Он, император целой страны, каждый раз отчего-то боялся не пережить очередную зиму. Особенно плохо становилось в феврале. Тогда к адмиралу, тоскующему по ледяным просторам Арктики, под кожу забирались морозы родных земель, пугая до жути. Потому что там, вдалеке, холода щипали нос, пытались ветрами содрать с лица кожу, но тут они костлявыми пальцами тянулись к самому сердцу.              Так что, с каким бы опозданием не приходило столь желанное тепло, Колчак неизменно был ему рад. Мужчина с наслаждением вслушивался в пение птиц, в перезвон капели, тоненькими ручейками стекающей с крыш. Прозрачные водяные стеклышки, срываясь с карнизов, барабанили в окна, спрыгивали в зеркальную гладь луж. Казалось, это омывало его собственную душу, освобождало от истончившейся корки зимних льдов, помогало проснуться от темноты пугающей полярной ночи.              Колчак сделал очередной глоток чая. Даже позволил себе прикрыть глаза и громко, со вкусом сёрбнуть. Всё равно здесь ему было некого стесняться.               – Боже, где-то сейчас зарыдали Ваши дворянские корни.              Филипп Аверин сидел напротив императора прямой и строгий, словно винтовку проглотил и та, полная свинца и пороха, раз за разом стреляла из его уст суровым ранящим словом. В общем, он был человеком, с которым не хотелось дружить, потому что как только ваши отношения переходили черту «хорошего знакомства» с колдуном становилось решительно невозможно общаться. Конечно, если принимать близко к сердцу его прямоту. Колчак же этим не страдал, прекрасно понимая, что Филипп вовсе не пытался его оскорбить. Просто чай для Аверина был, что называется больной темой. Нет, пожалуй, более того, императорский чифирь, черный как смоль, да ещё и сдобренный тремя ложками сахара, буквально жить колдуну не давал.              – Не беспокойтесь, дорогой друг, они захлебнулись в слезах в тот день, когда я напросился к Толлю в экспедицию, – хмыкнул Колчак, в этот раз сёрбнув считай демонстративно.              Чай грел. Не только горло или желудок. Душу. Горечь во рту соперничала с приторной сладостью. Такими же были и воспоминания.              – Странный Вы, Вашвеличество, человек. И так не на югах живём, а Вас всё в Арктику тянет.              Император улыбнулся. Они с Авериным были друзьями, коих время как только не испытало, однако навсегда останется меж ними то, чтего понять они друг в друге не смогут. Это нормально. Человеку не залезть под кожу, в голову, в мысли. Чтобы быть друзьями оно и не надо. Главное вовремя сие принять, пока не влез в душу и не испоганил там чего.               Арктика. Колчак любил её как всякий старик любит места, сохранившие отпечаток его юности. Но сейчас он понемногу начал отпускать. Образы дрейфующих в океане титанических льдин в памяти становился всё мельче, более далеким, надежда на новую экспедицию таяла рассветным туманом. Куда там Арктика, ему сейчас хотя бы к морю…              – Да ладно, хватит об этом, – отмахнулся мужчина, – Расскажи лучше, как сам?              Это должно было дать им обоим возможность сменить тему. Аверин был не из тех, кто с охотой обсуждал дела домашние и скорее всего, завёл бы разговор о службе, а там два стареющих вояки уже бы и нашли, что обсудить да вспомнить. Прошлое, что сейчас во многом полнилось светлой тоской, хоть и рождалось нередко в грязи и копоти. Только внезапно в этот ясный весенний день Филипп Аверин вдруг стал мрачнее тучи.              «Я присягнул тебе на верность как Верховному правителю, и не изменю этому решению, но видит Бог, Саша, ты – проклятый безумец! Рано или поздно это погубит всех нас».              Колчак не боялся правды. Наоборот, она, какой бы суровой не была, дарила бывшему адмиралу покой. А потому и внезапная хмурость друга его не страшила. Он знал, чтобы не случилось, Филипп скажет, как есть. Да и не казалось, что выражение лица колдуна омрачала тень грядущих испытаний. Более походило на то, что личное каким-то невероятным образом смешалось с государственным и теперь боевой товарищ думал: стоит ли вытаскивать грязное бельё из семейной корзины или его тревоги окажутся пустыми?              – Что-то случилось? – не выдержав, наконец, молчания подтолкнул старого друга император.              – Случилось. Аркадий. Что б его… – Филипп мрачно пожевал губами, явно перебирая в голове все известные ему проклятия, но, так и не решаясь произнести хоть одно вслух. Когда речь заходит про единственного сына даже самый строгий отец поневоле становится параноиком, тем более, если он колдун, который лучше прочих знает, сколь дорого может обойтись неаккуратно оброненное слово, – Их с цесаревичем Владимиром дружба вызывает у меня беспокойство.              Ожидавший чего угодно, кроме этого, Колчак с недоумением воззрился на собеседника. Признаться, дружба мальчишек для него стала уже настолько естественной, что он просто-напросто утратил её из виду. Однако чтобы не происходило между детьми, сложно поверить, что их детская возня могла взволновать сорокалетнего колдуна.              – Признаться, не понимаю, о чем ты. Аркаша сообразительный парень и я, наоборот, рад, что в окружении Володи есть хоть одна светлая голова.              – Светлая голова и дурной характер, – сурово обрубил Аверин.              И именно на этих словах Колчак стал немного понимать, а вернее, вспоминать. Вспоминать, что он теперь и впрямь император, а его сын наследник престола. И что теперь окружение и ему и сыну нужно «подходящее».              Нет, в статусе Авериных не было никаких проблем, но теперь речь шла не только про это. Важной становилась репутация. В случае Филиппа с этим не возникало проблем, он уже в Академии напоминал, тогда ещё Саше, Колчаку ворчливого старика, что одержим зловредным духом гнома-матершинника, так что вряд ли он ввяжется в какой скандал. Его сын Аркадий – другой разговор. Казалось, даже самому Богу было не ведомо, что мальчишка учудит в следующую секунду, и если они с Володей влипнут в какую-то историю…              – Не доглядел я его, – выдохнул сквозь зубы Аверин, устало проводя по лицу широкой, покрытой мозолями и шрамами ладонью.              – Иногда мы спускаем детям слишком многое, – со странной меланхоличностью отметил император, уставившись в темные глубины своей чашки. Та будто пялилась на него в ответ.              – Хуже! – внезапно как-то сардонически хохотнул боевой товарищ, – Мы спускаем это своим жёнам.              Жены.              Брак Филиппа – чистой воды расчёт в том весьма неприглядном виде, в коем он издревле существовал. О любви в нем не могло быть речи, а взаимоуважение, привязанность, тепло… всё это требовало сил. То, что эти двое смогли всё это выстроить, заслуживало уважения. А после рождения Аркаши можно было сказать, что между колдуном и его женой, Галиной Игнатьевной, появилась даже своеобразная нежность. В конце концов, узнав о муках, в коих супружница привнесла в этот мир сына, даже сухарь вроде Филиппа не мог к ней не смягчиться.              «Саш, ну изувер я, что ль какой? Она ж кроме как в мальчонке ни в чем отрады не видит. Не отбирать же последнего у женщины».              Мда, перед Галиной Игнатьевной можно было только снять шляпу. Такие верёвки из мужа вить! А впрочем, всё держалось в пределах разумного, потому вряд ли кто-то, кроме Колчака, это заметил. Включая саму колдунью.              – Я стараюсь, – с усталой обречённостью вздохнул мужчина. Он не маленький, понимал, что везде хорошим не будешь, но быть плохим без резона тоже правильно ли. Вот и приходилось разрываться между «хорошо» и тем, что казалось, было «правильно» в ожидании пока жизнь ткнет в ошибки. Только бы рано, а не поздно, – Но даже так я не могу быть уверен, что из Аркадия действительно вырастет что-то путное.              Эти сомнения были императору более чем знакомы.       

«Роды прошли благополучно».

      Страшный сон любого колдуна, ставящий под угрозу все наследие. Колчак же был счастлив услышать именно эти слова. Просто радовался и благодарил Бога за то, что с Софьей и ребёнком всё хорошо. Верил: неспокойные времена пройдут, а его сын будет расти в дни процветания и благоденствия великой и прекрасной империи и, пусть лишённый врождённого таланта, достигнет всего упорством. Светлые мечты. Ни одной из которых было не суждено сбыться.              Теперь фамилия Колчак принадлежала императорскому роду. На их поводке самая опасная в Европе, если не в мире, тварь. Одно решение – и теперь колдовская сила значила всё. А Владимир… как назло так похож на отца. Не внешне, вернее не про то речь.              Скорее всего, мальчишка никогда не услышит этого от других. Они будут мерять силой, для них такой отец и такой себе сын никогда не станут рядом. Даже Софья, возможно, не заметит сходства, хоть и не признается. Но Колчак видел во Владимире свою породу. Мальчишку тоже, как его самого в юные годы, было невозможно заставить стараться там, где он не хотел. А быть колдуном он именно, что не хотел. Нет, конечно, как любой ребёнок он восторгался колдовской силой как концепцией и никогда бы не отказался, упади это внезапно на него с небес, но это совсем не то. Ну, не был он готов как сам Колчак в лепешку разбиться ради обладания этой силой. Причём разбиваться приходилось ни раз, ни два. Каждодневный режим, строгий и суровый, когда как муха о стекло, бьешься о предел своих возможностей, в надежде сдвинуть его хоть на сантиметр.              Цесаревич же Академию отбывал как каторгу. Не гордость, так хоть бы не позор. Только вот мало этого. О, Боже, будь же милостив…              – Признаться, я тоже об этом думаю, – император отставил чай и, сцепив руки в замок устремил взгляд куда-то вдаль, на его восстающий из пепла его Новый Рим, – Наши дети не похожи на нас и не будут, как ни старайся. Слыша их смех, думаю: оно и правильно, но потом вспоминаю, что на их плечи ляжет забота о государстве и вот их беспечность уже пугает. Что мы оставим после себя, Филипп?              Пару секунд император ощущал зуд пристального взгляда. Он знал, что если посмотрит на друга, то увидит отражение собственного смятения. Филипп Аверин и Александр Колчак с ранних лет в Академии слишком отличались в мелочах: сила, манеры, интересы, однако они были друзьями. Их объединяло прошлое, и они одинаково смотрели на будущее. Они редко могли разделить друг с другом уж слишком в разном их видели, но зато полностью разделяли тревоги. И потому вскоре Колчак почувствовал, как чужая ладонь ободряюще сжала его плечо:              – Страну, Саш. Мы оставим после себя эту страну.              Император с благодарностью улыбнулся. Филипп Аверин был суровым человеком, и оттого именно его поддержка грела как ничто иное. Особенно это фамильярное «Саш»… ощущалось особо дорого. Осколок прошлого. Простого и светлого.              – Кстати, – колдун кивнул куда-то Колчаку за спину, – Своему сшил?              Император обернулся. За его спиной стоял надетый на манекен мундир армии флота.              – А… Это. Нет, он… он для дива, – Колчак несколько неловко провёл рукой по волосам, вспоминая как он вообще решил рядить черта в матроса, – Просто если он продолжит ходить в тех лохмотьях из гуманитарной помощи, то трудно будет объяснить кто он и почему вечно крутится рядом. За слугу этого черта не выдать, сам видел, а потому пусть думают, что я себе вестового из штаба выписал. Пока это будет наиболее разумным.              – Вот как, – какое-то время Аверин сверлил мундир тяжёлым взглядом, будто бы что-то взвешивая, но потом ухмыльнулся и, хлопнув друга по плечу, упал на диван напротив, вновь приобретая чуть более отстраненный, соответствующий манерам вид, – Надеюсь, Вы позволите мне это замечание, Ваше Величество, но Ваш японёнок совсем уж обрусел.              Колчак недоуменно моргнул. Обрусел? Да, он бы не сказал. Во всяком случае, сам бывший адмирал подобного не заметил. Однако обернувшись увидел мундир русского флота.       

***

      – Александр, – шёпот императора растворился в тишине пустой гостиной. Стылый воздух подёрнулся рябью, подобно встревоженной броском камня озерной глади.              – Звали, Ваше Высочество? – риторический вопрос, дабы обозначить свое присутствие. Хотя оно и без того прекрасно ощущалось. Казалось, там, где был див, не хватало воздуха.              Александр появлялся, стоило только позвать. Неважно как далеко, куда бы ни отправлял его Колчак, это не позволяло избавиться от чувства, что Демон всегда за его спиной. Сперва было неуютно. Такого пристального надзора бывший адмирал не ощущал, пожалуй, со времен Академии, когда испытывают каждый шаг, слово, вдох. Ошибку, во всём ищут ошибку расплатой, за которую станет жизнь. Душило хуже ворота императорского мундира, который как не перешивай, был Колчаку не по плечу. Однако со временем он свыкся, а пристальный взгляд, хоть до сих пор таил в себе спрятанную за мнимой покорностью угрозу, внушал теперь в некотором роде спокойствие. Будто и впрямь фамильяром обзавёлся.              Демон, к слову, с новым именем обвыкся довольно быстро и, складывалось ощущение, что и впрямь был ему рад.              С той ночи всё изменилось. Нет, конечно, ни более смирным, ни тихим Демон Шестого Неба не стал. Тут в некотором роде даже наоборот: чем стабильнее всё было в стране, тем скучнее становилось диву, из-за чего донимал он теперь не только Колчака, но и несчастную прислугу. Загадочным образом исчезающая с дворцовой кухни еда, неясные тени, блуждающие по ночам в коридорах, детский смех… В общем, многие свято уверовали, что официальная резиденция новой императорской семьи уже успела обзавестись своими призраками. Жаль лишь священника на них не натравить. Усмирять этого самопровозглашенного юрэй бывшему адмиралу приходилось лично. Только этому черту всё как с гуся вода и в какой-то момент Колчак смирился, понял, что чем постоянно черта бить, легче занять его работой. Ведь с тех пор, как див получил имя к поручениям колдуна он подходил ответственно, не давая ни единого повода усомниться, что он действительно старается быть Александром.              – У меня для тебя кое-что есть, – произнес император, жестом приказывая диву подойти.              В следующую секунду они вдвоем стояли у болванки с мундиром. Колчак смотрел на нее с хитрецой, див с недоумением. Император специально молчал, ждал, пока див выдвинет своё предположение и, естественно, не угадает. По-детски, но иногда хотелось так просто по-человечески щелкнуть это «древнее и могучее» создание по носу.              – Я должен в срочном порядке доставить кому-то этот мундир? – без всяких колдовских сил можно было почувствовать исходящее от Александра недоумение. Нет, конечно, разное было, но гонять дива первого класса двенадцатого уровня простым курьером… Это либо новое изощренное издевательство, либо от этих флотских тряпок сейчас зависела судьба империи.              Император едва удержался от смешка.              – Он твой.              Непонимание переросло в удивление, стало ощутимо считай физически. Александр переводил взгляд с императора на мундир и обратно. Притом до того глупое у него было лицо, что казалось, вот-вот прозвучит вопрос:       

«А разве он не Ваш?»

      Совсем как тогда, в ту ночь.              Нет, само собой, див подобного вопроса бы не задал, уж больно глупый, ведь хоть сам Колчак адмиральский мундир давно не носил, но спутать его с одеждой вестового не выйдет, как ни старайся. И, тем не менее, было в этом всём что-то… Александр смутно чувствовал, но понять не мог.              – Это не мой мундир, – ответил император на то, что не было озвучено, – Но до того как стать адмиралом я успел поносить и такой.              Не требовалось никакой связи, чтобы почувствовать исходящее от дива волнение, заметить, как мелькнул в его глазах странный блеск, заставивший на секунду сузиться зрачки. Александр вряд ли знал название этому чувству. Но Александр Васильевич знал. Помнил тепло, разливающийся по венам восторг, когда впервые увидел свою собственную форму. И тут император не мог не улыбнуться. Да, Демон Шестого Неба, да, могучий див. Но такой мальчишка.              – Ваше Величество, я могу примерить? – всё ещё несколько неуверенно поинтересовался див, указывая на мундир.              – Можешь. Только не запачкай и не порви. Понял?              Александр кивнул и стянув с болванки мундир скрылся за дверью, причем всё это с такой поспешностью, что император не питал особых надежд на то, что после «можешь» его кто-то слушал. Ну, и Пустошь с ним, этим чертом неуёмным! Сам же зашивать и будет, если что!

***

      Взаимоотношения сложная штука. Людям даже между собой между собой сложно к нему прийти. Что уж говорить про дивов. Бывало, что и за годы хозяин с чертом не могли достичь в этом хоть какого-нибудь прогресса. Так что Колчак ни на что не рассчитывал. В конце концов, бывший адмирал большую часть жизни провёл в плаваниях столь дальних, что не всякому человеку пережить под силу, а потому даром, что был одним из лучших выпускников Академии, с дивами мужчина практически не работал. Подчинение Демона считай его первый опыт и сразу же… вот такой.              Колдун считал, что между ним и Александром до самого конца будет весеть холодное как Арктические льды и глухое как бесконечная густая ночь молчание. И, тем не менее, отчего-то сейчас присутствие Демона Шестого Неба предельно отчётливо ощущалось даже сквозь толстую каменную кладку стен. Более того император мог почувствовать охватившую того… тревогу? Волнение? Нет, слишком густая солянка, не разобрать что к чему. Одно только ясно: былой радостный трепет как корова языком слизала.              «Всё-таки порвал, паршивец», – подумал Колчак, ощущая как нервно дёрнулась щека.              В голове, в который раз промелькнула соблазнительная мысль сдать Александра на попечение дворцового портного. Ведь, хоть дива сложно было обвинить в небрежности – японская порода! Во всём сакральный и глубокий смысл: и в том, как повязан пояс оби, и в том, как оттопырен ворот кимоно. Чёрт, а вспомнить только с какой тщательностью это божедурье мелкое поначалу поддерживало свою дурную причёску, одну из тех, самурайских, что с выбритой макушкой, пока Колчак его не остриг фактически насильно во что-то более приличное! – у шельмеца едва ли нашлась бы хоть одна целая рубашка! А всё потому, что вечно находит неприятности на непотребное место. Ему-то что, а на одежду без слёз не взглянешь, вся в латках!              А мундир сам по себе одежда не простая. С характером. Император помнил как сам по юности не дрался с эти куском ткани, добиваясь, чтобы тот сел как надо. Стоило ли вообще пытаться запихнуть в него дива? Чёрт, но с другой стороны не в гейшу или самурая этого шуршунчика ему рядить! Может попробовать выдать за ту косматую японскую болонку? Но подействует ли амулет сокрытия?              – Да входи уже! – воскликнул Колчак, не выдержав в итоге этого противно зудящего чувства, волнами исходившего от дива. Связь. Срань какая-то, а не связь.              Александр безропотно вошёл. Прикрыл дверь со странной, кажущейся чрезмерной до издевательского аккуратностью. Вытянулся как струна после чего, избегая прямого зрительного контакта, напряжённо уставился Колчаку куда-то в подбородок. На мундире не было ни складочки.              – Ну. Хорошо сел, – бесстрастно проговорил мужчина, – Чего ж мялся под дверью, как гимназистка?              Див ответил не сразу. Обычно стервецу палец в рот не клади откусит, да так, что по локоть, но бывало, находила на него и странная задумчивость, когда он украдкой бросал на хозяина прямые взгляды, будто надеясь, что за радужкой глаз в глубине зрачка хранилась разгадка, ключ к чужим мыслям, словно желая узнать, что от него хотят услышать. Но головоломка с проклятым именем «Александр Колчак» всё ещё давалась черту с трудом: какие-то детали заедали, какое-то едва двигались ужасно при этом скрипя. А отвечать что-то надо и без того затянулось.              – Что я должен сделать, чтобы носить его?              Император вопросительно вздёрнул брови. Порой казалось, что див намеревался убить его вызвав кровоизлияние в мозгу, до того нелепые вопросы задавал. Вот например этот. На него что прикажете отвечать?              В итоге император не нашёл ничего лучше, чем со вздохом признать:              – Не понял, ещё раз.              – Нашивка на погонах соответствует званию младшего лейтенанта, – в этот раз ответ дива не заставил долго ждать, – Младший офицерский состав. А от людей я слышал, что честь офицерского мундира нельзя опорочить. Поэтому какие условия я должен соблюдать, чтобы его носить?              Мда. Понятней стало. Легче нет. Ведь отдавая черту мундир Колчак естественно не думал ни о какой чести. Он так долго не мог добиться от Александра банального понимания – или может даже не его, а тупого послушания? – того, что нельзя жрать всех подряд, и оттого подумал, что для дива это предел. Да и где этот мелкий гадёныш, таскающий пирожки с дворцовой кухни, а где офицерская честь. И тем не менее див выглядел серьезным, как если бы это действительно имело для него значение.              – Что, настолько мундир понравился?              Александр кивнул.              Пальцы отбивали такт знакомого марша, а Колчак пристально смотрел на своего дива, и словно впервые его увидел. Изменились черты, стали более угловатыми, вытянулось лицо, а кожа больше не казалась настолько жёлтой. Да и сам чёрт будто вырос, раздался в плечах…Может и прав Филипп насчёт японёнка-то?

***

      Весеннее тепло крепло, и робкое прикосновение превратилось в крепкое объятие родное желанное. Ладонь солнечных лучей нежно вела вдоль спины, снимая напряжение, усталость с закостенелых мышц. Ласка этого светлого сезона обманчива и то, что южные ветра способны снять бремя, непосильное, нежеланное с медленно дряхлеющих плеч – не более чем иллюзия. Но разве от того менее сладко это чувство? Всего немного, ненадолго обмануться. Вдохнуть в заплесневелые лёгкие воздух, наполненный свежим ароматом влажной земли, запахом первой листвы и цветов. Вернувшиеся из тёплого юга птицы заполняли всё пространство трелями звонких голосов.              Шумели, наконец ожившие торговые улицы, бегали по лужам дети, смеясь, брызгаясь. Весь мир пробуждался от глубокого тревожного сна. И это чувство странным образом гнало на улицу, в сад императорского дворца.              Колчак к собственному удивлению отметил, что теперь любил спокойно устроиться за небольшим столиком в беседке в свой редкий перерыв, дабы медленно, с расстановкой почитать какую-нибудь газетенку, в компании весны, игриво глядящей ему через плечо.              Впрочем, компанию новому императору составляла не только она.              – Можете перевернуть обратно?              – Нет.              – Но я не дочитал! – заканючил див.              – В Петербурге, Москве и Омске – в трех столицах, на рынке скупки серебра замечены значительные спекуляции, – безэмоционально продекларировал колдун, продолжая скользить взглядом по строкам экономической сводки, – Больше там ничего.              Див насупился. Ещё недавно ласкавший кожу весенний поветерь сменился недовольным пыхтением. Кое впрочем, бывший адмирал успешно проигнорировал. Постояв над душой хозяина ещё пару минут и ничего этим, не добившись, Александр вернулся за своё место за небольшим садовым столиком.              Говорят, что дивы часто перенимают привычки и черты своих хозяев. Однако Демон облюбовал дворцовый сад куда раньше Колчака, и словно почувствовавший первое тепло кот настырно выбирался из каменной громады промерзшей насквозь резиденции погреться средь распускающейся зелени. Вот и сейчас чертёнок расположился со всеми удобствами: книги по истории российского флота, чай с бутербродами… снова упертыми с кухни, это без сомнений. Как и то, что див за очередное воровство продовольствия получит по шапке, как только очередная жалоба с кухни достигнет ушей императора. Но это будет потом. Не хватало ещё и перерыв на этого засранца тратить. Поэтому пока оба просто вернулись каждый к своему делу: бывший адмирал продолжил изучать газету, Демон грыз гранит исторической науки. Но при этом последний умудрялся ещё и демонстративно дуться, аки мышь на крупу. Оно и ладно. Главное, чтобы не лопнул.              Пару минут им даже удалось посидеть в тишине. Однако ещё до того, как Колчак закончил читать прогнозы экономистов на грядущий год («Где только эта газетёнка нашла таких бестолочей, ни в один государственный план со своими предсказаниями не попали».), чертёнок вновь подал голос:              – Как думаете, принц Дэвид станет королём? Ну, если у них всё-таки сложится с той американкой?              Император озадаченно нахмурился. Увлёкшись непривычно спокойным, учитывая компанию Александра, чтением новостей, он не сразу понял, к чему был задан вопрос. В замешательстве даже принялся в обратную листать газету.       

«КОРОЛЬ ПРИСМЕРТИ!»

      Аляповатые, какие-то странно кривые буквы заголовка практически кричали на него с одной из страниц. И теперь стало понятно, почему Демон просил перевернуть. Эта статья размещена аккурат перед экономической сводкой. Мужчина несколько разочаровано вздохнул.              – Король Георг ещё жив, – ответил Колчак, намекая, что обсуждать приемника при ещё живом монархе дурной тон. Тем более подобные заголовки публиковались с завидной регулярностью, только вот почему-то после ни одного из них этот англиканский селезень ещё не помер. Создавалось впечатление, что он намеревался пережить не только своего двоюродного брата, но даже и Колчака. Да и Демона Шестого Неба при большом желании эта шваль переживёт.              А что до юного принца, ну влюбился он в какую-то американскую чародейку, присланную по обмену, и влюбился. Такая ли проблема? И чего только Александр прицепился? Или не в юном наследнике дело, а просто див утешается, что раз чужой монарх не бессмертен, то и собственного когда-нибудь сожрать получится.              Однако див намёка на некорректность темы либо не считал, либо банально его проигнорировал:              – Так всё равно скоро откинется.              – Отставить, – холодно произнёс адмирал. Его голос, такой спокойный, тем не менее, накрыл сад, рёвом океанского вала погрузив всё окружающее пространство под немую толщу воды.              Колчак медленно сложил газету. Откинув её на стол, положил поверх сцепленные замком руки и упёр в дива долгий недобрый взгляд. Тот мальком выскочил из-за стола выпрямившись по струнке. Хорошо. Значит настроение уловил. Как и то, что накосячил.              – Кодекс выучил? – спросил мужчина. Его голос казался ещё более гулким в замершей тишине: ни шелеста, ни птичьей трели. Молчание мира закладывало уши.              – Так точно! – отчеканил Александр.              – Тогда рассказывай. С начала.              В секундной заминке неожиданно ясно ощущалось как див подавил вздох. А может… Колчак просто вспомнил, как вздыхал сам, когда был ребёнком. Когда учил, учил, учил, но ещё не понимал.              – «Выпущенные третьим изданием «Советы молодому офицеру» ныне…»              Император несколько отклонился назад, немного выдохнув. В сад вернулось пение птиц и гомон юной листвы. Возвращались звуки жизни, заполняющие сознание тихим, мирным гулом. Бубнёж дива картину дополнял не слишком гармонично, но тоже не тревожило. В том, что див не ошибётся сомневаться не приходилось. Память-то у них хорошая. Метода воспитания была не в том. Потому стоило только чертёнку замолчать, как Колчак сказал:              – Ещё раз.              – С самого начала? – спросил див. Тон вышел бесстрастным, но сам по себе вопрос отдавал отчаянием.              Мужчина усмехнулся:              – Ну-у-у… Если чего умного скажешь, можно и не с начала.              Забавно было наблюдать, как застыло лицо Александра, как остекленел взгляд и за его мутной меленой можно было наблюдать, как мелькают перелистываемые страницы. «Кодекс чести русского офицера» ведь мало запомнить. Всё дело в том, чтобы понять, запечатлеть на сердце отчеканенные чернилами слова. Само собой он не ждал этого от дива. Уж точно не прямо сейчас. Однако если Александр смог осознать хоть что-то, даже если малое, уже хорошо. Если нет… чертёнок обречён талдычить заученный текст пока не сотрёт язык.              – «Если о ком-то не можешь сказать ничего хорошего, то воздержись говорить плохое, если и знаешь», – после длительной заминки ответил див.       – Верно, – кивнул адмирал, – Ещё что?              – «Не выдавай за неопровержимую истину то, во что ты или совсем не веришь или хотя бы сомневаешься. Поступать так – преступление».              – И?              – «Умно, кстати, молчать».              – Отлично! – встрепенулся император, радостно ударив по столу, – Значат не совсем ещё бестолковый! Ну, чего застыл как пугало, не на огороде. Сядь! Сядь и объясни, вот если не совсем бестолковый, что мы уже выяснили, непонятно становится для чего вообще эту грязь из газетных сплетен месить начал. Признавайся, где-то под шумок бабку базарную съел?              – Никак нет, – буркнул див, оскорблённо даже как-то, что о нём подумали так плохо, – Просто другие офицеры обсуждали, я и подумал, что можно, – хоть див и склонил покаянно голову, было видно, что по-настоящему за собой не чувствует. И в этот раз чертёнок отчасти, самой малой, был прав, – Они, правда, о женщинах говорили.              – А тебе на этом поприще я так понимаю похвастать нечем вот ты на политику и перескочил? – не без ехидства поинтересовался Колчак.              Хотя и не сказать, что Александру совсем нет в том интереса, ведь в последнее время монархи стремительно отказываются от владения дивами первого класса, даже фамильярами. Боятся захвата. Нередко останется див на службе, перейдет в Академию или вовсе будет сослан в Пустошь зависело именно от наследника. И английскому фамильяру в этом плане не повезло. Да, Георг V ещё жив, но если всё же говорить о его наследниках… Куда ни глянь – сплошная дрянь. Один безответственный шалопай, другой плакса и заика. Даже Володе по сравнению с ними дива передать спокойнее. Было бы. Не будь этим дивом Александр.              Чертёнок же тем временем в ответ на колкость хозяина лишь пожал плечами. Он не особо понимал, что значит «похвастать» в отношении женщин. Тех-то офицеров он так и не дослушал, скучно стало. Да и хозяин его о женщинах говорить, по-видимому, не слишком любил. Во всяком случае, когда чёрт последний раз обмолвился о Тимерёвой, то знатно огрёб. Или дело в том, что тогда он её сожрать предложил? Интересно, а если без этого предложения спросить разозлиться? Александр мельком скосил на хозяина взгляд. Нет, пожалуй, проверять не будет. Если бы Колчака было легко взволновать подобными беседами, то Демон Шестого Неба уже бы давно получил доступ к его воле, ведь люди императора считай незатыкаясь шурудели по углам ворохом сплетен о его любовнице и его жене. А огребать за просто так не хотелось. Тем более и без того див уже напросился.              – О политике люди говорят практически также часто, как и о женщинах.              Бывший адмирал несколько сокрушённо покачал головой:              – То, что о девушках разговора не завёл это правильно. Обсуждать даму для офицера дело последнее и более того постыдное. С твоей стороны ещё и глупое. Что же до политики. О ней говорить не зазорно, но тебе бы я и того не рекомендовал. Слишком легко переступить черту дозволенного. И спустить тебе это с рук я не смогу, даже если поверю, что ты случайно, – колдун многозначительно посмотрел на дива и сделал паузу да ровно такую, чтобы в неё идеально легло недосказанное «а я не поверю». После император жестом подозвал слугу, велел тому принести письменные принадлежности и триста листов бумаги. Когда тот удалился, колдун вновь повернулся к черту: – Однако же собирать исходящие из ненадежных источников сплетни и плодить слухи, чего бы они не касались – недостойно офицера. Это как раз то, что позорит честь мундира. И то, что кто-то так делает не значит что это правильно, а лишь наглядно демонстрирует, что у этих оболтусов слишком много свободного времени. Впрочем, как и у тебя. Заняться, небось снова нечем, раз хернёй разной маешься.              – Вообще-то есть чем, – пространно и несколько уклончиво ответил див, чем на самом деле только подтвердил предположение своего хозяина.              Нет, конечно, у Александра был определённый ряд задач, с тем же обучением, но за горой бесконечной бумажной волокиты Колчаку редко удавалось выкроить время, чтобы погонять чертяку по особенностям кораблестроения, манерам, культуре речи. Поэтому, несмотря на исполнительность, на всякую ерунду див время находил стабильно.              Принесли бумагу и прочее. Что ж, раз к полезному не тяготеет, будет нагружен бесполезным.              – Задача такая, – сказал император, когда слуга удалился, – Перепишешь все три озвученные пункты по сто листов на каждый. Срок сдачи к завтрашнему вечеру. Не досчитаюсь хоть одного листа или увижу, что вместо нужного текста написан бессвязный бред – переписываешь наново в увеличенном в два раза объёме. И да, писать ты должен с человеческой скоростью, разумеется.              Див скривился, не оценив затеи. С обычной своей скоростью он бы не потратил и пары часов. С человеческой… В целом, можно попробовать соврать, наверное. Только… он посмотрел на собственный мундир. Ладно, Пустошь с ним! И с человеческой скоростью перепишет. Что, правда на фоне этой затее по-быстрому получить плетью или розгами казалось не таким уж и плохим вариантом. Колчак это знал. Боли див не любил, но не боялся, но отчего-то крайне плохо переносил скуку. Именно поэтому о замене наказания мог и не мечтать. Осталось только с тяжёлым вздохом взяться за перо.              – Могу спросить? – поинтересовался Александр через какое-то время.              – Валяй, – отозвался император, всё-таки возвращаясь к газете. Желтуха, как есть желтуха, судя по тому бреду про Георга, но всё лучше, чем весь оставшийся перерыв на дива смотреть.              – За что наказание?              Колчак с иронией вскинул брови, в очередной раз переводя взгляд с периодики на подопечного. Нет, вот честное слово, в кого такое дурное? Конечно, это скорее всего было очередным прощупыванием границ в попытке понять как далеко позволят зайти сковывающие шею ошейник и путы, но лучше бы молчал, ей-богу, умнее бы казался.              – За общую наглость, – в итоге изрёк правитель, – Но если тебе нужна конкретная причина, то считай, что за ворованные бутерброды.              – Они не ворованные.              – Александр, – строго, но без злобы произнёс колдун. Всё чаще он говорил с Демоном ни как с чертом, ни как с солдатом, а как… с неразумным ребёнком. Возможно зря? – То, что какая-то падла открыла тебе многообразие трактовок русского слова «одолжил», не меняет сути дела.              – И не «одолженные», – твёрдо заявил див, поднимая взгляд. Колдун насторожился, но вызова не последовало. Александр просто хотел доказать, что не врёт. Будто это имело значение, – Их для меня приготовили.              – О как! – воскликнул бывший адмирал, – Снова Нюра подкармливает? Как всегда с фирменным: «Такэ худэ, такэ худэ, шо страшно аж!»?              – Так точно, – подтвердил див, откладывая первый исписанный лист.              Колчак хмыкнул. Ну и дамский угодник! Ещё немного и в сплетнях по делам сердечным он тем олухам сможет фору дать! Во всяком случае, все сердобольные кухарки в округе уж точно его будут!              – Что ж, раз не воровал, то полагаю, ждёшь другую причину для наказания?              Чертенок ненадолго задумался, после чего всё же покачал головой.              – Нет. Я понял за что. Тех офицеров вы бы наказали так же.              – Верно. И в том, что они своё получат, можешь не сомневаться. Если ты скажешь кто.              Император произнёс это максимально равнодушно, лениво даже. Фраза произнесенная между делом и не значащая будто абсолютно ничего. Но на самом деле, бывали моменты, когда на прочность проверку устраивали не только дивы.              Смешно. Смешно и абсолютно нелепо. Затея с мундиром ведь изначально ничего не значило. Простое средство, обычный маскарад. Колчак никогда не собирался лепить из него офицера. Даже сейчас несмотря на все книги, проверки и правила. Александр – див. Им был и им останется. Но любопытно, как далеко он сможет зайти.              Скрип чернил по бумаге затих, замерла перьевая ручка, а в голове Демона Шестого Неба вновь закрутились ясные лишь одному ему шестеренки. Через какое-то время он спросил:              – Вы приказываете мне рассказать?              Тот всё ещё изображал безразличие. И весьма успешно! Наконец-то удалось добраться до раздела анекдотов.              – А так не расскажешь?              – Нет, – твердо ответил див, после чего слегка нахмурился, будто выуживая что-то из памяти, – "Я не гнида. Своих сдавать западло".              Фраза неприятно царапнула по сердцу. Она так неестественно криво звучала в устах дива, что сразу было понятно – чужая. И долго думать чья именно тоже не приходилось. Ведь те, кто был на пароходе, возможно, и не умел красиво говорить, но видимо не всем из них была чужда честь.              Когда молчание затянулось, когда див уже подумал, что в очередной раз что-то сделал не так и теперь перепись трехсот листов заученных цитат станет наименьшей проблемой, ему на голову упало что-то тяжелое. И теплое. Демон Шестого Неба недоверчиво скосил глаза на хозяина. Это и впрямь была его рука.              – Молодец, – произнёс бывший адмирал, коротко потрепав Сашку по волосам, – Быстро учишься.              Див замер. Как реагировать он не знал, и даже в голове было пусто, потому что думать он не знал ровным счётом. Тяжесть исчезла быстро. Тепло нет.              – Не пойму, они, что ли с 1912 года новых анекдотов придумать не могут, – где-то послышалось бурчание императора и шелест газеты. Видимо он проверял дату на заглавной странице, – Ладно, надеюсь, они хоть тот про Филиппа оставили.              Демон всё ещё не шевелился. Смотрел в одну точку, не моргая. Казалось, прошла уже минута. Но чувство тепла не уходило. Александр рассеянно провел по волосам. Замер. Провел ещё раз. Озадаченно нахмурился и провёл снова, то ли приглаживая испорченную прическу, то ли стараясь смахнуть чужое прикосновение.              Глядя на дурное лицо дива, Колчак хмыкнул.              «Эти твари не умеют ценить доброго отношения. Они понимают и признают только силу!» – фраза звучавшая из разных уст настолько часто, что лишилась авторства, смешавшись в голове какофонией голосов. Но делает ли это её правдивой? Силой пытались. Не сказать, что не работало совсем. Александр грызся, рычал, показывал зубы, но повиновался, лишённый выбора. И как показал опыт с Москвой ушли они на этом не далеко. И внезапно с существом «не умеющим ценить доброе отношение» куда лучше сработал простой разговор. Да, див всё ещё был не выносим, его приходилось отчитывать, тягать за уши, учить, но это не вытрясывало душу так сильно как та война. Но можно ли было этому верить? Что если вся сговорчивость – обычная хитрость, притворство? Не стоит ли тогда придерживаться методов старых, проверенных? Просто бить посильнее. Сильнее… Однако каждый раз прикасаясь к чужой энергии, император не мог не задаваться вопросом: «А хватит ли ему самому сил тягаться?»              Когда Колчак трепал Александра по макушке, сознанием он потянулся к силе дива. Туда, где трепыхался, бился невыносимый жар, а сетчатку глаза выплавляет невыносимый и яростный свет.              Невыносимо было коснуться даже обычной свечи. Печь, костёр, спичка. Обычный огонь. Он несёт боль и столь нестерпимую, что даже у ребёнка хватает ума не тянуть к нему руки. Уж точно не дважды. И кем же тогда нужно быть вплотную подойти к раскаленной солнечной магме. Каждый шаг навстречу чужой силе отзывался в сознании криком ужаса. «Опасность!» Хотелось отстраниться, отпрыгнуть, убежать, разрыдаться. И прекратилось! Прекратилось! Прекратилось! Кожу жгло, она волдырилась, лопалась, опадая лоскутами, плавилась. Это была та сила, перед которой не было спасения. Перед ней склонялись моля о милости. Колчаку привыкшему к бесконечной тьме и холоду Арктики эта сила была абсолютно чуждой. Возможно, в глубине души она ужасала его больше, чем кого-либо другого. Но адмирал не привык ни склоняться, ни умолять.              Стараясь не выдать спешки, Колчак отстранился от силы дива. Та отпустила, но отступать не стала, будто замешкавшись на секунду.              Риск. Но разве он не оправдан? Тем более имя, мундир… Если на секунду просто предположить… поверить. Александр действительно старался, чтобы их заслужить. Возможно, он, наконец, действительно понял, что значит дорожить чем-то.              Мужчина вздохнул, проводя рукой по ёршику собственных уже седых волос. Стареет. Он определённо стареет.              Колчак бросил взгляд на часы. Перерыв закончился. А у прислуги в это время вроде бы начинался обед.              – Иди на кухню и нормально поешь, – бросил он диву, поднимаясь из-за стола беседки, – А то на этой своей сухомятке совсем желудок посадишь. Допишешь потом.              – Не пойду. Там сегодня гречка с молоком.              Стоило огромных усилий подавит страдальческий стон. Наша песня хороша начинай сначала!              – Ты оборзел?              – Никак нет, – не моргнув и глазом ответил див, – Я просто такое не ем.              – Угум. Мне на кухню твои предпочтения передать?              До того как чёрт успел открыть рот и не важно для того, чтобы усугубить или же наоборот попытаться спасти ситуацию, ему по лбу прилетело газетой.              – У тебя там негде не треснуло?! Сначала терроризируешь кухню, сжирая всё, что плохо лежит, а теперь нос воротишь! Ешь, что дают и не паясничай!              – Понял, – буркнул див.              – По форме ответ!              – Так точно!              – То-то же, – зло тцыкнул адмирал, – И чтобы не сухомятничал больше. Увижу ещё раз с бутербродами – уши оборву. Понял?              Александр насупился, но припираться с хозяином не стал. Во-первых, наказания за неподчинения ему на сегодня и одного довольно. Во-вторых, и стоит отметить, что эта причина была, пожалуй, даже более весомой, вошедший в воспитательный раж Колчак вполне мог обещанное и исполнить. В конце концов, офицер, тем более офицер старшего состава — это человек слова. Бывший адмирал был явным тому доказательством. Тем в принципе своему диву и нравился. Только собственные уши нравились больше. Да и бутербродам, симпатия к колдуну, откровенно говоря, проигрывала.              – Александр Васильевич, а перед тем как уйду, могу спросить? А что вы всё-таки думаете о ситуации с принцем Дэвидом? – и до того, как хозяин вновь принялся отчитывать его за постыдный базарный трёп, Александр прищурившись добавил, – Если не из сплетен.              Император замер. Тело в мгновение закостенело, будто его закинули в прорубь с ледяной водой.              – Марш на кухню.              – Ваше Величество, вы чего? – чёрт тоже несколько опешил, почувствовав внезапную перемену в настроении хозяина.              – Марш. На кухню.              В этот раз ни споров ни ответа не было. Александр просто подскочил и поспешно посеменил в сторону кухни.              В голове же Колчака бушевал шторм. Что это вообще было? Это его «не из сплетен»? Неужели Сашка… читал донесения разведки? Ведь не может же быть такого совпадения, что буквально сегодня на стол императору положили доклад с пересказом споров парламента касательно наследника короны Соединенного Королевства и тут же див столь настойчиво стал поднимать эту тему. Ещё и эта его фразочка. Нет, конечно, он мог просто уцепиться в газетную статью, пристать к теме из-за «волнения» о судьбе британского «коллеги» и логично предположить, что его хозяин, как император, знает больше журналистских прохвостов, но… Что если нет? Что Колчак должен сделать, если окажется, что нет? В голову пришёл только один ответ.              – Александр, – глухой, хриплый мужской голос окликнул дива, когда тот практически исчез из поля зрения. Тот моментально замер и обернулся, на застывшего мраморным изваянием, памятником отчаянной решимости хозяина. Он часто видел адмирала таким. И никогда в этом не было ничего хорошего, – Веди себя благоразумно.              Див медленно кивну. Услышал. Но понял ли?              Смертельное испытание. Практика, которую использовали ещё во времена Канцелярии, для наказания особо провинившихся казённых чертей. Участь, что хуже обычной смерти. Бесчеловечная, жестокая. Дива в нём считай плавили заживо не оставляя ни единого шанса выжить. С Александром он естественно не собирался доводить всё это… до конца. Как ни крути Демон Шестого Неба всё ещё был ему нужен, но спустить ему с рук чтение секретных данных, неважно из каких целей, Колчак не мог. Если бессильно слово, если до него не достучаться плетью, то… Бывший адмирал скрипнул зубами. Только бы Александр его понял.              Внезапно порыв холодного ветра коснулся мерзкими ледяными пальцами шеи, заставляя поёжиться, покинуть чертог собственных мрачных мыслей. И когда пелена задумчивости спала, мужчина поймал направленный на него взгляд. В некотором отдалении, окружённая щебечущими фрейлинами, прекрасной скульптурой из чистого льда стояла императрица. Софьюшка… Суровая. Прекрасная. Губы императора расплылись в счастливой улыбке и не удержавшись он широко махнул ей рукою, как делал раньше, когда в юности они выискивали друг друга среди шумной толпы гудящего порта, когда несмотря на всех вокруг их взгляды стремились только друг к другу. Но в этот раз не было смеха и несущегося навстречу стука каблучков. Не было крепких объятий. В этот раз супруга даже не улыбнулась ему в ответ.

***

             Весеннее тепло столь обманчиво, и даже в апреле могут случиться заморозки. Но в эту ночь Омск накрыл настоящий град.              – Ты спятил!              Вслед за яростным криком ему в лицо полетела подушка. Колчак не шелохнулся, не попытался отойти, но та всё равно с пугающе жестокой скоростью пролетела мимо. А вот слова попали в сердце.              Но императрица не видела сколь метко разил её выстрел, а потому вцепившись себе в волосы, она взревела раненным зверем от досады. А возможно, наваждение рассеялось и то было от ужаса осознания содеянного. В любом случае она устало осела на кровать и спрятав лицо в ладонях застенала неупокоенным призраком. Протяжно, горестно выводы лишь одно слово:              – Спя-я-я-ятил, – всхлипнула она, – Спя-я-ятил.              Колчак прикрыл глаза. Сердце сжималось от боли. Софья будто и не сознавала, что безумным сейчас выглядел совсем не он.       

***

      В Петербурге стоял на удивление погожий день, хотя обычно в октябре солнце паковало чемоданы, предпочитая в преддверии всё более жестоких холодов переехать куда-нибудь в «южное имение» и засидеться там до мая. Редкая удача его поймать. Но они сидели мрачнее тучи. Девушка нервно теребила платок, сжираемая волненьем, юноша же время от времени помешивал кофе не решаясь отпить. Он не столько был заражён мрачным предчувствием своей зазнобы, сколько просто не считал уместным сейчас улыбаться. Но внутри его душа пела. Ведь это было их первое свидание.              Первое свидание вне стен Академии, без надзора наставников, без вездесущих друзей и даже без внимания вездесущей chaperone. Ради избавления от последней им пришлось лишиться даже собственных лиц.              Вчера, в вечер перед встречей, в поместье Колчаков доставили письмо. Удивительно, но прибыло оно с аверинским Анонимусом. Фамильяров с посланиями просто так не гоняли, а потому вдвойне удивительно было то, что искал он не главу семейства, а в один миг, снаряженный амулетом сокрытия, постучал в окно комнаты Александра. Тот, увидев это, подумал, что спит. В конце концов, писать ему мог только Филипп, а тот, как человек способный в лицо со всей откровенностью послать в далёкое пешее самого императора, лишней скрытностью, естественно не страдал. Но если не он, то кто?              Ответ оказался проще: Софья. Девушка, писала, что им с Колчаком нужно встретиться как можно скорее без лишних ушей. К посланию она приложила амулет меняющий внешность, в деталях описала созданную для себя личину, а также просила передать Анонимусу записку с назначенными датой, временем и местом встречи. Кроме этого к конверту был прикреплён небольшой лист. И вот он как раз уже был от Филиппа.              «Софа́ отказалась признаться, что там между вами стряслось, но, Саш, я тебе умоляю, не наделай глупостей. На неё полагаюсь молча, за тебя же поставлю свечку. Надеюсь за здравие, а не упокой.»              В стиле Филиппа. Обидно и оскорбительно. Но волнение друга можно было понять. Чародейство хоть и не представляло той же опасности, что и колдовство, но если бы парочку поймали, то всё равно бы по головке не погладили.              И вот они сидели в одной из студенческих столовых – всё, на что хватило денег с подработок Колчака, который родительских денег на ухаживания принципиально не брал, – взволнованные и встревоженные каждый по-своему. И вот, глубоко вздохнув, Софья наконец-то заговорила:              – Я должна Вам кое в чём признаться, – ещё один вздох, как перед шагом в холодную прорубь, – Сегодня мою сестру доставили в больницу Всех Скорбящих, – бесцветный голос, тихий шёпотом не поднимая глаз. И бегло, пока он не успел выразить соболезнования, ещё одна фраза: – Туда, где несколько лет назад скончалась моя матушка.              Он опешил. Такие новости огорошивают всегда. На них не знаешь что ответить, кроме естественно банального «Мне жаль», но то ли хотела услышать девушка? За тем ли назначила встречу столь тайную, овеянную мрачным тяжёлым чувством. Найтись Александр не успел. Софья резко подняла на него взгляд, наполненный влагой и лихорадочным блеском:              – Вы знали? Прошу, ответьте, знали ли Вы?              Больница Всех Скорбящих не обычное учреждение. Там занимались людьми у кого пострадало не тело, а разум. Часто её подопечных с брезгливым пренебрежением называли умалишёнными. Безумцами. И естественно не было ничего хорошего иметь родственников в её стенах. Колчак понимал переживания девушки. Возможно, на его месте другой предпочёл бы ответить, что знал, дабы успокоить. «Я знал, а потому это не изменит моего к Вам отношения». Однако Александр не хотел ей врать:              – Нет. Мне не было об этом известно.              Софья моментально сникла.              – Вот как… – откликнулась она, с каждым словом её голос становился всё глуше, словно чародейка с каждым словом погружалась под воду. И собственная откровенность утаскивала её лишь глубже. А обманывать не хотела. Не его. Не в этом, – Я… Думаю, Вы понимаете, что никто не может дать горантии, что однажды меня не постигнет та же судьба. И поэтому я… всё пойму. Чтобы Вы не решили.              – Не понимаю, что я должен решить, – попытался он улыбнуться. Саша хотел ободрить чародейку, но впервые, слова, что обычно подбирались так легко, приходилось нащупывать в потёмках собственного разума, – Ведь, то, что с Вашими родственниками приключилось подобное горе не значит, что оно непременно настигнет Вас.              – Но я уже пыталась застре…              – Хватит, – произнёс Колчак, не узнав своего голоса. Он никогда не говорил так с ней. Но теперь слово ухнуло камнем в колодец, и этот глухой бескомпромиссный звук мурашками сбежал по спине, моментально ставшей холодной и липкой от пота.              Он испугался. Впервые в жизни он испугался. Ведь до этого… У офицера не так много путей, если посмотреть. Выйти победителем или умереть с честью. И Колчак с самого начала знал, бросаясь в любой бой: его ждёт одно или второе. И эта простота, ясность… успокаивала. Давала силу и отвагу, ведь всё равно хуже смерти не будет ничего, а потому подойдя к ней, максимально близко стоило ли бояться собственных спасительных затей лишь потому, что кто-то зовёт их безумными? Но… почему же теперь так страшно? Страшно просто услышать. И осознать, что ты бессилен. Юноша скрипнул зубами.              Резким движением, достав что-то из кармана, он положил это на стол. Накрыл предмет рукой возлюбленной, а её накрыл своей ладонью не позволяя отстраниться. Девушка слегка сжала небольшую коробочку. Её глаза расширились в восторге и ужасе. Ведь не требовалось никаких слов, чтобы понять, что именно там было.              – Я купил его сам. Да, оно не подойдёт для официальной церемонии, там будет фамильное, от матушки, но это… – теперь он ненадолго взял паузу, собираясь с мыслями, – Оно простенькое, но я купил его сам. Потому что ты моя жена. И это моё решение. Ни семьи, ни кого-либо другого. И если ты согласна его принять, если согласна стать моей женой, то я никогда не отступлюсь и не откажусь. Чтобы не случилось.              На мгновение всё замерло, затихло. Александр на мгновение сжал руку девушку сильнее. Ещё немного и было бы до боли, но он отпустил.              – Я приду сегодня вечером, – сказал он, вставая из-за стола, – Всё это я хочу сказать глядя в твоё лицо. И получить ответ, когда ты будешь смотреть в моё.              Столовую он покинул первым, оплатив счёт и оставив денег сверху на случай «если девушка захочет что-то ещё». И действительно пришёл к ней домой вечером. Они говорили, говорили. В итоге он засиделся у девушки до глубокой ночи и вёл себя с ней «по-рыцарски благородно», и… он услышал её заветное, робкое «да».       

***

      И вот теперь всё обернулось… так. Какое-то время жизнь супругов Колчак была по-своему прекрасна. Женились по любви, самозабвенной, пылкой. Ради неё Софья с многим мирилась. Неслась на север в собачьих упряжках, ждала с войны, из плена и каждый раз неслась на край земли холодной, дикой и всё ради одной лишь встречи. Она была сильной женщиной. Возможно, в чем-то не менее безрассудной, чем он. Однако в какой-то момент… она не выдержала. Даже для Софьи невзгод стало слишком много и каждый раз, когда они переполняли её тревожный разум, обычная нервозность выливалась в скандал невиданной силы, грозящий потопить Колчака в холодных водах разочарования и гнева. И сейчас эта буря без остатка смыла ласковый и тёплый день.              – Родная, ну что ты разбушевалась? – с усталой улыбкой вздохнул мужчина, делая шаг навстречу.              Это не могло продолжаться долго. Чародейка, наверное, просто перенервничала. Ещё и эта весна.              Однако Софья вновь вскинулась озлобленной кошкой.              «Не смей!» – читалось в её злобном взгляде, – «Не смей делать вид, что это ерунда!». Она смерила мужа взглядом. Тот покорно замер в ожидании. Бессилие. То юношеское бессилие настигало его вновь и вновь. А вместе с тем вина. Ведь Софья изначально не просила от него многого. Становясь женой боевого колдуна женщина понимала, что не получит семейной идиллии. Сознавала, что супруг никогда не будет принадлежать ей одной. И она готова была уступить. Одной единственной женщине: России. Смирилась с извечной любовницей: Арктикой. Но потом появилась Тимирёва. И даже тогда женщина не закатывала скандалов. Пронесла всё с молчаливой стойкостью жены офицера. Тогда Колчак ей был благодарен. Сейчас, думает, что лучше бы она тогда кричала.              Постоянный стресс сделал состояние императрицы нестабильным. И пусть никто и никогда не смог бы об этом узнать, ведь Софья бы скорее умерла, чем позволила себе потерять лицо, но временами, оставаясь наедине с супругом, она впадала во власть странных, тревожных идей.              – Ты действительно не видишь… – прошептала она после долгих минут молчания. Пару шагов назад и Софья вновь обессиленно упала на кровать, – О Боже, Саша…              Император вздохнул.              – Ласточка моя, ну что я должен был увидеть? Всё хорошо, Сонюшка. Сегодня всё было хорошо, – говорил он ласково и безнадёжно, как делают это с впавшими в истерику детьми.              Сначала этот его тон выводил императрицу из себя. Теперь она просто смирилась. Смирилась с тем, что они всё ещё спят в одной кровати, но не вместе. Ведь теперь она была для него лишь этим: беспокойным ребёнком, за которого он несет ответственность.              Господь! Храни империю! Храни её единственного наследника! Ведь сам император не в состоянии этого сделать!              – Чудовище, Саш. Его ты должен был увидеть. Чудовище, которое ты сам вызвал.              Колчак за спиной сжал кулаки. Сказывалась усталость, ибо он с трудом сдержался от ёрничества, мол, с Александром он виделся весьма часто, ведь это недоразумение и дня не может без проказ. Но разве она заслужила выслушивать его колкости? Нет. Софье было тяжело. Всегда было. Он должен быть ей поддержкой. Хотя бы сейчас действительно быть ею мужем.              – О-о-о, не-ет. Не смотри. Не смотри на меня так! – вновь взвилась женщина в этот раз в приступе гнева сметя с прикроватного столика ночник.              Колчак метнулся к ней, сгребая в объятия, пытаясь оградить от осколков. Она заколотила своими маленькими кулачками по его широкой груди, затрепыхавшись, запутавшейся в силках птицей.              – Не трогай меня! Идиот! Слепец! Безумец!!!              Женщина быстро выдохлась. И хоть её до сих пор трясло от бессильной злобы, вырваться она больше не пыталась. Лишь тяжело дыша, глотала злые слёзы, так и не выступившие на воспалённых, сухих глазах.              – Ты видел себя в саду, Саш? – голос дребезжал от напряжения, – Ты отчитывал его за бутерброды. За бутерброды. Дива!              А. Так вот в чём дело. Узел внутри немного ослаб. Недопонимание. Простое недопонимание. Всё решится. Им просто нужно поговорить. Всегда нужно было… просто поговорить. Так почему никогда не хватало слов?              – Душа моя, ты не слышала всего. Там ведь не в этих треклятых бутербродах дело было…              – Да плевать, Саша!!! Речь не про то, за что ты его ругал, а про то, как ты это делал! Ты его как ребёнка отчитывал, но он… Оно! Оно даже не человек! И оно изводит весь дворец, а ты его лишь за уши тягаешь!              – Но не хвататься же мне каждый раз за плеть, – устало возразил бывший адмирал, – Даже для дива чрезмерно ходить с рассеченной спиной из-за украденного пирожка.              – Как давно ты виделся с Володей? – внезапно сменила тему императрицу.              И не сказать, что мужчину это утешало. Он понимал, что истерике ещё далеко не конец. Мысленно вздохнул. Терпеть. Он должен был терпеть. Ведь свой шанс не допустить уже потерял. О Боже, почему Филипп ему тогда не врезал? Он заслужил. Тысячу раз заслужил.              – Ты подарил этой твари мундир. Флотский мундир, – голос императрицы дрожал от едва сдерживаемых рыданий, – Скажи честно, ты гордишься им? Гордишься этим грёбанным чудовищем, но не собственным сыном!!!              Собиравшийся возразить Колчак как итог смог лишь досадливо скрипнуть зубами. Отвёл глаза. В комнате повисла звенящая тишина. Что бы не происходило Софья Федоровна никогда не позволила бы себе по-настоящему зарыдать. Она жена офицера. И своё выплакала уже давно. А Александр не знал, что ответить. Снова. Ведь он любил сына. Действительно любил. Но поводов для гордости Владимир не давал. Скорее для тревог. Не то, что Демона передать, порой Колчак тревожился сможет ли наследник престола банально окончить Академию. Его успокаивали, говорили, что он слишком строг к мальчишке. Даже Филипп. И бывший адмирал старался поверить. Ведь Аверин уж точно не из раболепия и не из лживой попытки утешить говорил. Однако даже если так, колдун из его сына всё рано мягко сказать не выдающийся. И как бы не старался, гордиться сыном император не мог. Софья это чувствовала. И болело ей из-за этого. Настолько, что вот, надумала себе ерунды.              – Милая, ты всё не так поняла, – с улыбкой выдохнул мужчина. Мозолистая рука мягко легла императрице на макушку, с нежностью проводя по гладким темным волосам. Женщина обессиленно уткнулась ему в плечо, – Этот див теперь в некотором смысле мой фамильяр. Он не может ходить в рванье. А то, что мундир именно флотский, так, а во что мне его ещё рядить? Не в форму же танкиста. Странно будет. Снова себе столько всего надумала… Глупенькая, – мягко выдохнул он, целуя супругу в висок.              – Не выдумала, – упрямо повторила Софья, – Просто ты больше не видишь в нём чудовище, Саш. Но я не выдумала.              Как обычно, скандал закончился ничем. Оно просто слишком устала, чтобы продолжать склоку, чтобы продолжать попытки до него достучаться. Однако Колчак не отрицал её правоты. В одном. Как и говорила чародейка, он действительно больше не видел в Сашке чудовища. И драматизма в сим факте не видел также. Ведь то, что Демон Шестого Неба больше не казался монстром, вовсе не означало, что Колдун забыл о его сути. Нет. Колчак прекрасно помнил кто Александр такой.              Во всяком случае, ему казалось, что помнил.