Чей аромат я слышу до сих пор

      Нет ничего хорошего в моменте, когда сквозь призму мрака приходят ощущения. Когда до мерзкого остро начинаешь чувствовать, что дышишь. Воздух, садня горло, продирается в лёгкие. Их жжёт холодом, и кажется, что вот-вот разорвёт. Всё сводит судорогой. Грудь раздирают жуткие хрипы. И это следующее, что наполняет твой мир. Хрипы. Всё пространство между окружающим тебя ничем и барабанными перепонками занимает звук того, как ты задыхаешься. Даже стук сердца будто бы отходит куда-то на второй план. Порой кажется, что и не бьётся оно. Твоё тело бежит сквозь темноту и дышит потому, что в порыве необъятного ужаса ещё просто не осознало свою смерть. По спине градом строится холодный пот, что лишь больше утягивает тебя во мрак. Окружающая темнота не меняется и не рассеется, обрекая остаться в объятиях этого неясного кошмара, где образы прошлого настолько смешались, что превратились в огромную пустоту. Но она до одури пугает. Знанием, что из "ничего" на тебя смотрят.       Всё заканчивается, когда пальцы судорожно сжимают простынь. ***       — Почему вы выбрали именно кошмары?       Софья читала дневники первого императора, которые недавно отыскались в архиве. "Чудом". Так об этом событии отзывались некоторые. Однако она была более чем уверена, что это самое "чудо" сейчас неотрывно следило за тем, как она перелистывает страницы, слышит, как сел её голос от странно накатившего на неё горя за людей абсолютно чужих, за людей совсем далёких.       Император Пустоши не понимал, что она там нашла. Он перечитывал эти строки раз за разом, миллионы, сотни раз, но там не было ничего. Колчак вёл эти записи считай функционально, как корабельный журнал, как отчёт об экспедиции, как ворох пустых бесполезных бумаг, которые он просто должен предоставить очередному комитету. Александр знал больше, он видел, он ждал, пока она спросит. Но почему же она всё ещё предпочитала пыльные листы его рассказам. Почему с тоской оглаживала вязь букв, вместо того, чтобы коснуться тонкими пальцами его ще...       "Прекрати", — внутренне буркнул див, отмахиваясь от очередной всплывшей в голове нелепицы.       "М?" — отозвался тот странный голос, засевший мухой в голове и теперь зудящий между стен черепной коробки назойливой букашкой. Раздражал. Он уже давно перестал быть весёлым, — "Я ничего не делал".       "Ты никогда ничего не делаешь".       "О! Так ты начинаешь понимать".       "А Вы так и не начали понимать сарказм!"       "Вы"... С чего бы вдруг "вы"?.. Див голос так и не узнал. Нет, их вид не сходит с ума, так что голос определённо его, только вот... какой части "его" в этом голосе больше?       — Александр, — голос императрицы позвал его уже более настойчиво. Даже немного зло. Она всё ещё искала в его действиях игру, стремящуюся поставить под сомнение её авторитет, проверить её силу, дух. И порой действительно оказывалась права, чего греха таить, — Если у вас нет настроения для бесед, то я могу позвонить Гермесу Аркадьевичу, и он доставит вас к порталу.       "Если планируешь и дальше меня игнорировать, то будь добр свалить в Пустошь", — иначе говоря. Губы дива дрогнули в лёгкой улыбке.       — Приношу свои извинения. Я просто задумался. Так... о чём вы говорили?       На секунду её взгляд стал настоящим, пронзающим, без налёта великосветского безразличия, что требовало её положение. А потом появилась тоска, когда большой палец провёл по странице чужих мемуаров, то ли подчёркивая ногтем какую-то строку, то ли стараясь смахнуть какую-то грязь. И это чувство оказалось сильнее порыва его прогнать.       — Почему, чтобы свести с ума Александра Васильевича, вы выбрали именно кошмары? Это весьма... — "находчиво". Да, пожалуй, так и требовалось сказать. Сыграть на тщеславии. Гордости, присущей любому диву. И Александру тоже. Как бы он ни пытался казаться лучше, выше, он был таким же. Но глядя на то, как всё менее твёрдой становится писавшая дневник рука, как всё меньше мелькают в ней встречи, как всё чаще встречается имя, сердце требует другого слова.

"Подло".

      Но император Пустоши не стал вынуждать её выбрать. Встав с кресла, он приблизился к Софье, встав за спиной и склонившись через её плечо к дневнику.       — Переверните обратно, — произнёс он и, дождавшись, когда она разожмёт пальцы, принялся листать. Мелькали дни, месяцы чужой жизни. На календаре шумящий грозами май... — Вот. "Сегодня Соничка попросила снова остаться с ней, и несмотря на то, что у нас разные спальни, я не смог в себе найти воли уйти"...

***

      Софья сжала пальцы, но вместо ткани мужской ночной рубашки они ухватили лишь одеяло. Она очнулась в своей собственной спальне, с криком на устах. Панически обернулась, желая разбудить Сашу, но... рядом с ней была лишь пустота.       Сон. То, что он пришёл к ней вчера, то, как держал за руку... всё лишь сон. Глупо. Как всё это было глупо. Страх перед маревом отступил. На его место не пришло даже тоски. Лишь звенящая пустота, заполнившая сознание надрывной, мерзкой нотой.

***

      — Они ночевали в разных комнатах. Понимаете почему?       Императрица пожала плечами:       — Традиция. Монархи в большинстве стран до сих пор ночуют в разных комнатах. Когда у меня появится муж...       — Нет! — листы архива испуганно затрепетали, а после смолкли, будто боялись стать причиной новой вспышки гнева, поднявшейся внутри столь внезапно. Столь беспочвенно. Александр медленно выдохнул. Вспыхнувшее неестественно голубое сияние глаз погасло, — Вы судите слишком поверхностно, Софья Андреевна, а важно учиться видеть суть. Александр Васильевич не был тем человеком, кому кто-то мог сказать "так надо", и он бы безропотно принял это. Но о раздельных спальнях с супругой он заговорил сам.       Было видно, как императрица на секунду опала. Ссутулились плечи, а с лица исчезла нежная краска эмоций, и оно приобрело вид по-своему стоический.       — Вот как...       — Софья Андреевна...       — Что? И тут что-то не рассмотрела?       — У вас её глаза.       Девушка замерла. После вновь недовольно нахмурилась.       — У Софьи Фёдоровны они были серыми, Александр. Прекратите водить меня за нос, и если вам надо кого-то достать, то идите к Гермесу Аркадьевичу, у меня нет на это времени.       — Если судить о схожести глаз по их цвету, то схожих слишком много, не находите?       Она не ответила. Лишь собирала бумаги, действительно намереваясь уйти и оставить назойливого и невыносимого императора Пустоши одного в компании пыльных томов и запаха старых чернил. Что ж, он, пожалуй, вписывается: старый, хранящий воспоминания, секреты.       — Она тоже верила, что это потому, что он её не любит, — император Пустоши выдохнул эти слова считай ей в спину.       И Софья осталась.

***

      Чародейка уже привыкла просыпаться так. Пересохшее горло, распирающий грудную клетку, вставший костью поперёк горла крик, что никак не вырвется наружу. Ощущение, что глаза засыпали раскалённым песком. Она уже многие месяцы будто вовсе не спала. Однако как любой ко всему привыкающий человек уже практически не замечала ничего. Эти мерзкие ощущения не терзали тело как раньше. А мысли практически не терзали боле душу.       Только сейчас навалилось с новой силой. И больно, мерзко, словно в первый раз. Комната плыла перед глазами. Дура. Какая же она всё-таки дура, что... понадеялась. Что он вернётся, что можно вот так просто забыть о войне, о долге, о том, что его место теперь не здесь, не рядом с ней. А... Бог ведает с кем вообще.       Она медленно выдохнула, сжимая пальцами край одеяла так сильно, что побелели костяшки. Глубоко, судорожно втянула воздух, пытаясь унять дрожь в руках. Осталась только тягучая, вязкая апатия, от которой хотелось просто закрыть глаза и больше не открывать.

***

      — Кошмары начались до меня, — он мельком пролистывал записи, казалось, освежая в памяти, — Русско-японская, Первая мировая, тогда именуемая Великой войной. Сквозь них он прошёл стойко. Благородно. Но гражданская война — это всегда другое дело. В нём что-то надломилось. Александр Васильевич боялся, что однажды, потерявшись в кошмарах, может навредить ей. И предпочёл запереться с ними один на один. А я просто всегда был рядом.       Повисло молчание. Замерло время, при этом щёлкали двигавшиеся шестерёнки часов, вторя мыслям.       — Вы обернули его любовь против него же.       — И вы презираете меня за это.       — Я могу ненавидеть ваши действия, Александр, — она подняла на него взгляд странно мерцающих в тусклом свете глаз. Прекрасных, милых глаз, — Только ненавидеть вас уже не могу.       Див наклонился ближе. Заправил прядь волос императрице за ухо. У Софьи из груди вырвался сдавленный, болезненный смешок.       — И рано или поздно мою... моё чувство вы тоже обернёте против меня.       — Вы быстро учитесь, душа моя, — Александр улыбнулся до странного тепло, — И я этому действительно рад.

***

      Софья не услышала, как за дверью раздались шаги, и очнулась лишь когда, едва скрипнув, отворилась дверь.       — Соничка? — несколько удивлённо спросил мужчина, — Уже проснулась?       На пороге, весь промокший с головы и до последней нитки, стоял Колчак. Вода стекала по его лицу, стекала тоненькими ручьями с едва накинутого на плечи мундира, оставляя маленькие лужицы у самых ног... на которых не было сапог. Император стоял у её комнаты обутый в одни только носки. Картина столь сюрреалистичная, что на секунду Софье подумалось, что она вновь угодила в объятия странного, нелепого сна.       Проследив за взглядом супруги, Колчак усмехнулся и немного неловко, по-мальчишески переступил с ноги на ногу. Взъерошил седеющий ёршик волос, взорвавшийся искрами дождевых капель. Казалось, только сейчас он понял, как смехотворно выглядит.       — В саду стоит грязь. Не хотел заносить в дом, — он сделал пару шагов навстречу ей. Вместе с ним в комнату вошёл запах земляной сырости и дождя, — Но очень надеялся успеть принести до того, как ты проснёшься. Боялся, что пока дозовусь кого из слуг... Ах, чёрт!       Саша опустился перед ней на колени. От него пахнуло холодом, но Софья почувствовала, как медленно к её щекам подступает жар. Ведь из-за пазухи мундира император достал сирень. Мокрую и несколько пожухлую, пестревшую то тут, то там коричневыми лепестками, отжившими своё слишком быстро. Но... она была так прекрасна.       — Всё равно не успел. Ещё и ливень цветы побил, но хотя бы так, — его ладонь, такая большая и мозолистая, со всей ведомой ей нежностью вложила веточки сирени в её ладони. Их пальцы соприкоснулись, пуская по телу холодный ток, — Когда выйдет солнце, давай погуляем в саду. Вместе.       Сердце пропустило удар. Всё это из-за вины, всё из жалости. Софья прекрасно понимала... Она ни на что не надеялась, но эти цветы... он обещал и принёс их. И среди всех дорогих, пропитанных вонью букетов, они были красивыми. Самыми.       Сирень. Она всего лишь хочет посмотреть на сирень.