Когда всё это закончится. Зимнее утро

      Эллиот не слишком жаловал зиму.       Сначала из-за холодов, когда приходилось на несколько недель задерживаться в Орлее, потом из-за смерти сестры, теперь из-за того и другого. Зимовать в Тевинтере всегда было приятнее — снег там был скорее аномалией, чем правилом, и дома по наказам Эллиота всегда топили более чем хорошо. Элли-Роуз даже жаловалась, что ей слишком жарко, но ему всё ещё было больно смотреть, как она, босоногая, носится по дому. Загадочная девчонка…       Теперь, хоть Эллиот и мог уехать в Минратос и переждать, пострадав больше от призраков прошлого, которые всё равно постепенно отступали, но не хотел. В Минратосе было одиноко. А здесь — нет.       Правда чертовски холодно. Сегодня по ощущениям сильнее обычного.       Он закутался в большое пуховое одеяло поплотнее, недовольно вздыхая и предвкушая погоду за пределом дома или в коридорах, где почему-то, как бы ни топили, было холоднее, чем в комнатах. Нужно дойти до кабинета, ответить на письма по лириумным поставкам, на отчёты Китани, которую он любезно попросил поработать в Орлее вместо него за щедрое вознаграждение, разумеется… Та была не то, чтобы счастлива, но деньги умаслят любого, а Эллиоту правда слишком не хотелось на пару недель застрять в семейном поместье и, «как полагается по статусу», успеть провести пару балов. И всё в сходном противном холоде, только ещё и одному.       Вот поэтому он здесь, безответственно валяется в постели.       Стоило знакомым пальцам погладить его растрёпанные кудри, Эллиот тотчас открыл глаза, встречаясь взглядом с Эммрихом.       — О, мой любимый профессор идеальных причёсок с самого утра, — хрипло промурлыкал Эллиот, протягивая руку, чтобы игриво потрепать элегантно уложенные волосы. Сам он, наверняка, выглядел форменным безобразием. Кудри по утрам лежали непослушным облаком, возможно, пытаясь сепарироваться в новую форму жизни. Не одному же Эллиоту пребывать в состоянии хаоса?       Легко и нежно перехватив его запястье, Эммрих оставляет парочку поцелуев — где чётко ощущается участившийся пульс и выше, на подушечках ладоней. Шалость не удалась, но не то, чтобы Эллиот потерял хоть в чём-то. Он улыбается.       — Сердце моё, уже почти полдень, — ласково журит его Эммрих.       Его глаза в отблеске огоньков свечей прекрасно орехово-зелёные, напоминают Эллиоту о деревьях в пролеске. О летнем тепле. Вылезать из постели хочется ещё меньше.       — Так значит, — Эллиот растягивает слова с привычной манере, лукаво щурится и пробегается кончиками пальцев по идеально выбритой щеке, — ты уже точно сделал половину своих дел, я прав?       — Отчасти. Нужно допроверить работы студентов к завтрашним занятиям.       Очаровательная морщинка появляется между бровями, когда Эммрих действительно задумывается, сколько он уже успел сделать. Эллиот со своим преимущественно ночным образом жизни умудрился разве что поспать.       — Ох, думаю, им придётся подождать, потому что в ближайший час я точно не планирую вставать с постели, — без сожаления шепчет Эллиот, будто откровение, — а ещё я чертовски жадный до твоего внимания и совсем не стесняюсь это признать.       Сонливость совсем спадает, когда хочется поцеловать возлюбленного — забытые, но перестроенные и расцветающие ощущения внутри вот уже несколько месяцев. Собери себя заново, прижимаясь своими жаркими губами к другим, тёплым, мягким, но тонким. Эллиот редко улыбался в поцелуи, может, всего пару раз, когда был дурманяще пьян, но сейчас внутри всё вздымалось яркими всплохами лишь от одной идеи.       С неохотой отстраняясь, он смотрит в расширившиеся зрачки Эммриха со слишком очевидной любовью. Это почти опасно, если бы Эллиот боялся повторения того, как вышло давно, впервые.       Так больше не будет. Никогда.       — Знал, что тебе будет одиноко зимним утром, дорогой, — в голосе Эммриха искрят смешинки, и он очаровательно щурится, так, что морщинки около глаз становятся отчётливее. Эллиоту хочется поцеловать и их. — У меня всегда найдётся способ немного подкорректировать своё расписание для тебя.       Ну вот, как Эллиот и говорил. Только этот мужчина способен заставить его чувствовать себя единственным во всём Тедасе.       Обвивая руками шею Эммриха, притягивая его к себе так близко, почти укладывая на себя — жаль, что одеяло магическим образом не растворяется, — Эллиот чувствует себя слишком счастливым для рядового утра. Зимнего утра, прошу заметить, в это время года счастье и он несовместимы, как лёд и огонь. Просто…       — Я ценю твои правильные приоритеты, — озорно отвечает Эллиот, снова прямо в губы, слишком зависимый, жадный и не умеющий выражать нежность иначе, как действиями.       Я так люблю тебя. Надеюсь, ты понимаешь это, чувствуешь, знаешь и видишь. Что бы я ни болтал.       Эммрих не отвечает, но улыбается ему так, будто прекрасно читает между строк. Тонкие пальцы оглаживают румяные горячие щёки с лёгкой россыпью веснушек так, будто Эллиот не меньше, чем драгоценность. Неваррское золото, которое останется с тобой даже в загробном мире.       Он сощурился, смакуя идею-аналогию.       Мысли порхают быстро, и смазанно, и они целуются в постели, как мальчишки. Эллиот раскрасневшийся и ещё более взъерошенный, потому что кое-кто слишком любит его глупые кудри, и Эммрих, такой прекрасный, тронутый хаосом и желанием, теплом, любовью… Он не умел красиво болтать и писать поэмы, какие нравилось читать Эммриху, но, Создатель, был чертовски близок к тому, чтобы начать. Потемневшая радужка и зацелованные губы. Некогда идеальная причёска растрёпана. Рубашка…       Ну, она снята почти наполовину, стараниями Эллиота.       — Я рад, что ты решил остаться, душа моя, — признаётся Эммрих, нежно оглаживая его подбородок большим пальцем.       Неясно, говорил он о том, что Эллиот не уехал улаживать рабочие вопросы в Орлей или о вопросе более глобальном — магистерском месте семьи Валентиус, опустевшем после смерти брата. Сейчас это неважно. Ответ был один, подстёгиваемый завыванием зябкого ветра за окнами.       — Как я могу оставить того, с кем мне тепло?       Слишком сентиментально, почти в стиле легкомысленных романчиков Элли-Роуз, но очень правильно.       Зима в его сердце сменилась весной неумолимо быстро.