8. В тисках жизни

1. Ночью Копиа проснулся от громкого хлопка где-то неподалеку. Кажется, это было в соседнем помещении. Его слух сразу безошибочно определил природу звука, который было невозможно ни с чем спутать: так звучит вакуум, возникающий за мгновение до телепортации. Копиа замер под одеялом, решив выждать какое-то время. Потом перевернулся на бок и протянул руку, чтобы ощупать простыни и убедиться, что Терцо не было в постели рядом. Некоторое время он прислушивался к шороху на кухне. Казалось, там звучали тихие голоса. Он осторожно вылез из-под одеяла, спустил ноги на холодный пол и встал. Комната была освещена только тусклым светом лавовой лампы, зато на кухне, в темноте, явно что-то происходило. На секунду у Копиа мелькнула мысль: лучше притвориться спящим и не лезть в тайные и явно опасные дела, но он тут же отбросил ее — до сих пор такая тактика вела его по неверному пути. Он осторожно приблизился к арке, соединяющей обе комнаты, и остановился в нескольких шагах, чтобы не быть замеченным. К счастью, его убежище было почти полностью погружено во мрак — шторы плотно занавешивали окно, а слабого света лампы не хватало для освещения всей комнаты. А вот кухня была залита лунным светом, проникающим через полупрозрачные занавески. Не ярким, но достаточным, чтобы увидеть две фигуры, сидящие друг напротив друга на полу. В одной из них Копиа без труда узнал гуля. Крупный, плечистый — его фигура казалась знакомой, но Копиа был уверен, что давно не видел его в стенах Министерства. Металлическая, будто бы немая маска с вытянутым подбородком и волнистыми волосами почти полностью скрывала голову. Там, где металл заканчивался у основания затылка, начиналась темная ткань, скрывавшая шею, оставляя простор для воображения. Для Копиа гули всегда были загадкой. Неупокоенные мертвецы, веками вынужденные бродить по окрестностям кладбищ в поисках пищи — беспамятные, мечущиеся от одной формы к другой. Контракт с Духовенством временно возвращал им антропоморфный облик: они снова становились людьми, подобием тех, кем были при жизни. У этого был побочный эффект: гули должны были постоянно носить маски, которые запечатывали их форму. Духовенству это было на руку, ведь это лишний раз подчеркивало, что они лишены личностей. Безымянные, безликие, бессловесные, они составляли свиту, которая должна была беспрекословно подчиняться Папе — во всяком случае, так считалось. Была и другая особенность подобного существования: снимая маску, гули оказывались отброшены в звериную форму, ту, к которой имели склонность. Сейчас, глядя на Омегу, Копиа недоумевал: что гуль здесь забыл? Разве он не должен был быть отпущен или убит после смерти Терцо? Впрочем, если Третий все это время продолжал жить, этого могло и не произойти. Где же тогда остальные его гули? Знает ли о них Сестра? Вопросов снова было слишком много. Он перевел взгляд на Терцо, словно фигура бывшего понтифика заключала в себе хоть какие-нибудь ответы. И тут в глаза бросилась одна странность. Прежний Терцо, тот, которого он знал, никогда не сидел бы вот так на полу, как старый хиппи. Он всегда был при параде, всегда держался прямо, восседал, скрестив ноги или уверенно уперев их ступнями в землю, как и полагалось человеку, облеченному властью. Словно атлант, держащий весь мир на своих плечах. Его поза, место, которое он занимал, расположение гулей — все было продумано до мелочей, подчеркивая значимость Папы и оправдывая его репутацию. Но так ли хорошо Копиа знал его? Возможно, только думал, что знал? Может быть, тот образ, что Третий так упорно себе создавал — образ неприступного аристократа, окруженного ореолом тайны — так плотно засел в мозгу у окружающих, что никто и никогда не пытался увидеть реального человека, который прятался за этим гримом, за этой маской. Сейчас он сидел на кухонном полу, одетый в чужой спортивный костюм, слегка ссутуленный, как и все очень худые люди. Голову он чуть выдвинул вперед, глядя на Омегу прямым, внимательным взглядом. Все в этом облике разительно отличалось от того, каким Копиа представлял его призраком — он только сейчас в полной мере ощутил эту разницу. Если призрак — его фантазия — был величественным и насмешливым, полным царственной грации, манер и осуждения, то реальный Терцо… был, мягко говоря, другим. Было ли дело в изменившем его долгом заключении? Или он всегда прятал настоящее лицо? Третий и гуль тихо переговаривались. Копиа мог слышать только обрывки их разговора, остальное приходилось додумывать. Сначала Омега что-то долго рассказывал. Голос из-под маски звучал глухо и искаженно, поэтому Копиа практически не мог разобрать слов. Третий же слушал, внимательно, глядя на собеседника и кивая. В процессе рассказа он тронул свой повреждённый глаз и проронил какое-то слово, кажется, «нормально». Омега продолжал говорить, Копиа расслышал слова «дубинкой», «по коридору», «волк». Несколько раз прозвучало имя Альфы. Потом гуль вдруг запнулся и замолчал. Терцо, все это время не сводивший с него глаз, переспросил о чем-то и, не получив ответа, опустил взгляд в пол. Он нахмурился, дернул кадыком, и Омега с заботой положил ладонь ему на плечо. К удивлению Копиа, Терцо не отдернулся, а, напротив, склонился к гулю. Приобнял рукой его спину, прижался лбом к виску металлической маски, и некоторое время они сидели так, вполуобнимку, словно разделяя общую скорбь. Копиа стоял, стараясь не дышать. Прошло некоторое время, прежде чем Терцо легонько похлопал Омегу по плечу, словно подводя итог и утешая, и они отстранились друг о друга. «Как братья», — подумал Копиа. Откуда-то изнутри поднялось тяжелое и обжигающее чувство: да, он завидовал подобной связи. Вся его жизнь была похожа на нелепый спектакль, где каждое движение с точностью до секунды определялось невидимым суфлером, гласу которого он неукоснительно следовал. Порой слишком буквально, исполняя все до мелочей. Таковы были правила выживания, и он платил за свою жизнь одиночеством. Копиа было неведомо, что значит контролировать кого-либо и создавать «цепи» между человеком и гулем. Он этому учился, но применить на практике так и не смог. Сестра говорила, что время еще не пришло, но когда же настанет это самое время, никогда не уточняла, мастерски уклоняясь от расспросов. Копиа помотал головой, стараясь сосредоточиться на том, что происходило на кухне. Двое в темноте продолжали говорить. Третий сейчас совсем не выглядел безумным, не отталкивал, не бравировал и не отказывался от помощи, напротив, казался обычным человеком, опечаленным и не скрывающим свои чувства. Копиа даже не думал, что когда-нибудь увидит его таким. Терцо снова склонился к собеседнику и медленно произнес какую-то фразу, периодически глубоко вздыхая. Копиа услышал, как несколько раз прозвучало слово «спасибо» и «благодаря вам». В ответ Омега что-то тихо сказал, а потом заговорил громче: «…остался один…», «…в съемной комнате…», «…извини, что…», «…тебе не до того…». Терцо кивнул. Его слова Копиа услышал чётче: «Я понимаю. Но всё-таки, ты не один». Копиа тихонько подошел ближе и, шагнув под прикрытие арки, снова прислушался. Теперь слова стали куда разборчивей. Вот что он услышал: Омега: …до сих пор тут делаешь? Тебе надо валить отсюда со скоростью света. Терцо: Я пока решил остаться. Тут есть союзники. Омега: Ты с ума сошел? Какие союзники? А Сестра? Она может вернуться в любой момент. Терцо: Тише. (Тут он сделал паузу и Копиа вообразил, как Терцо оглядывается, хотя из своего укрытия не мог этого видеть; это же позволяло ему оставаться незамеченным.) Я дождусь ее. И сделай лицо попроще. Даже сквозь маску видно. Омега: [неразборчиво] дожидаться Сестры… Ее гули [неразборчиво] спасать свою жизнь. Ты что, снова хочешь оказаться там? Дальше повисла пауза: Терцо долго думал, прежде чем ответить. Терцо: Нельзя просто сбежать и оставить все как есть. Мне надо еще раз ее увидеть. И потом… она кое-что мне задолжала. Омега: [неразборчиво] оправишься, подкопишь силы… Терцо: Нет, вопрос надо решить сейчас. Омега: Тебя поймают и снова посадят на цепь. Терцо: У меня есть основания полагать… (Он прервался и, видимо, прислушался. У Копиа внутри все похолодело: неужели его присутствие заметили? Но Терцо, спустя паузу, снова продолжил) …что есть люди, которые не хотят, чтобы это произошло. Омега: Да, например я. Терцо, пойдем со мной в город, прошу. Здесь опасно. Пауза. Терцо: Это Копиа. Омега: Он? Чем он вообще может помочь? Он такая же пешка, даже теперь. Еще и особо одаренный. (Копиа невольно сжал зубы: и это чертова благодарность за все, что он сделал? Вот значит как Омега расценивал его умственные способности?!) Терцо: Не стоит недооценивать человеческий потенциал. Омега: Пока ты раскроешь этот потенциал, тебя загребут. (В его голосе начало проступать отчаяние). Терцо: Все-таки, это шанс. Омега: Я просто не хочу, чтобы все повторилось, и ты снова [неразборчиво] Терцо: Тогда помоги мне. Некоторое время они продолжали что-то обсуждать в том же духе, и Копиа почувствовал, как веки начинают тяжелеть. Кажется, Омега постепенно сдавался, отказываясь от идеи переспорить Терцо, у которого явно были собственные планы. Насколько безрассудны были его идеи? Руководствовался ли он логикой или своим искаженным от долгих мучений, чересчур радикальным мышлением? Гнался ли он за Сестрой, как капитан Ахав за Белым китом, и что ждало их всех в конце? В этой безумной погоне он мог запросто потопить весь корабль. Копиа попытался вспомнить, что он знал о Терцо и его гулях. Казалось, что Третий всегда держал с ними дистанцию, соблюдал приличия; его редко можно было заметить в компании оборотней-музыкантов. Сами гули называли его человеком милым и приятным, но казалось, не очень хорошо его знали. Возможно, он всё-таки сумел найти путь к сердцам некоторых из них. Настолько, что даже после его свержения они сохранили с ним связь. Настолько, что они остались ему верны и были готовы умереть за него. Буквально. А что же гули Копиа? Сестра решила, что именно ей стоит «нести это бремя» и привязать их к себе магическими цепями, потому что «Си, ты пока не готов управлять такими опасными созданиями, как безымянные оборотни; ты не представляешь, насколько они коварны и непредсказуемы; это слишком опасно!». Одна и та же песня. Все для того, чтобы лишить его влияния, сосредоточить власть в своих руках. Все для того, чтобы сделать его беспомощным, сломить волю и подчинить. Чем больше Сестра прижимала гулей к ногтю, тем больше они отыгрывались на Копиа, не проявляя к нему ни капли уважения. Очередной хлопок оторвал Копиа от размышлений. Похоже, он успел задремать, прислонившись головой к стене. Открыв глаза, он увидел, что Терцо сидит один: Омега исчез. Испугавшись, что его обнаружат, он крадучись поспешил к кровати, лег под одеяло в той же позе, в которой проснулся, и замер, притворившись спящим. Вскоре послышались тихие шаги, приближающиеся к кровати, и матрас прогнулся рядом с ним, принимая бывшего Папу. Утром Копиа обнаружил в помойном ведре смятые книжные страницы с грубо нарисованными на них сигилами. 2. Завтракали они в молчании. Терцо жевал механически, ломая багет на мелкие кусочки и отправляя их в рот. По задумчивому выражению лица было видно, что он блуждает где-то в лабиринте собственных мыслей. Копиа понимал, что важный разговор неизбежен, но не знал, как к нему подступиться. Третьего надо было вернуть в реальность из его мысленных странствий — такая глубокая отстраненность еще никому не шла на пользу. Копиа знал это по себе. Сделав глубокий вдох, он с шумом открыл упаковку зернового батончика и ненавязчиво проговорил: — Знаешь, гули Сестры превращаются в мантикор. Он заметил, как Терцо замер от этих слов. Перестал жевать, но лишь на мгновение, а затем вернулся к своему занятию, как будто от тщательного пережевывания пищи зависел успех его начинаний. — Вообще… — Копиа сделал паузу, прежде чем решился продолжить. — Эти гули должны были быть связаны с Папой. Но Сестра привязала их к себе, воспользовавшись тем, что Нихил был больным и беспомощным стариком. — Да, я помню, — пробормотал Терцо. — Они так спешили, что взяли маски моих гулей и просто обрезали им низ. — Да… вышло не слишком хорошо. Первых так и привязали. Ведь это были твои парни, перешедшие на сторону Сестры. Она пообещала продлить их Контракт, и некоторые охотно последовали за ней. Но потом понадобилось больше масок, потому что гулей стало больше, к тому же, несколько масок исчезло… Две так и не нашли. — Копиа сделал многозначительную паузу. Терцо ничего не ответил, и он продолжил. — Тогда были отлиты новые. А потом тот парень стал новым Папой. Как думаешь, Сестра отдала ему гулей? Он взглянул на Терцо. Тот снова носил волосы распущенными: кажется, ему было комфортнее, когда его лицо оставалось в тени. Сейчас, даже под прикрытием длинных ниспадающих прядей, в его глазах нельзя было прочесть ничего, кроме обычной мрачной сосредоточенности. — Нет, — сказал Терцо, не отрывая взгляда от абстрактной точки где-то на стене. — Ага. Она сказала, что гули уже подчиняются ей и рвать эти «цепи» опасно. К тому же, она посчитала нового Папу не готовым к такой важной задаче — ну, типа, не справиться ему с оборотнями. Поэтому они остались привязаны к ней. Теперь у Папы есть некоторые проблемы с работой с ними на сцене… Гули не подчиняются ему… И… вот. Мантикорья форма, которую выбрала Сестра, так и осталась при них. Это магический эксперимент. Она придала им ту форму, которую хотела. Они превращаются во что-то вроде хищных кошек, довольно тощих, уж не знаю, почему. С жалами на хвостах. Очень опасно. И выглядит пугающе. Терцо и бровью не повел, как будто Копиа говорил не с ним, а сам с собой. Он отломил еще один кусочек багета, обильно зачерпнул им арахисовую пасту из банки и укусил. — А твои превращаются в волков, да? — спросил Копиа. Челюсти Терцо во второй раз остановили свою работу. Он опустил взгляд и тяжело вздохнул. Проглотил кусок и запил парой глотков молока. — Ты все-таки видел, да? Не стоило делать это здесь… — Еще тогда, в коридоре… Я столкнулся с одним. Ну и сегодня ночью, да… Эм… Мне жаль Альфу. Он был… хорошим, я думаю. Веселым. Да? Наверное. Я не знаю. Копиа запнулся и наконец замолчал. Он понятия не имел, что говорить в таких ситуациях. Ситуациях… скорби. Терцо отложил багет и тоже молча уставился в стол. Кажется, аппетит у него пропал. — Я, эмм… Я помню его с белой розой, — нависшая над ними пустая тишина пугала, и Копиа панически начал заполнять ее словами. — Он так гарцевал с ней и со своей гитарой. Все ваши клевые шутки про задницы… Как он наставлял тебе рожки… Веселое было время… — Да… — отозвался Терцо чуть слышно. Было непонятно, слушает он Копиа или снова пребывает в своем отрешенном состоянии — том самом, когда он одновременно здесь и будто бы где-то далеко. Обычно Копиа никому в этом не признавался, но он часто смотрел по телевизору все подряд. Новые и старые фильмы, мыльные оперы, выходящие в прайм-тайм, где восточные женщины с обильно подведенными глазами смотрели в камеру под невероятно пафосную музыку. Ночные передачи про рыбалку, про охотников за торнадо и про спасателей животных. Ему нравился Цезарь Милан, Джексон Гэлакси и Стив «Охотник на крокодилов» Ирвин, земля ему пухом. Однажды он переключал каналы и попал на какую-то передачу про исторические хроники. «Мы видели все как через пелену, — рассказывала пожилая ухоженная женщина, сидящая в хорошо обставленной квартире. — Как будто это происходило не с нами». Позже Копиа узнал, что эта была бывшая узница концлагеря. А состояние, которая она описывала, называлось «дереализация». «Они выстроили нас в очередь и распределяли одних направо, других налево. Мы не знали, какую группу отправят в газовую камеру. Казалось, что мое сознание унеслось куда-то далеко и все это — просто какая-то кинопленка, которую я просматриваю. Все было нереальным». Сейчас, когда Копиа ловил пустой, лишенный осмысленности взгляд Терцо, когда слышал, как он отвечает отрешенно, вполголоса, он догадывался, что у него опять началось это состояние. Он словно превращался в призрака — наверное, так было легче все перенести. — Да, я выбрал волков, — пробормотал Третий. — К ним сложно найти подход, но если найдешь, они становятся верны. Думаю, даже вернее, чем собаки. Если уж они выбрали тебя, то… — он сжал губы, сделал паузу, потом заговорил снова. — После того, как меня… эм… отправили в отставку, я отпустил гулей. Некоторые успели уйти, кого-то Сестра убила, а кого-то переманила на свою сторону. Двое сбежали. Она пыталась разорвать мою связь с этими двумя. У нее практически это получилось — я перестал чувствовать их и поддерживать с ними мысленный контакт. — А ты пытался… как-то восстановить эту связь с помощью магии? — Копиа старался задавать наводящие вопросы, чтобы Терцо сам выбирал, что ему рассказывать, а что нет. Хотя теперь он и сам догадывался, что сигилы, которые он видел на полу каземата, имели какое-то отношение к гулям. — Ведь судя по тому волку, которого я видел… — Было очень сложно. Получилось не сразу. Может быть, зря… — взгляд Терцо опять затерялся где-то среди предметов на столе. Между графином с молоком, надломленным багетом и мятыми обертками от зерновых батончиков. — Не надо было, пусть бы жил… — Послушай, это не твоя вина, — попытался убедить его Копиа. — В конце концов, он сам решил помогать тебе. Это был его выбор, никто его не заставлял. Так ведь? — Он заглянул в лицо Третьему, потом, словно чего-то смутившись, отвел взгляд. — Они у тебя свободные. Я понял это, когда увидел Омегу. Терцо с шумом втянул воздух и отвернулся. Иногда Копиа не понимал, помогает он или наоборот делает хуже своими расспросами. Третий так старался держать все в себе — и Копиа только усложнял ему работу, пытаясь утешить или поговорить о том, о чем он, может быть, хотел молчать. У бывшего Папы и так было мало сил, а он, казалось, тратил их все на то, чтобы делать вид, что ничего страшного не происходит. В этом они были похожи… — Так, — Терцо сделал еще один глубокий вздох и зачем-то посмотрел в потолок. Кажется, он пытался собраться с мыслями. — Так значит, гули Сестры — мантикоры? С ядовитым жалом на хвосте? — Да. — Сколько? — Десять. Терцо неодобрительно цокнул языком, как будто услышал плохую новость. — Слушай, эм… — Копиа снова заглянул ему в лицо, придвигаясь ближе. — Не хочу, чтобы ты подумал, что я отговариваю тебя, но давай как следует все обдумаем. Я ведь теперь с тобой заодно, да? И вот… Хотелось бы понимать, куда… во что именно ты нас втягиваешь. Император вернется через полторы недели, а нас всего трое. Я знаю, как сильно ты хочешь ей отомстить, но не лучше ли будет все еще раз обсудить? Иначе мы все окажемся в большой опасности. Так… что ты собираешься делать? — Я уже говорил, — Терцо нервно постучал пальцем по столу. — Я бы всё тут сжёг. — Вообще-то, тут работает много людей. Тебе не кажется, что можно было бы привлечь их на свою сторону, а не сжигать? Знаешь, многим нравилось твое направление деятельности… Многие верят, что если бы ты остался, Церковь могла бы стать другой… Ты не думал, что можно попытаться все исправить? Улучшить? Терцо повернулся к нему, первый раз за утро уставившись прямо в глаза. Он заговорил быстро и не скрывая явного раздражения: — Ты не учитываешь одной вещи. Сама идея сатанинской церкви приводит нас к тому, что мы кому-то поклоняемся. Что есть культ, есть лидер. Пирамида, иерархия. И наверху — один, самый влиятельный, самый зубастый, который хочет подмять под себя всех. Я много думал об этом. Церковь — это поклонение. Это уже не сатанизм. В сатанизме нет главных. Каждый — главный. Каждый — бог. Короче… — он перевел дыхание, чтобы резюмировать, — любое объединение, любая церковь, любая организация должна быть уничтожена. Иначе нам не вырваться из порочного круга. Вот о чем он думал, находясь в подземелье! Сидя на цепи, мечтал об уничтожении своих обидчиков, пока пожар в его голове разрастался — от конкретных людей в духовенстве до всего Министерства. Потом это пламя перекинулось уже и на саму религиозную идею. Все это походило на лесной пожар: чем больше он страдал, тем больше вещей хотел уничтожить. Копиа мог представить ту ненависть, что поглощала его изнутри — и может быть, она же и не дала ему окончательно сойти с ума там, внизу. — Ты что-то явно преувеличиваешь, — сказал он, пытаясь сгладить углы. — Знаешь, для многих это место стало приютом. По крайней мере, мне так кажется. Люди приходят сюда за утешением, за тем, чтобы найти таких же, как они, близких по духу… А ты предлагаешь все разрушить, отменить саму идею религиозных собраний. Ты не думаешь, что это может быть следствием твоего… эм… состояния? Помнишь, как ты чуть не отравил людей в здании? Ты ведь буквально пытаешься палить из пушки по воробьям. Хотя… Сестра не похожа на воробья. Скорее на коршуна. Или на сокола — это довольно опасные птицы… — Птицы…- Терцо скривился. — Только не начинай… — Ладно, ладно. Я хочу сказать… Ты предлагаешь все отменить. А какое будущее ты предлагаешь взамен? Он видел, как Терцо пытался подобрать слова для ответа. Он уже было открыл рот, набрал воздуха — и закрыл его, так ничего и не сказав. — Я имею в виду… Хорошо, ты закроешь Церковь, разгонишь людей, сожжешь тут все, как гребаный Джанго, а что потом? — продолжал Копиа. — Что ты предложишь этим людям взамен? Куда денусь я? Куда ты сам собираешься деться? Терцо медленно пожал плечами. Уголки его губ поджались вниз. — Я никуда не собираюсь идти. Мне некуда. За пределами этой Церкви меня не существует. Я думал… — он на секунду замолчал. — Может быть, после всего этого я найду способ исчезнуть? — Ты имеешь в виду?.. — Да. Копиа тяжело вздохнул. Он понимал, что все произошедшее с Терцо могло затронуть самые основы его существования, но он почему-то не допускал мысли, что все настолько плохо. Этот разговор становился слишком тяжелым. — Ты правда не видишь собственного будущего после того, как достигнешь цели? Неужели у тебя нет ни единой мысли на этот счет? Даже предположений? — Если бы я мог объяснить тебе… — Попробуй, — Копиа сдвинул брови, показывая всю серьезность своих намерений. Терцо снова уставился пустым взглядом на поверхность стола. Видимо, облекать в слова то, что столько лет рвало душу на части, было нелегко. — Понимаешь, когда ты там, и… ничего не может избавить тебя от смерти и боли… День за днём. Жизнь становится тяжелой ношей, о которой ты не просил. Но она возвращается. Снова и снова. Конечно, я хотел, чтобы это все закончилось. Не важно, как. Только бы не просыпаться опять. Не начинать весь этот круг по новой. Между ними повисла тишина. Слышно было, как за окном ветер покачивает верхушки деревьев и шевелит листву. — Формально, я неупокоенный мертвец, — добавил Терцо. — Может, меня держит на земле только незавершенное дело? — он еще немного помолчал. — Не уверен, что мне вообще нужно какое-то… будущее. Теперь и Копиа принялся изучать узоры на столешнице. То, что он слышал, было так непохоже на его представления о Третьем. Неужели это и есть тот человек, на которого Копиа возлагал столько надежд? Упрямый лидер, который все делал по-своему и никогда не шел на уступки. Творец-визионер, придумавший утопическую Мелорию. Дух отмщения, которого он воображал, гуляя по коридорам Министерства. Человек, которого он узнал, сидя на грязном полу в каземате. Неужели вот для этого Терцо выцарапывал сигилы на каменном полу и рвался из своей тюрьмы? Чтобы все уничтожить и потом кануть в бездну самому? — Я помню, у тебя было так много идей… — растерянно проговорил Копиа. — В отличие от меня, ты был деятельным. У тебя был неистребимый оптимизм… Ты ведь хотел все сделать лучше. — Ты уверен, что это правда был я? Копиа замолчал. Ему было нечем крыть. Его собеседник попросту не понимал, зачем дальше жить. И это можно было понять, учитывая то, во что Сестра превратила его существование. Теперь он догадывался, что если Терцо и вел куда-то их с Омегой — то только в бездну — туда, куда стремился сам. Что Копиа мог противопоставить этому стремлению? — Я знаю, — неуверенно начал он, — что сытому голодного не понять. И ты, может быть, удивишься, но я тоже иногда не понимаю, зачем это все. Особенно когда мне кажется, что моя жизнь превращается в бессмысленную комедию. Что я просто клоун, которого скоро отправят в утиль. Иногда у меня тоже бывает… как тогда, когда я стоял под дулом пистолета… желание просто прекратить все. Одним махом. Он сглотнул и перевел дыхание, замечая, что Терцо внимательно смотрит на него краем своего белого глаза. — И кажется, что в твоей жизни действительно ничего не осталось, — продолжал он. -Онавсе разрушила… Я даже не буду спорить. Это так. И как будто нет отправной точки, чтобы можно было двигаться дальше. Да и непонятно, куда. Ведь все, что раньше было важно, составляло суть жизни, отняли… — На глаза Копиа набежали слезы. — Я просто хотел сказать, что был бы рад, если бы ты остался. Вот и все. — Он встал, окончательно растерявшись, запутавшись в чувствах, которые метались внутри. — Я знаю, это мало, наверное, это вообще ничего не значит… Но я хотел бы, чтобы ты был здесь и дальше. С тобой трудно, это факт, но тем не менее… — он развел руками. — Вот. Как нелепо было все, что он сказал! В смущении он схватил со стола свой стакан и понес его к раковине. Он даже не решился бросить взгляд на Терцо: и так знал, что тот хмурит угрюмое лицо, как всегда недовольный этой сбивчивой речью. Копиа сделал несколько шагов к раковине и оперся рукой о ее край, сгорая от стыда. Он наговорил лишнего? Он все окончательно испортил? — Эй, — внезапно проронил Терцо. Копиа замер, не осмеливаясь вздохнуть. Он слышал только, как Третий медленно поднимается из-за стола. — Альфа решил мне помочь и умер, — услышал он. — Не хотелось бы, чтобы и ты умер, крысенок. Копиа медленно повернулся и наконец решился поднять взгляд. Терцо смотрел на него с каким-то новым выражением. — Если хочешь, уходи, — сказал он. — Тебе не обязательно оставаться здесь, со мной, до конца. Сделай себе алиби, уезжай кутить в Вегас. Если что, я скажу, что сам залез в твою комнату. Так ведь и было. Копиа, конечно, понимал, что ему предлагают. Бежать с корабля. Оправдать свое прозвище. Спасти свою жизнь, пока Третий сжигает все дотла вместе с самим собой. Спрятаться от проблем, как, впрочем, и всегда. Разум говорил, что это и есть самое верное решение. Терцо был наполовину безумен, и рано или поздно, с Копиа или без него, добился бы своей цели. Копиа мог не рисковать собой и выйти из этой убийственной игры, где один безумец пытался избавить мир от другого. Он был слишком нормален для этого. Слишком… в порядке? А потом он вспомнил красные ссадины на запястьях Терцо. Ту комнату в глубине каземата, где все было увешано цепями. Тот угол с тряпьем, стул напротив. То отчаяние, то чувство отнятой надежды, которое он испытал, пробыв у этой стены всего лишь несколько минут. То, что он увидел в этом подвале, он не мог забыть. Не смог бы вырвать из памяти, даже если бы решил сбежать. — Я… не могу, — прошептал он, глядя в пол. Потом поставил стакан в раковину и быстро вышел из кухни.