Одна ночь

      Одиннадцать ударов. Из тех, что удалось сосчитать. Голова глухо ударялась о стену и ненадолго останавливалась, слышались всхлипы и скрежет ногтей по холодной каменной плитке.       Юноша прокрался в библиотеку и замер у одного из резных стеллажей, от пола до потолка заполненных дорогими книгами. Потерев обжигаемые утратой глаза, затаил дыхание: больше всего на свете сейчас он боялся потревожить мать. Но игнорировать этот пугающий стук он не мог. Взгляд скользнул по залу в поисках… Нашёл.       Милинор сидела именно там, где он ожидал — под строгим семейным портретом. Чопорные высокие эльфы, взирающие на библиотеку со стены сверху вниз, теперь казались задумчивыми и опечаленными, словно они знали, что всё случится сегодня. Знали, но не могли сказать.       Особенно понимающим всю тяжесть произошедшего выглядел отец. Написанный маслом Корелас уводил глаза куда-то вверх, на верхние полки шкафов, старался выглядеть непоколебимым, нетронутым… «Все испытания должно принимать с честью, без страха. Совершенство не терпит трусов», — губы его не шевелились, но он словно напоминал об этом, глядя с картины.       Двенадцатый удар. Милинор стиснула зубы и тихо завыла. Всегда идеально собранные серебристые волосы сейчас были распущены, растрепаны, свисали на осунувшееся лицо и больше напоминали паклю. Черное, расшитое золотыми нитями платье измялось и запачкалось, и от привычного образа уверенной, состоятельной, идеальной во всем мерки не осталось и следа.       — Матушка… — тихонько позвал юноша, мелкими шажками подходя ближе. Где-то глубоко в душе он надеялся, что Милинор его не услышит. Или сделает вид, что не услышала. Или, быть может, отмахнется, требуя оставить её наедине со своим горем. Но заостренные ушки вздрогнули, и голова Милинор тут же развернулась в сторону сына.       — Киренар, — сурово, в привычной для себя манере обратилась она, метнув через плечо безумный взгляд. Но тут же добавила чуть мягче: — Рене…       — Не нужно так делать, — собрав всю ту смелость, что была внутри, Киренар подошел ближе и присел напротив матери. — Твоя голова…       Милинор пропустила слова сына мимо ушей. Пожав плечами, смахнула волосы с лица и вдруг оскалилась:       — Моя голова в порядке. Я буду в порядке, чтобы они заплатили… Все они. Все до единого!.. Их всех найдут… — Киренар попытался взять мать за руки, но она одернула их, словно от огня. — Каждого заставят заплатить.       — Тебе нужно поспать. Сорелиан сказал, что если долго не спать, то можно сойти с ума.       Внезапно Милинор так громко рассмеялась, что Киренар чуть не отпрянул от испуга.       — А он только и ждёт этого, я права? Конечно, конечно… А ему есть дело до того, что его брата убили? Или ему как обычно плевать?       — Мама, не надо, — попросил юноша, опуская голову.       — Ему всегда было плевать… Если бы не Корелас, он бы давно нарвался! Сколько раз он ходил по краю… Рене, твой дядя не знает, что такое честь настоящего альтмера…       Киренар не знал, что ответить, а потому просто сидел, глядя в пол. Вероятно, не стоило отвлекать мать, не стоило лезть не в свое дело. Хотя, почему не в своё? Разве смерть родного отца его не касается? Разве их с матерью горе не общее?       И все-таки Рене не должен был показывать слабость. Его всегда учили, что так не достичь Алаксона. Совершенный альтмер принимает все и преодолевает трудности, не опускает руки и не позволяет никому и ничему сломать себя. Настоящий альтмер силён духом и телом, ничего не боится…       Милинор не выглядела стойкой. Она не справлялась с тем, что случилось. Прошло три дня, а она всё никак не могла взять себя в руки. Закрылась, спряталась ото всех, лишь бы никто не видел, что ей больно. Плакала в одиночестве, потому что каждый раз начинала злиться на всех вокруг и в первую очередь на саму себя, если кто-то указывал ей на эту слабость.       Киренару нельзя было плакать. Глаза болели, порой даже чуть намокали, но плакать было нельзя. Милинор была женщиной, её можно было понять, но Рене был не так воспитан. Отец бы никогда не одобрил его слёз, да и мать тоже. Рене знал, что его будет ждать наказание, если он позволит себе быть слабым.       — Спать… Как я могу спать, когда эти сволочи, грязные эфемы, предатели апраксы шляются по нашим улицам, едят нашу пищу, ходят по нашей земле?! — цедила Милинор сквозь зубы. — Будь проклят тот день, когда они ступили на острова. Будь проклят…       Киренар знал, что матери не следовало этого говорить. Ему вовсе не нельзя было знать о том, из-за чего был убит его отец, какой работой Корелас занимался, будучи талморским атташе. Но этот «строжайший секрет» уже был случайно раскрыт в их семье и, вероятно, за её пределами в тоже. Иначе бы отец был ещё жив.       — Они думают, мы не знаем… Но Талмор всё знает! Имперские ублюдки…       Нужно было уходить. Киренар ощущал всем телом невыносимое желание сбежать от матери, оставить её наедине со своей ненавистью к имперским шпионам, что орудуют в Алиноре. Пока Милинор бормотала проклятия, юноша попытался медленно подняться на ноги.       — Мы отомстим… Рене, — испепеляющий взгляд матери приковал Киренара к месту. — Они заплатят.       — Да, матушка…       — Ты отомстишь за отца. Ты слышишь? Они забрали Кореласа у нас. У тебя.       Глаза снова начало жечь, и Киренар ненадолго перестал моргать, сжал кулаки. Всё тело вытянулось струной: «Не плачь, терпи».       — Ты обязан их истребить, Рене. Эта проказа… Пока эфемы ходят по этой земле, мы не очистимся. Однажды они все узнают своё место.       Киренар на мгновение зажмурился, но тут же распахнул глаза и поднял голову к портрету, надеясь, что мать не заметила блеснувшую на светлых ресницах слезинку. Но Милинор и не собиралась всматриваться, ей нужно было лишь услышать ответ на свои слова. Внезапно схватив сына за голову, заставила смотреть на себя:       — Поклянись. Рене, поклянись мне. Ты продолжишь то, что он не закончил.       — Я…       — Четко и ясно, Киренар! — прикрикнула она. — Четко. Ты не опозоришь отца, так ведь?       — Не посмею… — выдавил из себя Рене, борясь с дрожью в голосе.       — Тогда поклянись.       Она не требовала ничего нового, ничего того, к чему Киренара бы не готовили. Корелас давно решил, какой будет судьба его единственного наследника. Но отчего-то у Рене похолодели руки, а сердце больно сжалось.       — Я клянусь, мама. Обещаю.