i bet

Что есть честь, если проклятие вечной жизни отравляет кровь? Маленькое существо взвизгивает, стоит лишь снять шлем. Путешественница плохо скрывает испуг; янтарные глаза наполняет отвращение. Маска щелкает, возвращаясь на место; черная пелена скрывает гниение плоти. Жалость унижает и уничтожает. Капитано уже давно не использует старое имя; знает, что недостоин носить легендарное звание. Он не защитил Каэнри’ах, он не защитил Натлан, и в наказание время по капле забирает остатки человечности; те, которые не унесла вечная война. Капитано лишь тень собственной мощи. Жалкий призрак, про которого все еще слагают сказки. Может, поэтому не так уж и плохо будет умереть вместо Мавуики; он знает, что небеса скоро попросят восстановить баланс и он не позволит, чтобы она вспыхнула, как пламя. Про это тоже напишут рассказ или стих. Воин, наследие которого сказка, а не победа — неудачник. … Пустая комната еще недавно полнилась предметами, каждый шкаф и каждая полка, заставленный сувенирами, подарками и изображениями. Капитано знает, чем Мавуика пожертвовала и что обратила в пепел; даже мертвые, воспоминания колются, режутся, болят. Жаль только, что невзаимные. Время и место одинаковые; и трагедия тоже, но архонт не помнит, как она и Капитано повстречались в первый раз. И не потому что мужчина надел шлем, а потому что Мавуика планировала собственную смерть и мало на что обращала внимание. Но это и к лучшему, что девушка не помнит, не ведает и не знает, какими влюбленными глазами он провожал каждый удар, который она наносила. Она несла в себе пламя, которое он мечтал ощутить на себе. Желание исполнилось только спустя пятьсот лет; ладонь неуверенно поглаживает скрытый доспехами ожог. Кулак Мавуики целился прямо в грудь, место, которая она, помимо чести, и так веками занимала. Сердце уже давно не бьется, давно выпало сквозь пространство между ребрами, и если бы не долг, Капитано давно бы развалился на кости. Мужчина двигается тихо, но Мавуика узнает шаги. В груди болит, так болит; все, что было, все, что есть, и все, что могло бы быть. — Уйди, — шепчет архонт; не плачет, но грустит. Опять готовится к смерти, опять смотрит в окно, где засыпает в безопасности Натлан, опять обнимает себя за плечи и опять кажется бесконечно одинокой. Но сильной, такой невероятно сильной. Мавуика разломила собственную жизнь на части; он видел, как она вошла в похоронный костер, и как языки пламени устремились в черное небо. Он слышал, как кричал маленький ребенок, как молилась женщина и как рыдал мужчина; как стонал и задыхался от горечи целый континент. — Уйди, — повторяет девушка короткий приказ. — Я не позволю, чтобы ты умерла, — обещает мужчина и делает шаг, про который мечтал не один век; он бредил про рыжие, обжигающие на ощупь пряди самыми темными, самыми холодными зимними ночами. Каждый солдат такой. Неважно, офицер и генерал. Каждый кого-то желает, каждый про кого-то мечтает, иначе для чего еще обнажать сталь и проливать кровь? Мавуика не вздрагивает; позволяет, чтобы он пропустил ладонь через огненные кудри. Ладонь движется медленно, осторожно. Раскаленное, шелковое золото нагревает сталь перчатки; он все равно не чувствует боли, и распутывает пальцами крохотные узелки. — И кто тогда спасет Натлан? — тихо спрашивает девушка. — Цена сделки — жизнь. Я предложу собственную, — раскрывает мужчина собственный план. Мавуика разворачивается; не верит или не желает верить, и теплые глаза переливаются огнями. Капитано смотрит в вулканное жерло; Капитано не против сорваться, переступить через край, лишь бы лава ощущалась так, как дрожащие уста девушки. — Не… Но протест придушивает объятие. Мужчина забывает о чести; мужчина прячет лицо Мавуики в собственной груди и опускает подбородок на рыжий затылок. Она пахнет не пожарами, не так, как он представлял, а сандаловыми свечами и кофейными зернами. Но лицо давно заменяет череп, а тело — скелет… Плоти уже нет, но желание остается; желание мучает, выворачивает пустые, голые кости невозможными, неосуществимыми и порочными идеями. — Руки, которые держат тебя, пролили столько крови, что хватит и на океан, — вздыхает Капитано. Он не знает, кого в действительности убеждает. — Это заслуживает смерти. — Но они держат меня, разве нет? — Мавуика отстраняется лишь на дюйм и лишь для того, чтобы взглянуть на черный шлем. — Ты поступаешь зло. Капитано издаёт вопросительный звук; ладони ложатся на щеки девушки. — Я надеялась, что во второй раз мне нечего будет терять, — отворачивается Мавуика. Она сдерживает всхлип; не из-за того, что грядет, а из-за того, что было. Гаснут поминальные свечи, занимающие широкий стол; все, кроме одной.